Дождь начинается

1910. Апрель. Середина весны. Совсем скоро начнется сезон дождей. Чимин толкает машину, застрявшую в грязи, и думает, что все это было плохой идеей. Природа, свежий воздух, отдых — это все, конечно, прекрасно, но вырываться вот так из столичной жизни прямо в самую глушь к тетушке… Ну что же, врач прописал, значит, надо выполнять. Вот только уже подъезжая к дому, машина Чимина застряла, а темнота закрывает глаза, что и не замечаешь, как прохожие подходят и молча начинают толкать твою машину. Чимин моргает. Еще раз. Даже чуть массирует глаза пальцами, но парень напротив не исчезает. Перед Чимином только чужой затылок, чуть отросшие иссиня-черные волосы и спина, обтянутая мятой рубашкой. — Простите, — пищит Пак, протягивая руку, чтобы коснуться чужого плеча. Но мужчина оборачивается быстрее. Он наконец оказывается лицом к Чимину и… нет, это не мужчина. Это прекрасный юноша с бледной кожей и до ужаса длинными ресницами. Он смотрит почему-то очень удивленно, чуть склоняя голову набок. Ветер треплет его волосы, и Чимин невольно ежится: парень одет в одну только рубашку да летние светлые брюки, открывающие тонкие щиколотки, когда на Паке — пальто. — Я поздоровался с вами, — тут же говорит парень, — вы глянули на меня, кивнули и ничего не ответили. О боги, он так тепло улыбается. — Я подумал, что вы немой, — заключает юноша, пожимая плечами. Он чуть посмеивается, когда поворачивается обратно к машине и принимается снова ее толкать. Чимин стоит, пораженный чужим голосом. Это было как последняя капля меда: она тянется, вытягивается в тонкую ниточку, а потом ты слизываешь ее с ложки и понимаешь, что живешь не зря. А его слова… О черт, о чем он вообще говорит? Поздоровался? Немой? Но Чимин не задает вопросов. Он ставит руки на машину в нескольких сантиметрах от рук незнакомца и поворачивает к нему голову, тут же ловя чужой взгляд. Ему улыбаются. Пак не может не заметить, как чертовски бледна кожа у его собеседника. Кажется, свет от фонаря проходит сквозь, даже не оставляя тени. — Я приехал сюда на некоторое время, — говорит Чимин, — я буду жить в том доме. И указывает рукой в направлении двухэтажного здания, где уже горит свет в окнах, но бледный парень не смотрит в том направлении. Он продолжает смотреть на Чимина. — Юнги, — говорит он, заставляя Чимина чуть напрячься, чтобы понять, что это его имя. — Чимин, — представляется и Пак. Юнги наконец отворачивается, но все равно не смотрит в направлении, которое показал Чимин. Юнги смотрит на небо. Пак успевает отметить красоту чужой вытянутой шеи и линии челюсти, как до него доносится запах свежести: будто делаешь шаг, выходя из горячей ванны, а за тобой разлетается пар; будто ныряешь в холодную речку в один из самых жарких дней июля; будто носом касаешься холодной кожи напуганной русалки. — Дождь начинается. Чимин тоже поднимает голову к небу, ожидая, что первые капли коснутся его лица и он наконец придет в себя, но нет. Небо чистое. Пак перестает толкать машину, чтобы обернуться и сказать, что небо сегодня такое ясное и прекрасное, как ваша улыбка. Но, наверное, предчувствуя это, новенький A.L.F.A 24 HP (автомобиль) дергается и наконец выезжает из ямы. Чимин оборачивается, чтобы отблагодарить за помощь и, возможно, даже сказать ту чушь про небо и улыбку, но Юнги уже уходит. Молча. Пак уверен, что поздоровался Юнги так же, как попрощался. Когда Чимин заезжает во двор дома, когда он делает первый шаг, чтобы выйти из машины, начинается ливень. Вода неистово бьет по крыше и его голове. Тетушка тут же выбегает из дома, вытягивая вперед руки с пледом. Чимин успевает улыбнуться ей, когда его погружают с головой в мягкую ткань. Они смеются, когда вот так в обнимку бегут к крыльцу, где крыша немного выступает, скрывая их от холодных капель. Пока тетушка открывает дверь, Чимин успевает на секунду обернуться, наверное, надеясь увидеть белое пятно вдалеке и представить, что это Юнги стоит, но из-за дождя дальше двух метров ничего не видно. — Гляди, Чимини, ты приехал и небо так обрадовалось, что аж разрыдалось, точно дитя, — говорит тетушка, садясь за накрытый стол, — но ничего, в это время дожди заканчиваются так же неожиданно, как и начинаются. Еды на столе слишком много для них двоих. Чимин глядит на кучу полных тарелок и, кажется, не видит за ними самого стола, за которым сидит. Он поднимает взгляд, смотрит перед собой, чтобы в следующую секунду улыбнуться тетушке и пошутить глупую шутку о диете и шести часах вечера, но натыкается на стул. Они сидят за столом вдвоем. Друг напротив друга. Но по левую сторону от Чимина стоит еще один — третий — стул. Если уж и ставить все стулья, то несомненно должно быть четыре… — Твой дядя не дождался тебя, — спокойно отвечает тетушка, уже выплакавшая все слезы, — у него было большое сердце, оно же его и погубило. Чимин вздрагивает. — Что произошло? — Остановилось. Сердце начинает колоть. Чимин руку к груди прикладывает, чуть сжимая связанный тетушкой свитер. Женщина тут же подскакивает, кидается к кухне и выбегает оттуда со стаканом воды. Пак пьет, думая лишь о том, какое глупое у него сердце и как он иногда его ненавидит. К слову, сердце ему досталось от дяди. Мягкое и слабое, расхлябанное. Требующее постоянной заботы. — Ничего-ничего, — приговаривает тетушка, поглаживая Чимина по волосам, — здесь воздух свежий, здесь дыхание природы. А виды какие… Она тянет гласные. Кажется, сейчас запоет. Пак смеется, утыкаясь в чужую шею, когда голос тетушки ломается и высокая нота уходит в бас. Тетушка тоже неслышно смеется. Чимин чувствует это кожей. — Я тебя быстро на ноги поставлю.

***

Что ж, она не врала. Хотя бы потому, что в шесть утра Чимин был уже на ногах. Тетушка разбудила его, потому что ей на рынок надо, а ее — как она сама сказала — дитя не поино и не кормлено. Так что Чимин, щуря глаза и стараясь не упасть лицом в миску мягкого и теплого риса, выслушивает хвалебные речи о деревне. Ну, деревней это не назовешь. Это скорее поселок городского типа, который представляет собой огромные дома и особняки с бассейнами и фонтанами. В общем, все, как любят богачи. Самый бедный дом здесь — дом, в котором прямо сейчас завтракает Чимин. У тетушки нет бассейна. И фонтана тоже нет. Зато балкон второго этажа выходит прямо к берегу озера, а на заднем дворе растут голубые маргаритки. Несколько небольших клумб превращают дом в картину, которой хочется любоваться. Вот только мак, выросший ни с того, ни с сего прямо в центре одной из клумб, напоминает каплю крови, расплывшуюся в воде. — А мы-то не в простом месте живем, — загадочно шепчет тетушка, с высоко поднятым подбородком накладывая себе рис, — у нас тут сильнейшие дожди идут, постоянно прохладно и влажно. Чимин хмурит брови, а тетушка, заранее знающая, что сейчас Чимин спросит, говорит: — А еще у нас тут живёт дух нашего озера. Говорят, он до невозможности красив. Невольный смешок вырывается из горла Пака. Перед ним женщина пятидесяти лет, неимоверно умная и иногда серьезная, раскраснелась и глаза опускает. Но потом она что-то вспоминает: ее лицо вытягивается в серьезности, чуть пугая парня. — Он иногда гневается. Черт его знает, за что, но гневается он страшно, — она ставит миску на стол и рядом руки кладет, взглядом упираясь в них, — с балкона можно увидеть, что на другом берегу озера есть дом. Там крыльцо выходит прямо к воде, так что во время дождей их подвал заливает. Так вот, ходит легенда, что дух так разозлился, что залил подвал, когда там был мальчик. Благо, его успели спасти, но представь, как же страшно, наверное, было дальше жить в этом доме. — Сколько ему было лет? — спрашивает Чимин. Тетушка хмурит брови. Пак тоже. Глупо как-то интересоваться цифрами, когда речь идет о человеческой жизни. — Не знаю, — все еще пораженно отвечает тетушка, — миллионы? Чимин улыбается. — Нет же, не духу, — говорит он, — мальчику. — Не знаю, — снова повторяет женщина, — знаю только, что он был юн и свеж. Он был слишком молод, чтобы умирать. Она встает, берет корзину, в которую мог бы поместиться Чимин, и, уже подходя к двери, оборачивается и говорит: — Поэтому он и выжил. Молодые они, знаешь, борцы, — и уже делая шаг через порог, бросает, — и ты еще поборешься. Дверь хлопает, и Чимин остается один на один с кипящим чувством внутри. Что-то вроде вдохновения с примесью страха, который заставляет тебя ускорять шаг, когда по тёмной улице идёшь домой. Хотя вроде бы идешь совсем один. Кровь сразу приливает к ногам, руки немеют, а мозг трещит от мыслей. Тогда Чимин поднимается и направляется к своим книгам, оставляя недоеденный рис на столе. В его чемодане очень мало вещей, потому что все место занимают книги. Он учится упорно и жадно, так что даже на отдых захватил с собой высшую математику и пару философов. Чтение на балконе — предел его мечтаний. Только представьте: огромное кресло-качалка, горячий чай и высокие мысли. Он сидит, подставляя лицо утреннему ветру, а чуть влажный пол приятно холодит его пятки. Не мудрено, что здесь такая свежесть — рядом вода. Озеро действительно красивое. Оно блестит, отзеркаливая лучи обратно солнцу, будто отбивая мяч, а по водной глади то и дело пройдется рябь, и Чимин уже ждет, что вот-вот выглянет русалка, откинет свои блестящие волосы назад и нырнет обратно, грациозно ударив хвостом о водную поверхность. Но единственное живое существо, которое оказывается перед Чимином — парень, что сидит на его заднем дворе, уперев локти в колени, и курит. — Юнги? — отчего-то вслух произносит Чимин и тут же прикрывает рот рукой, потому что Юнги оборачивается. При свете дня он кажется совершенно другим человеком. Его кожа уже не выглядит мертвецки-бледной, а рубашка, кажется, выглажена. Единственное остается неизменным — Юнги оборачивается, наклоняет голову набок и чуть удивленно смотрит. — Чимин? Пак не слышит проблесков радости в чужом тоне, потому что уже выбегает из дома. На заднем дворе места много, и появляется навязчивое желание сорваться с места и бежать со всех сил вперед. Но перед тем, как это сделать, Чимин бросает взгляд в сторону и замечает там Юнги, который сидит на лавке его тетушки прямо рядом с клумбами. Отчего-то думается, что это он посадил одинокий мак в чужую клумбу. Только зачем? — Спасибо вам еще раз, — говорит Чимин, подходя ближе. Он стоит над Юнги, а тот голову вверх поднимает, чтобы ответить. Но почему-то молчит. Только смотрит своими черными глубокими глазами, не двигаясь. Пахнет морским бризом. Чимин вздрагивает от свежести, кутается плотнее в пальто, которое успел набросить перед выходом прямо на ночную рубашку. Юнги опускает взгляд на плечи Чимина, которые вздрагивают от холода, и тогда сам Чимин решается рассмотреть своего нового знакомого без риска того, что его словят на этом. Утром ветер отчего-то всегда зол — дует и дует, треплет темную челку Юнги, постоянно закрывая глаза волосами. Чимину теперь хочется провести рукой по лбу Мина, чтобы тот больше не жмурился. С лица взгляд сползает на чужую шею, дальше на плечи и грудь, и тогда Пак замечает, что на Юнги пальто. Как-то даже непривычно, что Мин выглядит, как обычный человек. — Не надо ко мне на «вы», — все, что говорит Юнги на благодарность. Он докуривает, тушит сигарету о землю и кладет бычок в карман. Теперь Чимин склоняет голову, неосознанно копируя чужие эмоции. Но все же странно. Никто так никогда не делал. — Тогда..? — начинает Чимин, специально удлинняя паузу, чтобы Юнги ее заполнил. Но он опять молчит. Чимин бросает взгляд на лавочку и думает, насколько близко он может сесть к Мину. Касаться друг друга они точно не могут — только вчера познакомились, а сесть так, чтобы чувствовать сквозь воздух чужое тепло, у Пака смелости не хватит. И вот он глупо стоит, хмуря брови и пялясь на лавочку, пока Юнги не хлопает ладонью по лавочке. Чимин садится. Он не чувствует тепла. — Ты настолько воспитан, что мне нужно уточнить, как ко мне обращаться, чтобы мы начали нормальное общение? — с долей ироничности в голосе произносит Юнги и усмехается. Что ж, усмешка у него не теплая, как улыбка. Усмешка у него завораживающая. — Вроде того, — смущенно бормочет Чимин, не в силах поднять взгляд на собеседника. — На «ты», — говорит Юнги, — и «хен». Чимин не говорил своего возраста. Это точно. Но Юнги так уверен, а еще так красив, так что все, что говорит Пак, это: — Так ты старше… Юнги кивает так, будто это с самого начала было понятно. И снова замолкает. Они погружаются в уютную тишину, какая она бывает по утрам. Когда сил на разговоры нет, а теплоты хочется. Так что люди молча пьют чай на кухне, периодически улыбаясь друг другу. Вот они сидят так же, только у Чимина смелости не хватит обернуться к Юнги и улыбнуться ему. Поэтому они сидят, вслушиваясь в чуть слышный плеск воды и ожидая русалок. — Я никогда раньше не видел тебя здесь, — говорит Юнги. Чимин оборачивается, а на него уже смотрят. Будто и до этого смотрели. — Я только вчера приехал, — отвечает он, — Расскажи мне, пожалуйста, что-нибудь об этом месте, — просит он и, уловив вопрос в чужих глазах, продолжает, — Здесь есть хорошие люди? С кем можно побеседовать? Юнги задумывается. Он притупляет взгляд, но головы не отворачивает. Ветер поднимается все сильнее, он треплет пальто Мина, задевая воротник рубашки, так и норовясь его расстегнуть. Чимин внимательно следит за тем, чтобы ни одна пуговица не расстегнулась. — Знаешь, я иногда подслушиваю разговоры людей, — Юнги понижает голос, двигается ближе, будто здесь происходит заговор. — И что? — в нетерпении спрашивает Чимин. — Люди говорят ни о чем. Он чуть усмехается, когда отдаляется от Чимина, и снова упирает локти в колени. Они снова некоторое время в полнейшей тишине смотрят на озеро. Но у Чимина мозг отключен от языка, так что через секунду раздается: — А ты говоришь о чем-то? — акцент на последнем слове. В ответ смех и звонкое «нет». Юнги этим утром опять уходит не попрощавшись. Он говорит что-то вроде «моя лодка меня заждалась» и исчезает. Чимин еще некоторое время сидит на том же месте, лишь изредка болтая ногами. И только когда тучи набегают на небо, а ветер — уже не играючи, а вполне серьезно — старается сорвать с Чимина пальто, он заходит домой. И только переступив порог, только сейчас, увидев свой чемодан, в кармане которого лежат все его таблетки, он вспоминает, что забываться нельзя. Терять голову — уж точно. Он судорожно начинает доставать аптечку, искать то, что ему нужно было выпить еще при пробуждении, но врач ничего не подписал. И тогда он замечает записку на столе. Почерк очень красивый, нарисованный и пара клякс рядом. Зато внизу листа нарисован котик, а от него огромное облако, точно его мысли, где написано когда и что пить и в каком количестве. Внизу подпись: «ТТ», значит «Твоя тетушка». К слову она возвращается днем, когда солнце уже не бросает косые лучи Чимину в книгу, а ровно и мягко рассыпает свет по буквам. Тетушка как обычно не здоровается, она сразу начинает диалог с какой-нибудь интересной истории или шутки. Так и сейчас она рассказывает, что муж ее подруги опять запил, поэтому они решили подшутить над ним. Сняли с него штаны прямо посреди рынка, а он — пьяный и напуганный — тут же побежал куда-то. Так он потом вернулся, слезно извинялся перед своей женой и просил больше так не делать. И это взрослые люди творят! Люди, у которых семьи и хозяйство! У которых вместе с мудростью появляется чувство свободы, которое молодые еще не понимают! Чимин громко смеялся, а весь оставшийся день хихикал, вспоминания это. Но потом он вдруг сделался серьезным. — Отчего дух озера гневается? — спрашивает он, смотря на озеро. — Не знаю, — тут же отвечает тетушка. Она устроила стирку, так что теперь весь балкон завален вещами. Но Чимин нашел пустой уголочек, пробрался туда и теперь не может выйти. — А может он и не гневается вовсе? — Чимин продолжает рассуждать, — Может… может, он в печали? Ему некоторое время не отвечают. Чимин не оборачивается. Он знает, что его тетушка просто задумалась над хорошей мыслью. Несмотря на постоянные шутки и улыбку на лице, она серьезный и задумчивый человек. В ее жизни было много событий, которые сделали ее такой, и она никогда не жаловалась на это. — Все может быть, — наконец отвечает она, — Думаю, с ним просто никто не дружит. Вот если бы был у этого духа хороший друг, этот друг точно знал бы, гневается дух или печалится, и от чего. Пауза. Буквально несколько секунд, а потом тетушка добавляет чуть веселости в голос: — Хотя, может ему по душе одиночество, — голос то отдаляется, то приближается, что говорит о том, что тетушка ходит по дому, наверное, наводя порядки, — Вам, молодым людям, нынче по душе сидеть в одиночестве и думать. — Это плохо? — тут же спрашивает Чимин. Он даже оборачивается, чтобы взглянуть в лицо тетушке. Та мягко улыбается. — Конечно, нет, — отвечает она, — Думать — это дело хорошее. Они смотрят друг другу в глаза, ощущая теплоту. Разговоры по душам часто выворачивают души, но непременно укутывают обратно в пеленку и укладывают в грудную клетку. — Ты только не заигрывайся, — добавляет тетушка и тут же уходит, наверное, чтобы не объяснять, что значат эти слова. Она знает, что Чимин захочет задать вопросы, что он захочет узнать больше, докопаться до сути. Кажется, поэтому и уходит на первый этаж, чтобы прибраться и там, хотя там уже все прибрано. Но Пак молчит. Даже не кричит вопросы вдогонку. Он все так же смотрит на другой берег озера и чуть двигая губами шепчет мягкое «Хорошо». Всю ночь Чимин думает об этих словах, что очень иронично, если вдуматься в слова тетушки. Так что часам к четырем утра Пак наконец понимает, почему не стоило заигрываться с мыслями. Просыпается он к часу дня. Не вините его в этом и не осуждайте, прошу вас. Он ведь если узнает, то заморит себя неспанием, будет книги читать всю ночь и думать. А на самом-то деле ему врач посоветовал подольше спать. Чимин еще тогда отшутился, мол, во сне умру, легче будет. Вот только врач не посмеялся. Даже не улыбнулся. Видимо, много у него шутников таких было. Вот теперь Пак и следует советам, и не шутит. Потому что со смертью шутки плохи. К слову, врач ещё прописал ему лениться. Да-да, так и сказал: «Без физических нагрузок и влюбленностей! Не напрягай лишний раз сердце!». Так что теперь Чимин целыми днями дышит свежим воздухом и любуется видами. А вечером, когда уже стемнело, но тетушка ещё не вернулась, в поле зрения Пака появляется причина ускоренной работы сердца. Юнги приплывает на лодке. Он отчего-то гребет только правой рукой и не поднимает взгляда. Только когда лодка касается берега, Мин осматривает дом, проходится взглядом по каждому окошку и наконец находит Чимина стоящим на балконе. Они сидят на той же лавке. Черт знает, зачем Юнги приплывает, да и Пак не хочет спрашивать. Его все устраивает, а лишние вопросы вызовут сбои в работе сердца. — Ты слышал про духа этого озера? Юнги оборачивается, моргает чуть удивленно и говорит: — Ничего. И они замолкают. Рубашка на Юнги снова выглажена и пальто надето. Его профиль отдаётся в подсознании точностью линий и некоторой мягкостью. Брови у него густые, и Чимину кажется, что они не умеют хмуриться. Или наоборот — хмурятся так, что моря сохнут и небо на землю падает. А нос его округлый и — Чимин уверен — мягкий, как булочки Моти. Будь воля Чимина, он бы поцеловал, а потом бы прикусил, чтобы узнать, такая ли сладкая кожа у Юнги, как он думает. А потом, может быть, спустился бы ниже, прямо к губам… Юнги вдруг оборачивается. Чимин вспыхивает, как факел на ветру. Он тут же отворачивается, смотрит куда-то за озеро и ничего не видит, хотя там ряды домов и люди все ходят и ходят. Пак судорожно пытается придумать, что делать, чтобы Юнги не догадался, что он загляделся и нафантазировал себе всяких непристойностей. Притвориться, что ничего не случилось, не выходит, так что Чимин, запинаясь и глотая буквы, спрашивает: — А где ты живешь? Юнги усмехается. «Он все знает», — думает Чимин, — «он слышал мои мысли! чувствовал мои чувства!». — Вон там, — все же отвечает Мин, указывает пальцем на другой берег озера. Чимин чуть расслабляется благодаря возможности отвести от Юнги взгляд. Он чуть щурит глаза, смотря на чужой — честно сказать, просто огромный — дом. Там, наверное, потеряться легче лёгкого. Да и с одного только взгляда понятно, что, чтобы обойти все комнаты, и недели не хватит. Да, выглядит… богато. Но как там не страшно жить? — А почему ты сюда приходишь? Возможно, этот вопрос и может показаться грубостью, но Пак отчего-то уверен, что Юнги его поймёт. Так и происходит. — Я не чувствую себя дома, как дома, понимаешь? — говорит он, оборачиваясь всем корпусом к Чимину. Наверное, чтобы подальше от дома. (Или ближе к Чимину?) Пак вздрагивает. Юнги открывает перед ним свое сердце. О боги, прямо сейчас Пак сможет осмотреть, понюхать, попробовать и, может, если повезёт, коснуться. — Отчасти, — честно отвечает он. — Поэтому я ухожу оттуда, чтобы… — Юнги запинается, заламывает брови вверх и чуть тише продолжает, — чтобы представить себя очень далеко от дома и, возможно, начать скучать. Он перебирает собственные пальцы, пытаясь отвлечься от тяжёлых слов. Чимин сидит рядом, не смея перебивать и касаться. А Юнги поднимает голову после длительного молчания и, смотря Паку прямо в глаза, говорит: — Никогда ещё не получалось. А в этих глазах такая потерянность! «Боже», — кричат они, — «Здесь все цветы увяли! Целый сад!». А у Чимина удобрений нет, да и воды — тоже. И черт ведь разберешь, что чувствует его собеседник. Лицо его слегка печально, а в глазах тонна пустоты и отражение Чимина. Такое маленькое, что приходится придвинуться ближе, чтобы разглядеть. Но сколько не приближайся, все равно мало что увидишь. Да, наверное, Юнги еще не сдался. Но уже и не боролся. Он только сидит, смотрит куда угодно, только бы не на дом, и пальцы с легким хрустом заламывает, чтобы руки занять. Или же по-другому скрыть дрожь не выходит. — Мне тетушка рассказала, что твой дом крыльцом прямо к озеру выходит, — говорит Чимин, пытаясь поднять уголки губ. Его мама всегда так делала: когда разум болит от понимания много, нужно сказать что-то приятное душе. Что-то до глупости простое и приятное. Эдакую старую-добрую истину или же просто милое наблюдение. — Да, — отвечает Юнги, тоже улыбаясь, — во время приливов очень приятно ходить там босиком. Чимин вдруг вспоминает глупую легенду, которую рассказала ему тетушка, и спрашивает: — А что вы делаете, когда подвал заливает? Юнги вздрагивает. — Подвал? — переспрашивает он. Его брови хмурятся. И да, Чимин был прав: море сохнет, а небо падает на землю. И это даже не за секунду. Все это происходит так медленно, что и через сто лет не закончится. Пак, наверное, выдумывает, но, кажется, ветер поднимается. Он треплет чужое пальто, но пуговица все еще на месте. Чимин поворачивает голову и видит, что поверхность озера будто выглажена утюгом — ни малейшего намека на рябь. Ни один листик на дереве не шелохнулся. А Юнги перед ним отчего-то очень серьезен. Даже немного напуган. — Я думаю, твои родители об этом позаботились, — мягко говорит Чимин. Он кладет руку на сомкнутые руки Юнги и вздрагивает. Руки у Юнги ледяные. Но Пак только сильнее сжимает пальцы, наверное, в надежде согреть. В голове Пака на секунду пролетает мысль: «А не против ли Юнги касаний?», но он не успевает одернуть руку, потому что Мин поднимает голову и уверенно говорит, даже уговаривает: — Да, они закрыли подвал, — кивает он, — Это они закрыли его. Чимин тоже кивает, только он, в отличие Юнги, неосознанно. А вот у Мина движения навязчивые, местами судорожные, будто и не он их делает. Будто заставляют его. Но Чимин игнорирует это. Списывает на дрожь от ветра, которого нет, и, чуть погодя, говорит: — Ну вот и хорошо, — улыбается он, оборачивается к Юнги и ловит удивлённый взгляд. Он снова склоняет голову, как в первую встречу, — Думаю, это очень интересно — жить прямо у озера. — Да, — отчего-то разочарованно отвечает Юнги, — гостям такое нравится. Чимин кусает губу, раздумывая о причинах хмурости его собеседника. Именно на подмечании того, как интересно и здорово живёт Юнги, сам Юнги даже не кивнул. Хотя когда люди согласны с чужими словами, они неосознанно могут кивнуть головой или же улыбнуться. Чимин когда-то изучал психологию ради общего развития, и именно этот аспект реакций всегда удивлял его. Но сейчас, когда этот аспект отсутствует, Пак удивлён еще больше. А Юнги сидит рядом, думая, наверное, о чем-то своём и чуть устало закинул голову назад, чтобы видеть небо. Они сидят так несколько секунд и вдруг Юнги бормочет: — Нравится гостям, значит, нравится и родителям. К своим словам Юнги не прилагает объяснений. Даже в глазах ничего не возможно найти, потому что они направлены к тёмному небу. И разбирайся теперь, как хочешь. Ломай себе голову и сердце — бесполезно. Чимину теперь думается, что некоторых людей просто невозможно понять. Сколько не изучай биологии и психологии, а душа у человека не подвластна наукам. Если, конечно, таковая имеется. Но зачем думать о науках и людях, когда на небе — на расстоянии вытянутой руки — такие звезды?! Чимин бросает свои раздумия и копирует позу Юнги, чтобы точно так же опустить свою голову и наблюдать прекрасное. Хотя велика вероятность, что голова Мина — наоборот — доверху забита прямо сейчас, но Чимина это не волнует. Повторюсь: звезды! — Чем ты занимаешься? Чимин даже подпрыгивает прямо на лавочке. Голос Юнги кажется таким близким, но на деле они сидят на таком же расстоянии, как и сидели. «Тишина, наверное», — думает Чимин, — «в тишине все кажется больше и ближе». — Прямо сейчас? — уточняет Пак, но на самом деле он знает, о чем речь. Юнги улыбается. Он тоже знает, что Чимин знает. — В общем, — говорит он кажущееся бессмысленным слово. Они снова смотрят друг на друга. Действительно, зачем им звезды?! — Учусь, — чуть тихо отвечает Чимин, — а ты? Юнги опирает локти на спинку скамейки, чуть ставит ноги шире, отчего сам кажется вырастает в размерах. Он натягивает такую дерзкую игривую улыбку, что становится похожим на хулиганов, которые прогуливают учёбу где-то среди чужих дворов. — Дурака валяю. Да, он точно хулиган. Мама говорила держаться от таких подальше, но Чимин только улыбается. Кажется, он двигается ближе, зажимает ладони меж своих же коленей и уточняет: — Я имею ввиду, ты учишься или работаешь? — Я же сказал: дурака валяю, — тут же отвечает Юнги, — или ты еще и глухой? Чимин ничего не понимает. — Еще и..? — глупо переспрашивает он. Юнги, кажется, закатывает глаза. — В первый день нашего знакомства ты показался мне немым, — поясняет он, вновь откидываясь на спинку лавочки, а потом вдруг выкрикивает, — смотри! Чимин поднимает глаза по направлению руки Юнги, который, точно маленький ребёнок, впервые увидевший шоколадный фонтан, глаза широко открывает и улыбается. Пак щурит глаза, бегая взглядом по небу, но ничего не видит. Ничего, кроме множества звёзд, рассыпанных неуклюжим божеством. — Что? — отчего-то шепчет Чимин, — Где? Юнги поворачивается к нему, некоторое время сидит молча, лишь моргая недоуменно. А потом тяжело вздыхает, падая на лавочку со словами: — Ох, ты еще и слепой… вот же черт! Чимин хохочет. Юнги отыгрывает небольшую комедийную сценку, где главный герой до того поражен, что аж сердце не выдерживает. Он, конечно же, переигрывает и слегка фальшивит, как для актёра, но Чимин не критикует его. Ни в коем случае! Скажу больше: Пак не признается, но проводи Юнги сольные спектакли, Чимин купил бы билеты на все места, чтобы… ну, я думаю, вы понимаете, о чем я. Так вот, Юнги доигрывает первое и последнее явление, как вдруг становится серьезным. — Куда бы ты не смотрел, — говорит он, — взгляд должен идти отсюда. И вытягивает вперёд свою тонкую бледную руку, пальцем указывая на грудь Чимина. Прямо на сердце. И оно перестаёт болеть. О боги, кажется, за всю свою недолгую жизнь он чувствует лёгкость и возвышенность. Да так, что прямо сейчас взлетит, прямо в небо. Чимин поднимает взгляд туда, куда лететь собирается и видит, что там — звезды! Такие яркие, сочные, как рассыпанные по полу ягоды малины. Съесть бы, да по рукам получишь, потому что немытое. Но все равно ешь, потому что такое наслаждение никакими последствиями не омрачится, потому что если и взлетать высоко, то и не жалеть потом, что упал больно. Так если и смотреть на небо, то и не жаловаться потом, что комета на голову упала. — Смотри, Юнги! — Чимин теперь понимает, почему Мин кричал: тут ведь такое! — Это же комета! А там правда летит что-то огромное и яркое, как чувства Чимина. Чувство жизни, свободы и… полёта. Да, Пак все еще летит. Прямо рядом с этой кометой. — В 1835 году мимо Земли пролетела комета по имени Галлея, — почти кричит Юнги, — а через две недели после этого родился Марк Твен. Чимин смотрит на прекрасное звёздное небо, он слышит мелодичный голос Юнги слева от себя и чувствует его тепло. Чимин, кажется, счастлив. — Он в прошлом году написал: «Я пришел в этот мир с кометой и уйду с ней же». На этом Юнги, кажется, заканчивает свою мысль. Он резко обрывает предложение, чуть надламывая голос, будто в последнюю минуту решил умолчать о чем-то. А у Чимина слов вообще не было. Он только и может, что улыбаться, закинул голову назад, и, чуть погодя, протянуть: — Ва-ау.