Певчая

Примроуз Эвердин едва исполнилось семнадцать, когда она сгорела заживо. Стоял сентябрь, теплый, как май. Жатва осталась позади, и молодежь суматошно спешила жить. Я же не понимала, зачем мне изображать радость. Двумя месяцами ранее я отправила на смерть тринадцатилетнюю девочку, дочь сапожника, которая все время плакала и кричала, что хочет к маме, и тощего шестнадцатилетнего парня из Шлака. Их звали Марк и Лия, и я ничем не могла им помочь. Спонсоров у них было немного, хотя Пит крутился, как белка в колесе. Девочка умерла быстро, а мальчику пришлось помучиться от колотой раны в живот. У меня начались преждевременные схватки, пока я смотрела, как жизнь вытекает из моего трибута по капле. Моя собственная агония была пустым звуком по сравнению с этим. Пит предложил назвать сына Раем в честь его старшего брата. Мне было всё равно. Мы вернулись домой. С тех пор я, кажется, не вставала с постели, несмотря на увещевания всей семьи. Мы жили в доме Пита, а мама и Прим остались в моем. Каждое утро в открытое окно спальни я смотрела, как моя неутомимая маленькая сестра спешит с холма в город: холщовая сумка с медикаментами перекинута через плечо, светлые волосы собраны в аккуратный пучок на затылке. Она была красива, как первоцвет. «Я не хочу быть монстром», — сказал мне Пит в наш первый год менторства, после Квартальной Бойни, когда Жатва проводилась только среди двенадцатилеток. Он пожертвовал огромные деньги на строительство больницы в Двенадцатом. Большая часть осела в карманах миротворцев, но даже оставшихся средств хватило, чтобы начать оказывать больным дистрикта хоть малейший уход. Прим была первой, кто поддержал эту безумную затею. Сотни спасенных жизней взамен двух отнятых поневоле, разве мы не заслужили прощение? Пит верил в это, но я сомневалась, что для таких, как мы, возможно искупление. — Сырные булочки на столе. Пит заглянул в комнату. Я не реагировала, надеясь, что он оставит меня в покое. Давясь беспросветной тоской нашего дома, он часто уходил в пекарню и забирал с собой детей. От меня им все равно не было никакого проку. Я же упивалась тишиной и одиночеством. — Знаешь, Рай засыпает только на свежем воздухе, — он помолчал. — Тебе тоже не помешало бы выйти на улицу. С упорством, которое меня бесило, Пит заслонил слабый утренний свет, льющийся из окна, и скрестил руки на груди. Я не видела его лица, но по голосу могла догадаться, что на этот раз он не отстанет. — Китнисс, сейчас ты спустишься вниз, позавтракаешь, и мы пойдем на Луговину. Побудем нормальной семьей, — повторил он, и я со стоном запустила в него подушкой. Я всё еще задаюсь вопросом, откуда у Пита находилось столько терпения в первые годы нашего брака? Он был бы идеальным мужем, если бы не одно маленькое «но»: семейную жизнь нам навязал Капитолий, и от неё отдавало прожженным фарсом. Не помню, как Пит заставил меня подняться в тот день и во все последующие. Я надела желтое платье с какими-то незамысловатым цветочным узором — не одно из тех, что сшил для меня Цинна, а то, что я купила сама у местного портного. Через полчаса мы уже шли по узким улочкам города: четырехлетняя Уиллоу сидела у отца на закорках и чему-то безостановочно улыбалась, Рай был привязан к его груди. Пит попытался отдать ребенка мне, но я заартачилась: что мне с ним делать?! Я брала детей на руки только в крайних случаях. Я ожидала атаки со всех сторон, и меня лихорадило без привычной тяжести лука и колчана за спиной. Но в нас не бросали ни камнями, ни помидорами. Наоборот, многие торговцы останавливались, чтобы пожать моему мужу руку и перекинуться парочкой слов о погоде. Черт, даже будучи ментором на Играх, Пит оставался таким славным и добрым, что жители дистрикта его любили. Меня же, кажется, предпочитали не замечать: в их глазах я стала миссис Мелларк и сестрой доктора Эвердин. Этого было достаточно. Помню упоительный запах нагретой солнцем земли и палой листвы на Луговине. Пит был прав, в этот день стоило жить. Улыбаясь краешком губ, я наблюдала за тем, как молодой светловолосый мужчина что-то показывает дочери в траве. Может, полевую мышь или цветок. Уиллоу засмеялась и повисла у него на шее. Пит все-таки отдал мне уснувшего Рая, и я тихо покачивала младенца на руках. Я думала о своем отце и о том, что бы он сказал, если бы был сейчас жив. Наверное, посоветовал бы примириться с собой. Мы могли бы стать нормальной семьей: я бы охотилась, готовила что-то простое, отводила Уиллоу в школу. Я была почти счастлива впервые за много месяцев. Тогда прогремел взрыв.

***

Я, верно, ужасная мать. Не такая ужасная, как старшая миссис Мелларк, ведь детей я все-таки не бью и не обижаю. При всей своей мягкости Пит переломал бы мне руки, если бы я попыталась причинить им вред. И не такая, какой была моя мама: я давно не лежу целыми днями, уставившись в одну точку, как душевнобольная. Я смотрю на две растрепавшиеся косички, подпрыгивающие за спиной моей дочери, пока та бежит к поезду вслед за отцом. У Пита широкий, напряженный шаг, поэтому она не поспевает за ним, как бы ни старалась. Не привязывайся к ней, иначе потом будет больно. Кажется, это я сказала себе, когда Уиллоу родилась. Красный пищащий комок, плоть от плоти моей, приложили к моей груди в фешенебельной капитолийской больнице, но я рявкнула, скаля зубы: «Уберите!» Я оттолкнула от себя всех, кого могла, но сейчас мне все равно больно. Какая ирония. Каждый год я везу трибутов на бойню. Сколько их было? Двадцать четыре ребенка за двенадцать лет менторства. Мне не позволили пропустить Игры, даже когда я была на поздних сроках беременности. Никто из моих подопечных не вернулся домой. Как я могу надеяться, что в этот раз что-то изменится, лишь потому что Уиллоу — моя дочь? Или я произношу последнюю фразу вслух, или мысли написаны у меня на лице. Ответ приходит незамедлительно: — Каждый ребенок заслуживает, чтобы мать в него верила, солнышко. Поэтому наматывай сопли на кулак, черт возьми, и начинай думать, как нам вытащить твою девочку. — Хеймитч. — вздыхаю я. За прошедшие годы старый пьяница еще больше осунулся и пожелтел, а сегодняшняя Жатва, кажется, накинула ему еще лет десять. Он не ездил с нами в Капитолий уже очень давно и, как все считали, наслаждался заслуженным отдыхом. И все же сейчас он здесь, расставляет бутылки с ликером у себя в купе и скалится донельзя зверовато. — Хеймитч! Меня оглушает одновременный возглас входящих Уиллоу и Пита. Мы все рады видеть Хеймитча, но малышка — больше всех. Она скачет вокруг него с детской непосредственностью, и это нелепое мельтешение, кажется, вовсе не раздражает его. Я закатываю глаза, но не спешу уйти. Нам действительно есть, что обсудить. — Прежде всего, птичка, тебе необходимо завести друзей, — Хеймитч возвещает это так мрачно, что ни у кого не остается сомнений: он не имеет в виду детишек, с которыми можно плести веночки и хихикать о чепухе. — С этим проблем не возникнет. У Уиллоу будут спонсоры. Она ценный союзник, — отзывается Пит. Я хмыкаю, и он награждает меня убийственным взглядом. Добровольцем вызывается наш второй трибут. Его зовут Джейк или Джон, я так взвинчена, что не запоминаю. Он обещает заботиться о Уиллоу, пока это будет в его силах. Малышка осторожно добавляет, что она вовсе не безнадежна. Конечно. Мы ведь пытались вырастить из неё профи: Пит учил её метать ножи, а я — стрелять. Она опаснее среднестатистической двенадцатилетки, но сколько наша девочка продержится против настоящих профи? — В Играх выигрывает не грубая сила, Китнисс. Ты знаешь это, иначе нас бы тут не было, — убеждает меня Пит. Я хочу возразить: мы оба убивали, чтобы выжить. А теперь взгляни на неё. Уиллоу сидит на коленях у отца и макает кусочки булки в горячий шоколад. Хотя наши дети никогда не голодали, такие изыски они пробовали только в Капитолии. У неё на щеках — яркий, почти болезненный румянец. Я знаю, что она боится огня и темноты; часто плачет по ночам, поэтому Питу приходится вставать и идти к ней в комнату. Он даже пытается петь ей, хотя у него нет ни слуха, ни голоса. Я никогда не пою. Уиллоу — залюбленный, домашний ребенок, и никакие уроки стрельбы из лука и капитолийские гастроли этого не отменят. Мы не были такими. Рот наполняется вязкой слюной с металлическим привкусом. Я прокусила щеку до крови. Это отрезвляет. Не привязывайся к ней, говорю я себе. Встаю и выхожу из купе, напоследок украдкой обернувшись: вдруг замечаю, что в волосы Пита давно прокралась седина.