Певчая

На одной из остановок я выхожу из поезда, чтобы подышать воздухом и успокоиться. Пинаю мелкие камушки. Они разлетаются в стороны с едва слышным скрежетом. Звук нарастает в моей голове. Кажется, точно так же, со скрежетом, рушится вокруг меня мир. Как же глупо сложилась жизнь! Все мои худшие страхи воплотились в реальность. Мои мать и сестра мертвы, а дети обречены сгинуть на Играх. Сноу отнял у меня всё: свободу, дом, друзей. Я сама уже не та, что прежде. Быть может, все было бы по-другому, если бы я поддержала восставших. Я часто думаю об этом. Вспоминаю Бонни и Твил — женщин, которых встретила в лесу много лет назад. Они говорили, что направляются в Дистрикт номер тринадцать. Когда отчаяние накрывало меня с головой, я воображала, что и для меня, обожженной девушки, найдется убежище в этом городе-мираже. Слепая надежда еще хуже, чем никакой. Слышу знакомый тяжелый шаг. Сегодня нога болит у него больше обычного: Пит слегка подволакивает её и хрипит, как тягловая лошадь, когда останавливается передохнуть. Мне не нужно спрашивать, чтобы узнать это, я всё прекрасно слышу. Мы зализываем старые раны, но они становятся глубже день ото дня. — Китнисс, — зовет Пит. — Китнисс, посмотри на меня. Его прежде живые голубые глаза словно припорошены пеплом. — Знаю, ты ненавидишь меня, — говорит он без тени жалости к себе. — Но мы должны стать командой. Ради Уиллоу. Ненавижу ли я его? Это же Пит. Пит, который всегда был рядом. Подставлял плечо, когда нужен был, и уходил, если я не хотела никого видеть. Пит, в чьих объятиях я пряталась от кошмаров. Отец моих детей. Единственный мужчина, которого я знала. Бесконечно преданный мне Пит. Я хочу сказать, что никогда не смогла бы возненавидеть его, но осекаюсь. Какой-то злой, тихий голос в моей голове напоминает: если бы не он, Прим была бы жива. И я молчу, пока воздух между нами не леденеет. Пит сдается. Поднимает руки, будто хочет сказать «я и сам разберусь, привык», и разворачивается, чтобы уйти. Наверно, устал бороться со мной. Разбитую чашу не склеишь. Он же пекарь, должен об этом знать. И всё же я чувствую, что обязана задержать его. Пытаюсь найти слова, которые подействовали бы как анестетик: проблему он не решит, но может притупить боль. — Я слышала, после двенадцати лет брака у многих случается кризис, — сипло бросаю я. Несу чепуху, лишь бы чем-то заполнить звенящую тишину. — Говорят, чтобы преодолеть его, надо поставить общую цель. Пит невесело усмехается. Мы оба знаем, что наш брак — один сплошной кризис, который мы все никак не можем преодолеть. По крайней мере, я хочу сохранить то немногое, что между нами осталось — поддержку и понимание. Может, этого хватит, чтобы спасти нашу дочь. — Так значит союзники? — Пит протягивает мне руку. Странное слово горчит на языке. Союзник. Друг. Возлюбленный. Победитель. Муж. Враг. Я путаюсь в том, кто мы друг для друга, но цепляюсь за его пальцы, как за спасательный круг. Другой опоры у меня нет. Мы так и стоим, пока гудок поезда не возвещает об отправлении. В Капитолии трибутов сразу же забирает команда подготовки. Они тискают Уиллоу за щечки и щебечут, какая она хорошенькая, ну просто маленькая капитолийка. Вряд ли другим участникам достается столько же обожания. Все дело в том, что Уиллоу — дочь двух самых популярных победителей в истории Игр (не считая, пожалуй, смазливого Финника Одэйра). А вот и он собственной персоной. Мы с Питом выходим из машины неподалеку от Тренировочного Центра. Ближе подъехать нельзя: миротворцы с автоматами наперевес образуют кордон. Меня тут же обвивают чужие руки. От неожиданности я с силой бью противника в солнечное сплетение, и Финник, сгибаясь, заходится хрипящим, лающим хохотом. — Узнаю Огненную Китнисс! — наконец весело выдыхает он. — Пит, признайся, как часто она тебя бьет? Пит, улыбаясь, отвечает ему в тон: — Постоянно, Фин. Мне одной, видимо, не смешно. Финник провожает нас до лифта. Предлагает собраться вечером у нас на крыше и выпить чего-нибудь покрепче, например, абсента. Сезон обещает без жа-а-арким, тянет он с плотоядной улыбочкой, которую стремятся запечатлеть все репортеры. Только его глаза — бирюзовое море — остаются серьезными и холодными. Прежде чем выйти на своем этаже, он целует меня в уголок губ и шепотом обещает привести всех, кому можно доверять. Одэйр на нашей стороне. Я знаю, сколько боли скрывается за блестящим фасадом: Финник так и не женился на Энни Креста, и несчастная умерла в психиатрической клинике несколько лет назад. Победителям не дано иметь семьи, если, конечно, они не хотят стать марионетками Капитолия. Пит и я — исключение, но не по своей воле. Сноу сделал из нашей мятежной любви хороший урок для других. Осталась лишь ягодка на торте — смерть Уиллоу и Рая на Играх. — Побудь здесь, — просит меня Пит. — Уиллоу испугается, если вернется от стилистов и никого из нас не найдет. А я пока встречусь с нашими добрыми капитолийскими друзьями и постараюсь убедить их поставить на неё. Я бы назвала их мерзкими ублюдками, но напарник как всегда тактичен. К тому же здесь повсюду прослушка. — Хеймитч здесь, — возражаю я. — Я с тобой. Поколебавшись, Пит кивает. Мы бросаем сумки с вещами в одной из спален и «идём на охоту», как я это называю. В многочисленных банкетных залах нас поджидает толпа. Мы целуемся, а еще постоянно говорим с репортерами о дочери: какая она умница и как мы ею гордимся. К концу дня я чувствую себя измученной и униженной. Всё новые и новые подробности нашей жизни становятся достоянием капитолийской желтой прессы. Но мы уже подписали неплохие контракты, а Парад Трибутов даже не начался. Не знаю, чего мне хочется больше: зарыдать или убить их всех, когда Пит, воспользовавшись появлением перед камерами Джоанны Мэйсон, тянет меня в спасительную тьму колоннады Президентского дворца. Я комкаю в пальцах его рубашку и дрожу так сильно, что стучат зубы. — Если Цинна превратит её в живой факел, мне лучше не смотреть Парад, — выдавливаю я. Стоит закрыть глаза, вижу Прим: она беззвучно произносит моё имя, пока охваченная огнем крыша рушится, как карточный домик. — Цинна знает, что делает. Ты должна верить ему, — возражает Пит. Его голос звучит едва слышно из-за грохочущей рядом музыки. — И мне тоже. Мне казалось, вопрос доверия между нами закрыт, но Пит имеет в виду что-то еще. Хочу отстраниться и потребовать объяснений, когда напарник вдруг прижимается губами к моему уху. Со стороны, должно быть, всё выглядит так, будто двое победителей решили уединиться. Неловко, но капитолийскую прессу больше интересуют внебрачные связи, так что мы даже не попадем на первую полосу газет. — Китнисс, помнишь, как мы поссорились во время Тура победителей? Ты ничего не сказала мне об угрозах Президента, — шепчет он. Я киваю. Мне казалось, я сдержала обещание, данное Сноу, — вышла замуж за Пита, но все равно была наказана за неповиновение. — Есть люди, могущественные люди, которые все еще готовы поставить на тебя. На Сойку-пересмешницу. — Зачем ты мне всё это говоришь? — я злостно перебиваю, не желая слушать. Пит беспомощно разводит руками, будто оправдываясь: — Хотел показать тебе, что ты не одна. — Не стоит. Просто заткнись, если хочешь, чтобы мы дожили до утра. За грубостью я прячу страх. Если и есть какая-то тайна, мне лучше об этом не знать. Я не умею лгать, как Пит, и не путаться в показаниях. К тому же, кого первого заподозрят в измене — так это Сойку и её мужа. Во что, черт возьми, Пит ввязался? Он утянет всех нас на дно. Будто прочитав мои мысли, Пит качает головой: — Нельзя все время бояться, Китнисс. Я сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться над его наивностью. Что может быть сильнее страха? Не любовь — уж это я знаю наверняка, на собственном горьком опыте. Любовь всегда ходит рука об руку со смертью. Мы буравим друг друга взглядами, пока фанфары и притворно-восторженный голос Цезаря Фликермана не возвещают о начале Парада Трибутов. Тогда Пит разворачивает меня за плечи и кивает: смотри. Деваться некуда, ведь я пообещала доверять ему. Считаю колесницы одну за другой. И сперва мне кажется, будто вместо последней, двенадцатой, вижу лишь облако дыма, но как всегда ошибаюсь. Должно быть, наутро в капитолийских сми напишут, что Цинна состарился и потерял запал. Пусть так. Разрисованным выродкам не понять, что невзрачные желтые и сиреневые цветочки, рассыпанные по лифу и рукавам-фонарикам Уиллоу, значат для нас. Такие растут только на Луговине. Подол платья черный, будто обгорелый и покрытый копотью. Вот, что хотел сказать Цинна. Они могут пытать нас, бомбить нас, сжигать наши дистрикты дотла! Но ты видишь? Даже на руинах распускаются цветы. У нас по-прежнему есть надежда. Надежда — единственное, что сильнее страха.