Певчая

— Уиллоу Мелларк! У Эффи, бессменного палача детей из дистрикта 12, визгливо срывается голос. Неудивительно, ведь она качала Уиллоу на коленях, дарила ей милые розовые платьишки и прочие капитолийские безделушки. Когда Эффи приезжала в гости, малышка неслась к ней со всех ног, забиралась на руки и чмокала в нарумяненную щеку. Они обожали друг друга. Сжимая зубы, я удерживаю эту картину перед мысленным взором, чтобы напомнить себе, что мне не в чем винить Эффи. Сегодня все бумажки в стеклянном шаре для девочек были подписаны именем Уиллоу. У детей несчастных влюбленных не было шанса избежать Игр. Я испытываю острое чувство дежавю, когда смотрю на свою дочь, идущую к сцене. Сегодня её буйные тёмные кудри заплетены в две косы — Пит заплетал, не я; зеленая кофточка заправлена в юбку не плотно и морщит сзади, как хвостик утенка. Только в отличие от моей бедной сестры, как, впрочем, и от всех детей, поднимавшихся на этот помост, Уиллоу улыбается и машет камерам рукой. Она дитя Капитолия, с горечью и неприязнью думаю я. С детства на сцене. И Голодные игры для неё, глупышки, все равно что танцевальный номер. А я-то, дура, надеялась, что Сноу хватит терпения подождать, пока она подрастет. Если бы Уиллоу выбрали на Жатве в шестнадцать или семнадцать, она могла бы победить. Но двенадцатилетние дети не побеждают. Тем более такие хрупкие, тонкокостные и наивные, как Уиллоу. Меня трясет, выворачивает наизнанку от ярости и бессилия, но я молчу. Я не могу вызваться добровольцем вместо нее. Я не могу помочь. Моя дочь предназначена для заклания. — Уиллоу! Уиллоу! Уиллоу! — оцепенение, которое окутывает площадь, как силки, наконец разрывает детский вопль. Крики — вот то, что привычно на Жатве. Рядом со мной дергается Пит. Вены вздулись на его шее, а обезумевшие голубые глаза ищут кого-то в толпе. Я и не замечала, что он рядом, пока фаланги пальцев не начали хрустеть от его судорожной хватки. Мы оба — рыбы, выброшенные из воды. Мы не можем помочь. Я тоже нахожу их: источник ужасающего шума в задних рядах извивается на руках у старого пекаря, молотя его спину и плечи кулачками. Раю восемь. У него часто бывают истерики, но такой я еще не видела. Рай боится Игр, и сцены, и даже наших друзей-победителей. А еще Рай чертовски боится потерять сестру, и я его понимаю. Не хочу признаваться себе, но этот непослушный, орущий мальчишка, которого я каким-то чудом произвела на свет, едва не околев при родах, мне нравится. Я отворачиваюсь, в последний момент замечая, что по щекам моего свекра ручьем текут слезы. Ко второй части Жатвы я не прислушиваюсь, борясь с собой, чтобы сохранить лицо. Эффи вытягивает имя рослого парня из Шлака. Тот, кажется, в ужасе не только от того, что его вообще выбрали, но и от того, что его противником будет Уиллоу Мелларк. Мальчишка осознает, что у него нет надежды на помощь со стороны менторов, пока те всеми силами будут пытаться вытащить с арены свое чадо. Мне жаль жертвовать им, ведь я знаю, что Уиллоу это не поможет. Смирилась ли я? Сломалась ли я? Давно. Высшее выражение привязанности, на которое способны жители дистрикта, — три пальца левой руки, приложенные на секунду к губам, — обращено не ко мне. Я перестала зажигать их сердца, но Уиллоу может. На её бледном от природы личике застыли удивление и признательность. В нашей с Питом дочери потрясающая смесь невинности, очарования и артистизма. На меня она не похожа, хотя все твердят обратное. Я была угрюмой девчонкой, умеющей выживать, она же — яркая певчая птичка, которая только и может, что летать с ветки на ветку и приковывать всеобщее внимание. Когда фанфары стихают и гаснут последние камеры, Пит наклоняется и подхватывает её на руки. Она смущается и прячет лицо у него на груди. Он укачивает ее, как ребенка, и гладит по спине. Толпа вздыхает, стонет, рвет на себе волосы, а мне неприятно, будто в окна моего дома заглядывают тысячи любопытных глаз. Я грубо бросаю мужу, направляясь в сторону Дома Правосудия: — Если это стратегия, то не очень удачная. Все знают, что она папина дочка. — Это не стратегия, Китнисс. Я спиной чувствую злой, усталый взгляд Пита и осознаю, что я бессердечная сука. Он любит наших детей больше жизни, но обязательно потеряет их, как я потеряла Прим. Рая стоит готовить уже сейчас. Он следующий, кого мне придется хоронить. Я стою у окна, пока в комнату вереницей тянутся какие-то люди. Я знаю их всех, но сейчас не могу вспомнить по именам тех, кто пришел посочувствовать нашему горю. Пит пожимает им руки. Малышка сидит на пушистом бархатном диване и болтает ногами. На нем же когда-то сидела я перед своими первыми Играми. Помню, как отец Пита принес мне печенье. Сейчас он тоже здесь, как и его жена, презлая фурия, и старшие сыновья со своими женщинами и детьми. У Мелларков большая семья. Все они любят Уиллоу. И все пришли попрощаться. Будь моя воля, я бы выставила их за дверь, крича во всю глотку, чтобы оставили нас в покое. Здесь нет никого, кого я хотела бы видеть. Ни Прим, ни мамы. Только мэр Хоторн глядит на меня холодными серыми глазами не то с сожалением, не то с пониманием. Мы с Гейлом не заговариваем друг с другом, когда сталкиваемся на улицах. Я всегда опускаю голову, кутаюсь в полы старой отцовской куртки, которая еще хранит запахи леса. Мне кажется, я слышу мягкий шепот, зовущий меня «Кис-Кис», но это всего лишь иллюзия. Он женился на Мадж Андерси через несколько лет после того, как я вышла за Пита. У старого мэра были связи, позволившие его зятю занять место в муниципальном правлении. А затем, когда Андерси умер, Гейл сменил его на посту. Все вышло так, как должно, убеждаю себя я. Наши отношения были обречены, как только имя Прим вытащили на Жатве. Даже если бы мы с Питом не разыгрывали несчастных влюбленных или если бы мальчик с хлебом не выжил, я все равно была потеряна для Гейла. Теперь я не так наивна, как прежде. Я знаю, что случается с победителями после арены. Я хмурюсь, когда Пит и Гейл оказываются лицом к лицу, хотя никакого соперничества давно нет. Может, я сошла с ума, но между ними словно происходит немой диалог. Гейл кривит губы, когда Пит хлопает его по плечу и невозмутимо заключает: — Будь готов. Я хочу заорать: «К чему?! К тому, что нашу дочь разделают на арене, а Двенадцатый увидит это в прямом эфире?» — но вовремя прикусываю язык. Мелларки выходят за дверь гуськом. Гейл на секунду оборачивается ко мне, хочет что-то сказать, но не может. Будто безгласый. Возможно, если бы мы до сих пор были друзьями, я бы попросила его позаботиться о Рае. Он уходит, а горблюсь, как старуха. Последний, с кем мы прощаемся, — наш сын. Он ревет в голос, распустив свой большой рот, пока Пит что-то мягко втолковывает ему. Наверно, обещает, что мы все скоро вернемся домой. Сладкая ложь. Пит в этом мастер. Наконец он подталкивает ребенка ко мне, бросая на меня выразительный, умоляющий взгляд. «Не отталкивай его», — вот, что хочет сказать мне муж. Я покорно склоняюсь, чтобы поцеловать влажный детский лоб, который облепляют тонкие светлые волосы. — Маа-ма, — тянет он, как теленок, утыкаясь мне в шею. Я не умею быть нежной, как Пит, поэтому с силой сжимаю узкие детские плечики. — Больше не плачь, что бы ты ни увидел, — всё, что я говорю ему на прощание. Конвой из десяти миротворцев сопровождает нас четверых — меня, Пита, Уиллоу и второго трибута — на железнодорожную станцию. Восемьдесят седьмые Голодные Игры объявляются открытыми.