Великий тракт

Часть первая. Келебримбор.

      Нарог отныне - река слез. Нарготронд – город печали, механизм, из которого выдрали движущую пружину, или, вернее, организм без сердца. По улицам ни живые, ни мертвые бродят тени. Я выхожу к ним за глотком воздуха и сам превращаюсь в тень.       Но это не мои слезы, не моя печаль и не моя судьба. Под городом залегают шахты, узкие, как гробы, но даже в них дышится легче, чем в тисках Клятвы… Проклятия, вернее: нолдор знают цену словам и умеют подбирать стоящие свою цену.       Вопрос в том, какова будет расплата за последние сказанные, те самые, ножом по связи. За жестом воли бредут отголоски, за раной приходит исцеление, акту саморазрушения наследует вдохновленный гений.       Нужно лишь время. И теперь у меня его в достатке.

Часть вторая. Куруфин.

      Здесь удивительно тихо для дома, в котором снова, впервые за долгие годы, собрались мы все. Почти все, если быть предельно откровенным, и дело даже не в Амрасе, который затерялся где-то в лесах на юге и охотится на собственную тень. Мы, конечно, не говорим об этом. Мы вообще редко о чём-то говорим.       По утрам я выхожу на крепостную стену и смотрю, как падает снег. Если это - тот самый дом, который мы обрели после того, как потеряли всё, что считали своим, то почему здесь так тихо? Конечно, больше некому таскать и грызть мои сапоги, но и мы перестали зло шутить за столом, браниться, спорить, вообще раскрывать рот в обществе друг друга. Когда я иду по выстуженным коридорам, со мной говорит только сквозняк.       В другой земле мне бы сказали: "Пусть отсохнет твой ядовитый язык". Мне бы сказали, что я не заслужил ничего, кроме смерти в канаве, и эта тишина - меньшее зло, а должен радоваться. Я смотрю на юго-запад и знаю, что туда идёт что-то гораздо худшее, чем я. И какая-то часть меня ликует.

Часть третья. Келебримбор.

      Ничего не изменилось со времен Нарготронда: вести все также идут месяцами, Белерианд сокрыт в тени. Только над юго-западом горный рассвет, алый в кровь и пылающий. Незапятнанный. Необремененный. Новый.       Здесь вдосталь рек, льдов и препятствий: каждый трактует, как нравится, песни выстилают путь в приветствии, песни укрывают следы на прощание, песни остаются между. Мы всегда теперь посередине: между западом и востоком, между подъемом и спуском, между знанием и неведением. Они понимают, куда, но не уверены, зачем, я – ровно наоборот, и все равно между.       День за днем, рассвет за закатом, а вести все также идут месяцами. Приходят, уходят, забываются, однажды остаются: веская тяжесть пергамента в невесомых от тревоги пальцах.       В такой дали не слышно, злые то языки или равнодушные. Говорят, кровь и слезы пропитали землю. Говорят, все остались живы. Говорят, что однажды все умрут, застигнутые Роком и последствиями.       Все они. И только я – между, как и всегда.

Часть четвёртая Куруфин.

      Вот моя жизнь разворачивается передо мной, как длинный свиток палой листвы: от первой зелени и света до грязи и желтизны. Вот мой недлинный путь от радости до забвения. Я носил кузнечный фартук, я был одет в сажу и пот во времена юности, когда не ценил ни шёлка, ни регалий. Я отложил молот и взял в руки меч, когда было нужно. Я снова взял его в руки, когда больше было некому. Я гордо вздёргивал подбородок, одетый в чужую кровь, в дым пожарищ, в чужое презрение, в недобрую славу. Десять лет я носил бархат и парчу среди роскоши подземного города, чтобы сейчас сменить их на облачение лжеца и изгнанника. Что я могу сказать теперь. Мы всё ещё живы.       В крошечной крепости далеко на юге. В месте, о котором все мы думали как об охотничьем домике, а не о настоящем укреплении или доме. Здесь мне кажется, что смерть так далека. Разве что когда я заглядываю в глаза Маэдроса, я вижу её неясную, но чарующую тень. Мы не можем ему помочь, никто из нас никогда не мог, но я повторяю каждый день, как заклинание или молитву, которой никогда не произносил, что мы ещё живы. Я не оглядываюсь назад.

Часть пятая. Келебримбор.

      Поначалу я смотрю только вперед. Дорога на карте – прямая стрела, дорога в настоящем петляет, как брошенный под ноги кнут. За прорывами следуют возвращения, за удачными находками – холодные ночи в неизвестности, но судьба, как и шестеренка (словно у хитрой механической игрушки, помнишь?) крутится только в одну сторону.       После восхождения через Синие горы, с вершины гребня (здесь закат и рассвет ночуют об руку на одном снежном пике) возможен лишь один путь – вниз и вглубь. Нас ведет тропа, в которой – веришь ли - ни следа вмешательства Вайрэ.       Мы исходим по ней.       Начинаем жить.       И теперь мне смотреть только на них, на лавину (в два десятка разномастных голов), на их горящие глаза и заклинаемые под руками горнильные огни, на надежды, мечты и сращиваемые обрывки нитей.       Моя – на последнем сухожилии культя, разве что смеяться, что так вышло. Зарастет. Будет как новая, вопреки и наперекор, потому что то, что в Аглоне существовало лишь тенью, наброском на полях чертежей, облачается в камень и мифрил. Быть городу, который не падет от предательства. Быть братству, которое не разрушится от склок. Быть гордости, которая не выгорит в зависть. Через горы, через нити, через время – быть, слышишь, быть!       Через горы. Через время. Услышишь ли?..

Часть шестая. Куруфин.

      На окраине леса утром тихо. Ладья Ариен ещё не видна, но уже плеснуло багряным на ветви деревьев и медленно падает снег, едва закрывая листву и чахлые кустики черники, которые скоро сломаются под сапогами армии. Осталось совсем немного.       Сегодня ночью Турко говорил во сне, и мне казалось, что в его голосе сплелись все птичьи трели, которые я когда-либо слышал, все обещания мира и покоя, вся память о далёких счастливых днях. И печать клятвы на моём сердце в тот момент почти перестала жечь, убаюканная сладкой песней. За трелями зимородков и горихвосток я слышу мерный рык дикого зверя, почуявшего кровь. Я улыбаюсь. И лицо моего брата впервые за долгие годы выглядит таким спокойным.       Скоро лес станет не белым и бурым, а красным. Скоро не ягоды мёрзлой брусники, а бусины крови застынут на земле. Скоро, скоро замолчат птицы, когда увидят, что из пещер мёртвого тёмного эльфа выходит свет, которого не видела лесная тварь. Тогда мы будем свободны.       Я смотрю на восток, лес дышит сыростью и прохладой. И в этот момент я вспоминаю не мёртвого Финвэ, не ту ночь, освещённую только светом факелов, даже не отца, который так часто чудится в зеркале. Я вспоминаю мирный, убаюкивающий голос Келегорма и знаю - попытка этого стоит. Пока мы живы, мы будем пытаться. ***       Когда умирает мой брат, я уже знаю, что всё кончено.

Часть седьмая. Келебримбор.

      Ветер шумит в листве. Дядьям я был плохим учеником и в охотника вырос прескверного: для меня (кощунство!) все леса на одно лицо. До того самого, могильного, сотни лиг пути, но я прикрываю глаза, чтобы не путали солнечные блики на серебристой коре, и представляю Дориат.       Раны или исцеляются, или убивают. Мне кажется, трусость сделала меня таким живучим, что с развороченной грудиной смогу дышать и скалиться в лесную чащобную глушь. Еще мне кажется, что боюсь я не жизни с раной, но того, что затянется она слишком (до позорного!) быстро. Лучше ветер в разломе ребер, чем панцирная удушливая защита.       Я слушаю лес и зачем-то ворошу податливый, как мертвецкая плоть, опад. В своем изгнании мы богаты только мечтами – мне даже зарыть в память нечего, но суть как всегда не в вещах, а в погоне за ними. Я руками разрываю раны земли и в мыслях препарирую свои – над несуществующей могилой отца не прочитать эпитафию и не захлебнуться проклятьями (довольно их!), только извлечь очередной урок.       Горький. Последний. Ты – он - в первую очередь был хорошим учителем на своем примере и уже потом всем остальным.       Предатели не умирают, не отмучившись. Отцу досталось четыре века – не считая благие аманские годы. Сколько перепадет мне, если время – теперь знаю наверняка - никогда не будет милосердно?       У него жестокие бельма над волчьей ухмылкой. Я не стану хорошим охотником – но это не значит, что я не попытаюсь.