Наследник

      Горячо, всё тело, кажется, объято пламенем — нежные руки матери-смерти с тонкими костяшками не кажутся больше холодными, и Кэйа сворачивается в них, словно маленький, словно ещё не родился, не познал всепоглощающей радости и убийственного отчаяния. Правой стороны тела как будто вовсе нет, лишь сгусток лавы, стекающий вниз по влажным простыням, плечо то немеет, то простреливает болью, которую Кэйе не с чем сравнить, может, лишь с касанием вечности, с падением неба, с разорванным сердцем. Своим ли, чужим? Перед глазами лишь пустота, только слёзы стекают по щекам, неприятно щекочут уши, но — ни звука. Рот открывается беззвучно, истерика, лишённая даже сознания, боль в очищенном от шелухи виде, белый сменяется чёрным перед глазами, иногда красный, но красный — страшно, красный — самое близкое, что можно придумать.       Джинн говорит с ним аккуратно, стараясь угадать вопрос по застывшему взгляду, не требуя ответа, магистр Варка заходит каждый раз на закате, пытается подбодрить, как делает это всегда, но получается неуклюже, грубым швом по открытой ране, вырезать бы, да только углубишься в кровоточащую плоть. Дилюк ушёл. Кэйа пытается отвернуться, чтобы подруга не увидела слёз, сохранить себе хоть каплю достоинства, но даже мышцы предают. Девушка вытирает слёзы большим пальцем, сама, кажется, чуть не плачет, тянется, чтобы аккуратно обнять, отнимая руки в последний момент, когда он теряет сознание от прикосновения. Одиночество среди друзей, в толпе — самое горькое, что может почувствовать человеческая душа, даже если это душа грешника, живущего недостойной света жизнью.       Барбара приходит со старшими целителями, учится на нём, хмурится и закусывает верхнюю губу, слушая наставления, смотрит в глаза, без слов обещая, что всё будет хорошо, голос мягкий, наставления текут нежной музыкой. Наставница поправляет руку девочки, Кэйа вздрагивает от очередной волны убийственной боли, но губы сами собой складываются в улыбку — он уже и так наворотил дел, не нужно расстраивать ещё кого-то.       Это Джинн нашла его — грустное совпадение, что именно она возвращалась домой, проведав сестру в соборе, когда полоска воды у ног статуи окрасилась алым. Она спрашивала потом, зачем он забрался туда, почему не пошёл сразу к целителям, но что Кэйа мог ответить? Потому что не был уверен, заслуживает ли спасения, потому что так звёзды казались ближе, а влезть на крышу собора, туда, где он любит проводить время сейчас, не хватило бы жизни? Он не знает, благодарен ли, смирившийся со смертью, обрадованный ею, потому что жизнь теперь не казалась чем-то важным.       Повторять заново весь путь рыцаря за месяц из-за серьёзности травмы, полностью переворачивая свой стиль боя. Раньше он дрался как рыцарь, сейчас же в мозгу всплывают другие движения, другой стиль, другой даже хват меча, рывок — насколько он может, всего один шаг за спину, совсем без применения магии, что вы, сэр, ловкость ног и никакого мошенничества. Мальчишка из гильдии смотрел на его тренировки около недели, потом подошёл, попросил научить. Кэйа тогда подумал, что жалко будет, если стиль пропадёт после его смерти. В том, что она наступит скоро, он даже не сомневался.       Умереть хотелось, кажется, сильнее с каждым днём, но закончить всё это нет сил или, быть может, храбрости. Кэйа ненавидит себя за слабость, бьёт по рукам, плечам, шее, кусает пальцы до красных точек и выдранных кусков кожи, шрамы на костяшках под тонкой тканью перчаток преют и чешутся, с этим не пойдёшь к целителям, не вызывая вопросов, да и… Он не хотел. Мальчишка ещё, Кэйа воспринимал это как наказание, как то, чего он заслуживает, то, что было предписано ему судьбой. Зачем он дожил до этого момента, зачем мастер Крепус подобрал его, не оставил умирать от холода в последнюю ночь осени? День второго рождения юноша проклинал всем сердцем. Как проклинал сам факт своего появления на свет, далёкую пропащую родину и Селестию, что признала его своим, забрав абсолютно всё. Если бы не вирус, они бы с Дилюком даже не встретились, не пересеклись бы во времени, разминувшись на века. Возможно, он остался бы здесь. Возможно, никто бы в тот день не умер. Алкоголь поджигает нервы, туманит голову, высвобождает запертые эмоции. Это опасно для остатков его гордости, но как же легко заснуть после пары бутылок! Без кошмаров, без тревог, только глаза утром красные, а на теле синяки, причины которым не отыскать на цветочных полях его памяти — затерялись в зарослях асфодели, в аромате базилика, в цвете хризантем. Паучьи лилии тянут свои тонкие лапки к рассудку, прорастают корнями сквозь здравомыслие, подавляют желание жить, и без того слабое.       О этот месяц, когда он достиг своего пика, просто не поднимаясь с кровати, лениво проходясь пальцами по шраму, поглощённый кошмарами и ненавистью после ухода магистра и многих, многих людей, которым было хоть сколько-то не плевать на него. В этот раз ангелом стала Аделинда. — Мастер Крепус спас нас троих не для того, чтобы ты пропадал, — улыбается она, заставляя его поесть после двухнедельной голодовки. Он не может, челюсти сводит, желудок болит, громко заявляя о своём недовольстве, но девушка, заменившая старшую сестру, всё не уходит. Эльзер приходит намного реже, проводит лекции о вреде алкоголя, — ирония в чистейшем виде, — потом, когда у Кэйи появляются силы, предлагает выучиться на сомелье. Навык не пригодился, но и не забылся сейчас, спустя несколько лет. Джинн зовёт на тренировку. Приехавшая из Сумеру Лиза меряет его взглядом с оттенком удивления, как будто ожидала увидеть кого-то другого, вовсе не его, не таким, какой он есть. Альбедо касается рукава — им нужно кое-что обсудить, это важно. Кли глушит рыбу, так что Кэйа составляет свод правил.       Для идиллии не хватает единственного кусочка, о котором Кэйа старается не думать. Он приходит раз в неделю на могилу человека, спасшего его жизнь, и просит прощения: это он не успел вовремя, это его вина, это из-за него Дилюк ушёл. Так комфортно тонуть в делах и других людях в другое время, но здесь можно заново открыть собственную забытую душу, больную, собственными руками доведённую до отчаяния. Чужой глаз бога лежит под подушкой, он угловатый, крылышки режут пальцы, если схватиться с достаточной силой. Сил у Кэйи нет, но на оправе всё равно следы крови. Глаз не греет почти физически, пульсирует только, как будто живой, как будто настоящий глаз, вынутый из глазницы. Сердце останавливается каждый раз, когда его ровный красно-оранжевый свет начинает мигать. Это всегда случается по ночам, каждый чёртов раз, и Кэйа просыпается, сидит по нескольку часов, баюкая в руках мигающую стекляшку, будто это может как-то помочь, будто он может переместиться туда прямо сейчас, во второй раз успеть спасти дорогого человека, вымолить прощение, если очень повезёт. Когда глаз тухнет, Кэйа тухнет вместе с ним.       Это снова Джинн, кажется, ей на роду написано находить его в такие моменты, уже пересёкшего грань между жизнью и Бездной. Запястье разворочено крыльями оправы, не чужого — своего собственного, наверное, не будь у него этой болезненной одержимости, не будь этого символизма, который он почему-то видел там, где явно не стоило, у неё не было бы шансов успеть, ведь меч стоял в метре, а лёд всегда был послушен. Ветер носил одуванчики по комнате, когда Кэйа открыл глаза, получив пощёчину в тот же миг. Подруга и с недавних пор начальница говорит долго, громко, почти крича, а он не может ответить, только сидит, опустив голову, которую просто нет права поднять, срывается в какой-то момент, что Дилюк мёртв, так зачем ему теперь… — О чём ты? — спрашивает она озадаченно и поражённо, кивая на глаз бога на подушке, сияющий, кажется, даже ярче, чем раньше. Было ли это помутнение, плохой сон или что угодно другое, теперь это уже не важно. Кэйа прижимает его к груди, застывая так на долгие часы, только глаз мигает синим в полутьме за задёрнутыми шторами.       Три года он учится жить без Дилюка и без родительской фигуры рядом. Три года, где его костылями были другие, кому он, оказывается, не был безразличен, три года, когда он знакомится с безбашенной пираткой и хмурой монашкой, когда прячется от гнева начальницы в лаборатории друга, знающего про его прошлое, когда красный камень продолжает гореть, успокаивая, что пускай не здесь, пускай не с ним, пускай, быть может, не счастлив, но жив. Три года, когда он заново постигает людей, меняет себя так, как хотел бы, становясь тем, кем бы он лет в десять восхитился. Спустя три этих года Дилюк возвращается, уставший, презирающий, почти не помнящий Кэйю из-за утраты Глаза Бога, но целый, живой, с потемневшей аурой, закалённый, такой любимый…       Кап. Через время ещё один. Это раздражает нервы, хотя Кэйа ещё не до конца пришёл в себя, наполовину в том состоянии, которое заменяет ему сон. Сейчас это больше похоже на транс, когда ты заперт в собственном теле, не видя, но прекрасно слыша и ощущая происходящее. Капли приближаются. Против воли вспоминает сказка из детства, той его части, что прошла в доме Рагнвиндров, про Дженни, живущую в зелёном иле Сидрового озера у самых берегов, про её дочерей, умеющих превращаться из милых девочек в злобных демонесс за секунды. И то, что вся эта замечательная семейка предпочитала мясо непослушных детей. Считается ли он, сбежавший из разрушенного, умирающего дома, непослушным?       Бредни. Это не может быть забытая речная богиня Мондштата, превращённая веками забвения в детскую пугалку, но что-то неслышно приближается к нему, позволяя каплям падать на пол. Страх липкий, беспомощный, похожий, наверное, на то, что испытывают при сонных параличах. Невозможность даже открыть глаза, чёрт возьми, увидеть угрозу, обдумать, как защитить себя. Почему-то в памяти всплывает тот момент, когда взгляд Дилюка прожигал спину, в тот момент почти злобный и подозрительный, вот только… с чего бы? Он ждал презрения три года, боялся его, но так и не получил. Только грусть и смущение.       Вдохнуть. Выдохнуть. Сесть на кровати. Барьер сломлен, а ответ на все вопросы пугает до неприятного холодка — всё это были не его мысли, не его чувства, предсказуемо и так непривычно страшно. Когда на него накатывало там, дома, можно было пойти в собор, сидеть там несколько часов, слушая песнопения в полудрёме. Конечно, ни в какое всемогущество архонта он не верил, но сама атмосфера, пропитанная надеждой и защитой, как руки матери, успокаивала. Кэйа поджал под себя ноги и сел на кровати, откинувшись на подушку. Не было сил, кажется, даже на дыхание, безумно хотелось сладкого, но всё, что могло быть ему тут доступно из содержащего сахар — вино, и то далеко не факт, а учитывая, когда он вообще ел в последний раз, странно, как живот ещё не свело. Ещё одна аномалия Бездны? Пальцы кажутся чуть-чуть тоньше, чем три дня назад. Есть ли шанс, что со временем и он превратится в подобие мага Бездны, Крио Вестника или похожего монстра? Что же, если изменения станут так заметны, что игнорировать их будет попросту глупо, то меч всё ещё под рукой, как и шея.       Выходить в коридор сложно, приходится задумываться о каждом шаге. Ноги будто налились свинцом, самым тяжёлым его сплавом, колени болят — внизу прицепили по паре гирь, которые он не может видеть, это даже не кажется метафорой. Дворец бесконечен, как бесконечна фантазия пятисотлетних, это наверняка не так, физика не позволит, но кто знает, видит ли он то, что хочет сам, или то, что выбрали за него. Быть может, он бродил тут кругами всё это время… А ещё они смотрят, Кэйа уверен, что если прямо сейчас сорвётся с какой-нибудь колонны, то на следующее утро проснётся на абсолютно сухих и белых простынях, как будто ничего и не было. Бездна подмигнула тысячей глаз с каким-то жутким кокетством, Кэйа обворожительно улыбнулся в ответ. Во рту неприятный привкус, как будто вчера он выпил один из погребов винодельни, а потом закусил опарышами.       Идти сил почти нет, но садиться здесь явно не стоит — пол ледяной, Кэйе есть с чем сравнивать, залы, коридоры и стили сменяют друг друга, вокруг так темно, что хочется закрыть уже другой глаз. От резкой смены угла зрения кружится голова и немного тошнит, в освещённой хоть как-то комнате это ощущалось не так сильно. Он останавливается — трещины в стене разошлись идеальной паутинкой, как от удара кулаком. С какой же силой и кто ударил несколько веков назад цельнокаменную колонну?       Звук такой резкий, что в первую секунду закладывает уши, вынуждая опуститься на колени, зажав уши руками, перед глазами взрываются звёзды далёких галактик, белые, синие, красные, до безумия горячие, но затем звук стихает, становится более узнаваемым. Смех. Детский, мать его, смех, такой солнечный, что ему не может быть места здесь, в этой вязкой тьме. — Кэйа-гэгэ! — он чуть не падает в обморок, мгновенно поднимаясь на ноги, чуть не теряя сознание. Голос отражается пугающим эхом, но он не потусторонний, такой живой-живой здесь и сейчас, пропитанный огнём, дымом и солнцем. Чуждый всему здесь, даже ему. — Кли? — нет-нет-нет, что бы ей тут делать? История мальчика, упавшего в Бездну, не должна была повториться, только не с ней, пожалуйста! Она выживет, даже будет в порядке, но Кэйа просто не хочет всего этого, не может терпеть чужие слёзы. Может, это не она? Пожалуйста, может это быть не она? — Кэйа-гэгэ, поймай меня! — из-за ближайшей колонны, колени подгибаются в отчаянно броске, но там лишь тьма, густая и мягкая, как будто матовая. — Не слишком ли вы взрослая для этого, юная леди? — смех чуть дальше, но нет сил снова встать, колени скользят до жжения по гладкому камню, вынуждая опускаться на четвереньки, как собака. — Не думаю, — голос другой, старше, грубее, но всё ещё высокий и почти родной по многим причинам. — Альбедо? Она тут с тобой? — «какого борея ты притащил её сюда», хочет спросить Кэйа, «почему вы оба тут», «как вы попали в Бездну, можете ли выбраться». В горле сухой ком, мешает слишком сильно, не сглотнуть, не произнести хоть слово. — Прости, подумал, нам стоило бы навестить вас, дорогой принц.       Последнее… звучит чужеродно. Альбедо не стал бы, о нет, только не воспитанник Рейндоттир. Но это их голоса, не гулким эхом под потолком, а родные, тёплые, тут рядом, почти над головой, Кэйа, кажется, даже видит свечение алого и жёлтого, пламя костра и кор ляпис высочайшего качества. Запах мела, забивающий нос — так пахнет в лаборатории, когда он прячется там от Джинн, параллельно читая отчёты, так пахнет от цветков, которые появляются под ногами и поднимают тебя вверх, если это необходимо, этот запах — союзник всегда, он не навредит. — Твои исследования… — Сахароза обещала присмотреть за лабораторией, пока мы здесь. Стоило ли мне предупредить?       Кэйа только фыркает. Стук шагов по полу, который он слышит каждый день в ордене, Кли бежит сейчас куда-то вдаль, заклёпки на её ранце звякают друг о друга, а вот другой звук — так бьётся при ходьбе о металлические вставки плаща Киноварное веретено. — Куда вы? — ответа нет, только зов Кли эхом меж колонн-великанш. — Подождите! Альбедо!       Ответа нет, они просто как будто испарились. Кэйа смотрит на своё отражение в глубине чёрного камня — убил бы из жалости, жаль, не дадут. За спиной мелькает красное — неправильный цвет, цвет тепла и ярости, цвет огня и крови. В животе внезапно урчит от голода, возможно, стоит найти мальчишку, только Кэйа совершенно этого не хочет, слишком уж дорога иллюзия свободы. Зовёт Альбедо ещё несколько раз, кажется, однажды он даже отвечает, говорит, нужно уложить Кли спать, но они ещё вернутся.       Идти дальше так выматывает, жизнь будто вытекает с каждым шагом из невидимых дыр в теле, звёзд — прорех в ночном небе, которых тут не видно, они слишком далеко внизу. Впереди, кажется, обрыв, но там пусто, нет ни крови, ни тел, ни смрада гниения, видимо, это совершенно другое место, хотя двигался в том же направлении, если, конечно, память не подвела. Как давно он вообще идёт? Куда? Зачем? — Добегался? — Итэр насмешлив, когда без изящества плюхается рядом. — Всё равно ведь выйти не получится, сам знаешь. Я понимаю стремление продержаться подольше или потянуть время, но ты просто сам изматываешь себя, понимаешь? Это просто глупо, если подумать, а ты ведь не глупец, Кэйа? — Глупец, — трёт и без того красные от напряжения глаза, от напора они чешутся только сильнее, не давая остановиться. — Должен же у меня оставаться способ протеста, а? — Подход хорошего политика, — кивает Итэр, — только его задачи отличаются от наших, сравнение так себе. Мы больше похожи на, я думаю, смесь тюремщиков с докторами? — Ты у меня спрашиваешь? — Кэйа заливисто смеётся, звук прыгает от одной каменной горгульи к другой, только веселье сейчас совершенно не чувствуется, лишь всепоглощающая усталость. — С такими вопросами к блондиночке.       Итэр выдыхает почти нарочито громко, недовольство на его лице можно разглядеть даже с закрытыми глазами. Кэйа его тяготит, кажется, самим фактом своего существования, хотя ещё при прошлом пробуждении — Кэйа опасается говорить «вчера», он не знает, боится узнавать, спрашивать, почему никто не приходит, почему он сам не может справиться, почему — был вполне дружелюбен и мил, ну, за исключением пары весьма спорных моментов. Грустно, когда чьи-то цели противоречат твоим, ещё грустнее, когда твоя цель — жить. — Ты же понимаешь, что пленников надо кормить, да? — спрашивает чисто на всякий случай, ну вдруг. — Иначе своего короля вы получите исключительно в мёртвом виде. — Я слышал, люди могут протянуть без еды достаточно долго, если будут поменьше бегать по тёмным закоулкам. — А я слышал, что Селестия завтра упадёт. — Это уже от вас зависит, Ваше Высочество.       Кэйа ненавидит этот разговор, ненавидит это место, которое когда-то безусловно любил, ненавидит их обоих и каждого мага Бездны, который в теории мог пролетать тут. Они его не слушаются, успел уже попробовать, но стараются угодить. Языковой барьер мешает — их деформированные глотки издают что-то между песней, мурлыканьем и карканьем, Итэр общается с ними короткими жестами, понятными, но для Кэйи совершенно бесполезными. Еду приносят через какой-то промежуток времени, грубую подделку на Pile 'Em Up, по вкусу напоминающую больше бумагу, нежели то вкуснейшее мясо с сыром. Кэйа съедает подношение, сидя в кровати. Простыня сбилась, так всегда бывает, когда ему снятся кошмары, но с недавнего времени он не помнит снов, хотя, если подумать логически, там наверняка самые старые, связанные с семьёй и тем, что произошло с его страной потом. Не хочется думать о том, что было бы, окажись он старшим ребёнком… Бедняжка Нира. У него есть понимание, что он не один, а что было у неё?       Сон урывками, короткий и беспокойный, Кэйа видит в причудливом отражении, как глубоки тени под его глазами, как становятся чётче провалы между рёбрами, проходится прохладной ладонью по шрамам раз за разом — теперь это единственное, что связывает его не только с Дилюком, но и с Мондштатом, с поверхностью далеко внизу. Он слышит Кли ещё пару раз, но она расплывается туманной дымкой над поверхностью озера, стоит заметить краем глаза алый цвет. Лишь однажды он видит её, касается плеча, сплетённого из водных капель, девочка оборачивается, но лица на ней нет, лишь белизна чистого лица, оставленного художником. Альбедо сказал, что не успел его нарисовать, Кли спросила, кажется ли она братику Кэйе красивой сейчас… Кли бы никогда не спросила, красива ли она, — Кэйю пугает то, что это единственная неувязка, замеченная им в происходящем.       Мимо проходят Бэй Доу с Синь Янь, гитара подпрыгивает на плече, острые её грани отливают крашенным металлом, пение Барбары отчётливое и звучное, из колыбельной в погребальное песнопение и обратно. Тень с высокой короной, сигаретный дым, стук каблуков — но она не издаёт ни звука. Так просто ловить себя на мысли, что Эолы, которая только что сидела рядом и жаловалась на вино, поданное Чарльзом слишком тёплым, на самом деле здесь нет, он один, а всё это — влияние бездны или же собственного разума? Нет сил выходить из комнаты, но так необходимо, так хочется вернуться туда, к свету, который ослепит в первый момент, к ветру, от которого трескаются губы, к яду, от которого уже зависимость.       Ямы с останками экспедиции он больше не видел, хотя пытался найти, чтобы забрать их мечи, отдать родным. Неизвестность всегда пугает, старшая, худшая сестра отчаяния, мудрости и скорби. Ванны тоже нигде нет, это неприятно, но не смертельно для него, не раз бывавшего в длительных экспедициях, там, правда, всегда попадались ручьи или речки, да хоть озёра с застоявшейся водой, которой можно было омыть хоть лицо, если повезёт, то выловить парочку рыб, а однажды попалась чаша работы Сумеру, интересно, не выкинула ли её Роза. Кэйа касается подбородка с опаской. Щетины нет, ногти тоже не выросли, как будто он застрял во времени, а ведь на поверхности уже щеголял бы аккуратной бородкой, быть может, даже оставил бы, если задумываться, смотрится даже неплохо. Старит, правда, но впереди ещё вся жизнь, если он сможет выйти отсюда. Когда.       Кажется, он постоянно ходит по одному огромному кругу, только всё меняется — колонны, мозаики, пол, иногда освещённый изнутри сотней звёзд, дающих тусклый белый свет. Звёзды разлетаются, когда на них наступаешь, а потом им нужно несколько долгих минут, чтобы встать на место, они как светлячки плавают в толще свежего желе, вот только пол под ногами жёсткий, на ощупь холодный мёртвый камень. Жизнь ли это в его слоях или что-то, чего Кэйа пока не понимает? Он засматривается, откидывает голову, ударяясь затылком о стену, но боли нет, он словно разучился её чувствовать. История о мальчике, упавшем в Бездну — он прекрасно знает её, полную преград и героических для ребёнка свершений, только он — взрослый, забредший в Неверленд, ему нет тут места, но одновременно лишь для него оно тут истинно.       Итэр не отвечает на вопрос, сколько времени прошло. — Посчитай, это не так сложно, — потягивается, будто только что встал, зевает, трёт глаза, они слезятся совсем чуть-чуть, даже не краснея.       Он находит себя, соединяющим звёзды, вот лев, раскрывший пасть, вот одуванчик, уже белый, но братья и сёстры ещё не были разнесены ветром на множество миль, вот сова, смотрящая сквозь тебя. Память подводит, проваливается, будто пол под ногами, и это пугает слишком сильно. Он подвешен, как был подвешен Один на мировом древе, жаль, что мудрости здесь нет, лишь безумие, темнота и ожидание, долгое, бесплодное. Здесь нет самой концепции времени, богини-близнецы забыли про людей Каэнрии ещё сотни лет назад.       Вечность является к нему во снах, где молоко мешается с кровью, а земля соприкасается с небом. Он устал. Так пугающе, смертельно устал от всего, от тихого ворчания своих пушистых тюремщиков, от Итэра, который, кажется, утратил интерес, от того, что Дайнслейф не показывается вовсе. Нет сил сопротивляться безумию. — Кэйа? — он не откликается. В этот раз Люмин, да? Интересно, это его собственное воображение или замок так играет? За эти дни он дважды слышал Альбедо, трижды — Джинн, по паре незначительных раз а-Доу, Розу и Беннета, только Дилюка — ни разу. — Кэйа? Ты тут? — голос чуть ближе, теперь он почти осязаем. Юноша ласкает его ушами, втягивает в себя частичку чего-то родного. Он прикрывает глаза, рассматривая смесь белого с золотым, — вот ты где.       Грубые подушечки пальцев приподнимают подбородок, вынуждая раскрыть глаза так широко, что они начинают слезиться. Люмин кривит губы, будто не знает, как улыбнуться сейчас, как выразить всю эту радость, на щеках ямочки играют в прятки, а сама она дрожит так мелко, пряной смесью нетерпения со счастьем. — Люмин…       В её имени весь спектр, от бедра взволнованной нимфы до смутного вердигри, проходя полный круг. Она тут, осязаемая спустя вечность без прикосновений. Кэйа даже не понимал, как сильно ему их не хватает — вскользь по руке, хлопком по плечу, пускай даже правому, пальцами о пальцы в рукопожатии, спиной к спине в ожесточённой схватке. Она помогает подняться, смотрит как будто с облегчением, и Кэйа не может удержаться, чтобы не вплести пальцы в её короткие волосы. И это отталкивает. Есть что-то неправильное в этом ощущении, что-то чужое. — Как ты попала сюда? — он что-то упускает, что-то очень-очень важное сейчас, но если Люмин здесь, то он в безопасности, верно? Итэр не ранит сестру, чёрт, да он затеял всё это ради неё. — Через этажи Бездны, — именно то, о чём он подумал, — Дилюк ждёт у выхода, нам не стоит задерживаться. — Сколько я здесь? — молчание завесой, непрозрачным пологом. — Люмин, сколько? — Долго, — мнётся, теребит платье меж пальцев — старая привычка, Кэйа помнит её. — Дольше, чем мы бы хотели.       Кэйа сжимает её пальцы, тонкие и жёсткие, как будто вырезанные из белого камня. Они холоднее льда, а он знает в этом толк. Увлекает за собой, помогая подняться, ведёт быстро и аккуратно, давая время подумать. Дилюк пришёл. Этого следовало ожидать, Кэйа даже, можно сказать, ждал этого, но осознание, что это действительно произошло… Вызывает улыбку. Он обгоняет Люмин, уговаривая себя не бежать, идёт быстро, широкими шагами, сердце бьётся слишком быстро, до головокружения, дыхание сводит настолько, что он приоткрывает рот, но что-то не так. Направление не то.       Он привык доверять себе, и прямо сейчас внутренний компас бьёт тревогу, забытый, сломанный волной счастья. Оно вредно, оно убивает всё, что удерживает тебя, душит осторожность, топит предчувствия, монстр в солнечных оттенках и с самым мягким чревом. Кэйа устал. У него нет сил сопротивляться этой радости, есть только осколки безумия в глазах. Ещё вчера он, кажется, хотел жить. Сегодня слово «жизнь» утратило смысл. — Ещё далеко? — Люмин почти бежит за ним, улыбается, глаза блестят, будто от слёз. Всё ведь будет хорошо, правильно? Люмин перебрасывает косу на другое плечо мягким жестом, подталкивает его в спину, поторапливая. Каменные светлячки расступаются под его шагами, Бездна заинтересованно смотрит из пустых оконных рам, посмеивается одними глазами, шевелится, потягиваясь ленивой кошкой, наблюдая за последним своим сыном, что спешит вперёд, к неминуемому будущему. Из-за дверей, больших и тяжёлых, с росписью, где буквы складываются в цветы, а цветы — в строки, льётся тусклое белое свечение, как будто луна решила сойти с небес, последняя из трёх сестёр, плачущая пресными слезами. — Почти на месте.