Речи мертвеца
30 января 2021 г., 19:12
За всю зиму Келебримбор ни разу не проспал больше двух часов подряд, а если и проваливался вглубь сознания – беспокойно рухнув головой на сгиб локтей или неудачно прислонившись к дверному косяку, – не видел снов. Там была лишь беспроглядная темнота: разум хоть как-то пытался компенсировать неразбериху суетных дней, полных рунных заклинательных строк, песенного звона и веселых искр горна, в котором плавилась очередная заготовка.
Потом, когда не получалось – сотый, сто первый раз, – она летела на пол. Разбивалась на осколки, хрустела под ногами – тайну палантиров Феанаро унес с собой в Чертоги, чары простого поиска терялись в лесах ничейных земель, идеи сыпались в прах раньше, чем их успевали воплотить, – и Келебримбор натурально зверел, растирая сапогом осколки в пыль и силясь перебодать бесконечные мигрени.
Все потому что бродячий бард в конце осени принес добрую весть – увиденное им мастерское клеймо на вратах Валар забытой человеческой деревушки, – а с ней бессонницу. К началу весны Келебримбор понял, что теряет время: как только высохнут дороги, неуловимая тень прошлого окончательно затеряется в ничейных землях.
Хорошо, что в Эрегионе были мощенные камнем тракты. Вообще, для нужд торговли и гонцов, но Келебримбор едва не загнал скакуна, сам будто шпорами в виски – от воспоминаний, боли, радости, – гонимый вперед. Его приняли, как дорогого гостя – как обычно, – до тех лишь пор, пока не заикнулся о своей просьбе.
Никогда раньше он не слышал, как Нэрвен ранит, не достав клинка – одним голосом.
– Ты просишь меня найти убийцу моего брата?
– Я прошу тебя помочь найти моего отца.
От деда Келебримбору перепали лишь крохи гордыни, но и их хватило, чтобы наломать за свою жизнь много дров. Она это знала. И еще знала, что когда мастер пообещал любую цену – он правда готов был на все, и упасть на колени, и после, как все закончится, кровью выплатить долг за Финрода.
Молча Галадриэль поманила его за собой в сад. Мэллорны хранили эти земли от зимы – золотой туман холодил затылок, когда он склонился над пророческим зеркалом.
Жидкость из кувшина заклинательницы полилась черная и густая, как ежевичное вино. И на глади ее задрожала золотая, в тон тумана, рябь, а затем расплылась видениями – чередой перекрестков, заваленных снегами деревушек с прорехами дымящих труб, вывесками таверн и макушками недружелюбных чащ. Галадриэль сказала смотреть – Келебримбор смотрел, пока не угас последний мираж его надежды.
В качестве платы она захотела никогда более не видеть на своей земле отпрыска рода Феанора. И он уехал. Сразу – на север, отослав в Братство птицу, и у врат Мории его встретил отряд тех, кто вместе с ним не спал ночами, придумывая заклятья одно другого хитрее.
Келебримбор боялся, впервые за столько лет – безотчетно и глупо, как мальчишка. Неудачи, провала, ошибки, но он узнавал перекрестки, отраженные в зеркале, и трубы на крышах, и деревушки, и вывеску с вставшим на дыбы пони – и страх уступал место ужасу перед заветным часом.
В ту не деревню даже – село, – вело три дороги, остальное отгородили заборами от волков и лесной темени. Сначала Келебримбор хотел попросить друзей проследить за каждым путем, потому что упущенный шанс – ему казалось, – будет равноценен смерти, но то ли благородство в нем проснулось, то ли страх выжрал рассудок до капли, и спутники остались в соседнем селе коротать вечер за кувшином лучшего местного вина.
В конце концов, у отца должен был оставаться шанс избежать встречи, если он не захочет видеть сына.
Предателя.
Келебримбор соскочил с лошади, перехлестнул петлю узды через колышек коновязи. Рассеянно похлопал по взмыленной холке – куда дальше? – хотя ноги натужно, как против воли, тащили уже вперед. На него пялилась через забор какая-то девчонка в холщовом простеньком платьице, курица на ее руках гневно кудахтала, хлопая рябыми – перед глазами все заплыло от резкого хлопка, – крыльями. Кажется, он кивнул ребенку, а может, просто прошел мимо. Не запомнил.
Дверь была старая и рассохшаяся, в занозах, новенькие петли в бликах свежей смазки не скрипнули – особо отчетливо из-за густой тишины: ранний вечер. Трудяги еще работали, праздные гуляки уже успели набраться. Удачное время. Наверное.
Картинка шла пятнами – как сквозь призму витражной мозаики. Ярко-оранжевое стекло фонаря над барной стойкой, тусклая пыль на мутных слюдяных оконцах, скрипучие доски под вытертым, но чистым половичком под ногами.
Пустота и тишина. Келебримбор вздохнул, сбросил капюшон и шагнул навстречу призраку, за которым гонялся последние четыре месяца. Счастливец: тогда он позабыл лишь про сон.
А сейчас забыл про все, кроме отца.
***
Давным-давно мир для Куруфина был огромен, расчерчен линиями, точно военная карта. Там были леса с молочно-белым туманом, в котором нежданный гость обязательно сгинет, были суровые крепости с союзниками, которые медленно превращались в злейших врагов, были чудовища и долгие поля, были ветра Аглона, песни Нарготронда, холодная гладь озера Хелеворн и планы, бесконечная череда планов, связанных в сложную сеть: потянешь с одного края и где-то далеко, на другом краю карты должно зазвенеть. Теперь мир сузился, стал совсем маленьким, и вещи, наполняющие его, тоже стали меньше. Большие дела теперь делал кто-то другой, до Куруфина доносились только едва слышные отзвуки, похожие на отдалённое ворчание. Куда громче для него звучали скрип тележной оси, стук крынки с едой, которую ставят на стол, шёпот стылого ветра за спиной, вопли трактирщиков, причитание их жён и испуганные крики животных, почуявших чужака. Мир состоял из очень простых вещей. Мир стал крохотным, как местечко у очага в людской деревушке, куда набились местные выпивохи. Ближе к зиме, когда во влажном воздухе начинала звучать тонкая песня смерти, он старался найти какую-нибудь деревню и наняться работать за еду и кров. Где-то удавалось найти приют в кузнице, но чаще это были вдовы, у которых покосился забор или трактирщики, которым вечно не хватает лишних рук. Едва ли люди, жившие в этих местах, знали что-то о древних временах или о том, откуда они сами взялись в этих краях. Для них эльф был простым бродягой, отчего-то не желающим уходить к своим, а сами они - тихими жителями севера, зажигателями ламп, любителями уюта и эля. Для Куруфина они были теми самыми смуглыми людьми, чьи далёкие, давно мёртвые предки служили Маэдросу лучше, чем его брат теперь служит им. Ранним вечером Куруфин сидел в углу захудалого трактира и мастерил для одной тихой деревенской девочки медведя - у него должны были подниматься лапы и страшно открываться пасть, полная зубов. Стружки летели на колени, в кружке пива, которая стояла рядом, прямо на полу, тоже плавала парочка, но нолдо это не заботило: мало ли дряни бывало в его еде. Когда открылась дверь и с улицы потянуло холодом, он не поднял головы. Келебримбор застыл в трех шагах от порога. Трактирщик едва отвлекся от протирания стойки, смерил гостя оценивающим взглядом: приличного плаща и серебристой фибулы с восьмиконечной звездой хватило, чтобы поверить в платежеспособность, а еще, должно быть, чтобы решить, что забредший неведомо какими путями эльф сам попросит, если ему что-то понадобится. В общем-то, примерно к таким же выводам пришел сам Келебримбор, но даже если бы умирал от жажды – вряд ли смог потребовать хотя бы пинту пива. Для этого нужен голос, а он пропал. Зеркало уже показывало Келебримбору ту же фигуру – сведенные над работой плечи, жилистые руки с порхающим по деревяшке ножом, - но в настоящем картинка была словно… Полнее? Цветастее? Всего лишь реалистичнее, чем мутное отражение магии? Келебримбор снова почувствовал себя маленьким мальчиком, нерешительно топчущимся на пороге мастерской отца. Этот детский страх помешать, отвлечь своими несущественными проблемами, сбить родителя с мысли пересек с ним океан, пережил Химринг, последовал в замок у Аглона и в Нарготронд. Мастер думал, он умер безвозвратно, но поди ж ты – воспрянул со дна и пырнул под дых холодком. Его не ждали. Ему вряд ли обрадуются. Быть может… Он разозлился и шагнул вперед, в крохотном пространстве таверны даже этого хватило, чтобы оказаться все-таки дальше от порога и ближе – к своей цели. Тень, по крайней мере, ее достигла, что же до Келебримбора… Он больше не юнец в тени отца, опасающийся не столько самого гнева – не в их семье, - сколько стать его причиной. Разочаровать. Об этом можно не беспокоиться: все возможное для того мастер натворил еще в прошлую эпоху. Хуже – в это Келебримбор верил твердо, - уже не будет, или его сейчас прогонят взашей, или окатят презрительным молчанием. …или ответят – где-то все-таки теплилась надежда, надежда восторженного подростка, втайне мечтающего не о собаке даже или великих свершениях, а о том, что все будет хорошо. Заранее, что сказать, Келебримбор не придумывал: слишком хорошо знал себя и отцовскую способность без слов и взглядов лишать окружающих речи. Никакие репетиции и продуманные до мелочей вступления не спасли бы, помог – весьма нежданно, – лишь вдох, пропитанный смолистой пыльной горечью и кислинкой не самой изысканной местной кухни. Келебримбор выдернул из-под ближайшего стола стул, резко сел – напротив и чуть правее, чтобы не задеть случайно пиво, - и вслед движению поднял взгляд от деревяшки в руках отца на его лицо. Видят Валар, он хотел бы улыбнуться в приветствии, но не мог: эта недосказанность грызла его всю длящуюся Вторую эпоху и пару десятков лет сверх. Может, так трудно облекать в слова было потому, что обо всем, кроме прошлого, мастер даже думать привык на синдарине. А сейчас былье поросло сладкозвучным квенья, и перводомовская «th» просвистела меж зубов как выстрел, который ударить мог лишь по единственному посетителю таверны – тому, кто понимал язык. - Я был уверен, ты погиб. - А разве ты так уж далеко от истины? Прекрасное заклятие, хвалю тебя - обращаться к мертвецу на мёртвом языке, но ты осознаёшь, что и сам от этого становишься ближе к смерти? - на мгновение он поднял взгляд и лукаво прищурился - так, как делал в далёкие времена, когда все семеро стояли над картой и кто-то говорил фразу, искренне забавлявшую Куруфина. Но видение померкло быстро. Он зябко дёрнул плечом - в дверях застряли очередные пьянчуги, пытающиеся решить, что им нужнее: добавка или свежий воздух. Сквозняка Келебримбор не почувствовал. Вообще ничего, кажется, не почувствовал – только под лекалом знакомого прищура опять что-то екнуло в глотке, выполоскав из нового упрека весь гонор и язвительность. А без них – разве это мог быть упрек, когда мастер сглотнул и медленно, как через ржавчину суставов, покачал головой? - Я видел настоящих мертвецов, - Келебримбор краем уха прислушался к трепу пьянчуг, окрику хозяина, требовавшего выплатить старый долг, и постарался забыть, в какую глушь – добровольно, - загнал себя отец. – Они не способны играть словами, а ты слишком влюблен в это искусство, чтобы умирать так просто. Или ты готов похоронить себя заживо, - под нажимом языка слова почти липли к зубам, как горьковатая сосновая смола, - только бы выпроводить меня вон? - Ты пришёл говорить о мертвецах или об искусстве? Не беспокойся, я не выгоню тебя хотя бы потому, что у меня нет на это никакого права, это место придумано как раз для тех, кому некуда идти. Он пожал плечами как-то буднично и сгорбился над работой, пока свет камина снова одевал его в пурпур и багрянец, будто вернулись времена в Нарготронде, те десять коротких мирных лет, когда Куруфин оставил привычки военной жизни и променял тусклый блеск доспеха на сияние драгоценностей. Но свет теперь выхватывал другие вещи: вот несколько раз починенная прореха на камзоле, вот сбитые, видавшие виды сапоги, вот потрёпанный край рубахи - вылинявшей, тёмной, какие носят фермеры в этой глуши. Детали Келебримбор разглядел сразу - даже скудный свет не помешал, мастер, как-никак... И при этом ему потребовалось время, чтобы вдруг в единый миг, практически скопом, проглотить это. А еще он не сразу вспомнил, как хмыкнул бы на такое безобразие Келегорм, через плечо фыркнув, что шмотье человеческих бродяг в чести было на югах, а не на севере. Времена менялись. Быть может, если ехать отсюда на запад, прямо, а потом с разбегу броситься вплавь, можно было найти тот остров кораллов, что нарос над Аглоном. Могло показаться, что проблема в драной рубахе, но на самом деле проблема, как всегда, покоилась на берегах Белерианда. - Но ведь тебе есть куда возвращаться, - тихо вымолвил, почти выковывая слова - только вместо наковальни было твердое нёбо, которое задевал язык, - Келебримбор. - Тебе всегда было, куда возвращаться. Отец, - как звучало в мыслях - так и сорвалось в воздух. На миг мастер помедлил... А потом сощурился еще упрямее, вперив взгляд в лицо собеседника. - Я же почти могу тебя так назвать, если ты почти умер? - Да? А я думал, что у тебя дома покосился какой-то забор и ты ищешь лучшего мастера в этом деле, - Куруфин поднял взгляд - в нём нарочитая беспечность едва прикрывала полузабытое, стёршееся нахальство. - Но плохо, если ты действительно веришь в то, что говоришь. Хочешь, я расскажу тебе, как будет? Разумеется, он и не думал ждать ответа. Он отложил медведя, выловил из кружки с пивом стружки, дрейфовавшие там, точно корабли, сделал глоток и посмотрел на сына взглядом немигающим и цепким. - Предположим, что твои подданные лишились памяти и забыли, что происходило пару сотен лет назад, потому как я слабо верю в то, что они смогли нажить доброту и всепрощение. Предположим, что они не выгонят тебя взашей потому, что именно ты привёл в их дом того, кто пахнет застарелой кровью и несёт им давнее проклятие. Предположим, мы даже сумеем прожить под одной крышей пару-тройку безмятежных лет, вспомним былое, сделаем вместе несколько трогательных вещей, но что будет потом? Когда пелена с твоих глаз спадёт, станет очевидно, что ты вызвал из могилы мерзавца, каждый день жизни рядом с которым вскрывает всё больше уже заживших ран. Ты будешь смотреть на меня, облитого алым светом кузницы, и думать про резню в гаванях, про Нарготронд, про кровь несчастных синдар, про чью угодно кровь, её было достаточно. Потом ты не сможешь говорить со мной, потому как вспомнишь, как тяжело со мной говорить на самом деле и как каждое сказанное мной слово может раздражать. Ты начнёшь тяготиться мной, избегать меня, ты будешь в ужасе просыпаться ночью, потому что прошлое пойдёт у тебя горлом. Не губи себя. У тебя впереди долгая жизнь, а у меня - долгие пути по плохим дорогам и гнилое сено вместо постели. - А ты ничуть не изменился, - усмехнулся Келебримбор. – Все также самоуверен. Считаешь, что только твое явление заставит вспоминать и Лосгар, и Нарготронд? Все не так плохо, как он думал, но только лишь потому, что мастер из шкуры вон лез, чтобы ничего не ждать от этой встречи. Может, зря, сейчас ему стало понятно, что все было вполне себе предсказуемо – как в рецепте нового сплава. Щепоть неизменного нахальства, горстью недоломанная гордость, брошенный в горнило кузни уголек… Но даже если угадал бы заранее – что изменилось бы? Легко признать, что ничего – примерно таков результат всего разговора. От конца к началу: когда-то в юности он развлекался этим узором, гравируя на браслетах кусавших себя за хвост невиданных тварей, многолапых и звезднокрылых, ненужных примерно никому. Куруфин, получается, считал, что они друг другу тоже не нужны… Только у Келебримбор верил в другое. Даже если это было глупо. - Толкового ответа я не получил, но даже если ты не отец мне, ты на него все равно слишком уж похож. Как я мог забыть, - Келебримбор поднялся на ноги, отводя взгляд, небрежно подпихнул ногой табурет под соседний стол, - что мой отец был трусом. Он предпочитал заранее сдаться, прикрывшись Клятвой, чем пробовать заново. Он так твердо верил, что погибнет, что отказался жить. Так боялся потерять надежду, что предпочел не иметь ее вовсе. Быть может, это было слишком жестоко. Быть может, наоборот, недостаточно: Келебримбор видел правду в глазах отца, понимал, что скорее всего так и случится – по его предсказанию, похожему на воронье каркание над могилой, - но яростно отказывался мириться с предопределенностью, потому что ему достался все же дедов огонь – пусть и немного. И в этом они с отцом друг друга стоили. И поэтому топтаться на том же месте для них обоих было почти оскорбительно. Келебримбор тряхнул непокорной головой, как только закончил говорить, по прямой, едва не опрокинув бросившегося случайно наперерез пьянчужку, дошел до порога, но уже в проеме выхода не выдержал - обернулся: - Я еще вернусь, - улыбнулся почти мальчишески, только складка у губ очертилась глубже, как вырезанная в дереве ножом тень. – Мои подданные могут отрицать свою забывчивость сколь угодно, но в Эрегионе вдосталь непочиненных ворот, которые ждут своего часа… И своего мастера. Я хотел бы, чтобы он был лучшим в своем деле. Он хотел, чтобы починенными оказались не только дверные петли, но и щели в дырявой от дряхлости Эпохи фэа, и чтобы в Гвайт-и-Мирдайн вспомнили, от кого Келебримбор заразился мечтой собрать их всех воедино. Хотел, но не сказал, чтобы и отцу нечего было ответить – выскочил из таверны, пьяный от пивной духоты, и охмелел еще больше от того, сколь холодным оказался вечерний воздух. В полупрозрачной дымке у горизонта зажигались первые тусклые звезды. Келебримбор отвязал поводья от коновязи, потрепал заскучавшего скакуна по морде – мол, не сердись, старина, не у тебя одного выдался странный день. Пожалуй, да, «странный» было лучшим из доступных описаний: мастер чувствовал и тоску, и радость, и тяжесть, ставшую еще болезненнее от того, что один сброшенный с души камень разворошил собой другие… А потом он вскочил в седло и пустил коня в галоп, пьянея от скачки и клокочущего в грудине смеха. Потому что пусть прошли годы, а он так и остался полным дураком: копался в чувствах и искал им причины, когда надо было захлебываться торжеством необъятным, как марево весенних сумерек. Потому что его отец оказался жив, и Келебримбор твердо знал, что не было в мире чуда, которое сделало бы его счастливее. Когда дверь закрылась, Куруфин меланхолически отхлебнул ещё пива. Появление незнакомого эльфа, который явно был при деньгах, взволновало местных забулдыг, и они без стеснения разглядывали трактирного приживалу, гадая, что за дело могло привести к их бродяге такого гостя. Куруфин смотрел в огонь и улыбался. "Надо же, столько лет прошло, а сын остался таким мальчишкой", - подумал он, с сомнением покатав на языке непривычное и такое странное слово "сын". - "Почему он ведёт себя так, будто мир всё ещё предлагает нам тысячу вариантов, когда мир так скуп. Это он не хочет слышать о том, что я вижу или я больше не могу ему объяснить?" Он отхлебнул ещё и поморщился. Будто какая-то старая рана, давно зажившая и забытая, снова начала исподволь напоминать о себе. "Интересно, что бы сказал мне мой светловолосый брат, если бы знал. Как жаль, что больше некого спросить и некому теперь сказать мне нужных слов."***
Летом в Эрегионе появился странник со скорбной улыбкой на устах. И хотя называл он себя явно вымышленным именем, от него веяло чем-то древним, чем-то, что давным-давно ушло из этих земель.
