Дождь начинается

На следующий день тетушка отчего-то грустная ходит и газету в руках невольно мнет. Она качает неодобрительно головой и все приговаривает: «Мыслитель уходит, а значит, и мысль — за ним… Мыслитель уходит… уже ушел». Чимин, честно, не хотел подглядывать. Он уважает чужие границы, и если тетушка не хочет говорить об этом, то и Пак не станет. Но когда газета оказывается забытой на столе, а дом — опустевшим, глаза невольно пробегают по плохопропечатанным буквам. И мир вдруг замирает. Чимин, не помня себя, выбегает из дома. Прямо в домашней одежде: в огромной футболке дяди, которая с плеча спадает и на ветру развевается, точно корабельные паруса, и в шортах, которые, кажется, предназначены для детей. Он чуть не падает с крыльца, перепрыгивает через клумбу и оказывается на заднем дворе. Там Юнги курит. Чимин застывает, за ним и весь мир. Юнги при свете дня в своем широком пальто и в белой мятой рубашке выглядит, как принц, который приехал к морю, потому что пошел слушок, что именно здесь обитают русалки. Он сидит на старой лавочке, внимательно вглядываясь в толщу воды, и курит. Теперь Чимину кажется, что обращаться к нему надо не на «ты», как он просил, и не на «вы», как изначально хотел Пак, а «Ваше Высочество» и никак иначе. — 21 апреля 1910 год, «Погибла шутка, погибла фантастика — погиб Марк Твен», — читает Чимин, да так выразительно, что будь здесь публика, то его приняли бы за поэта, читающего свои стихи, — «Его погубило сердце». Юнги оборачивается, выпуская дым через нос. Его глаза похожи на озеро перед ним. — Это не одна из его шуток? — спрашивает Чимин так, будто Мин знает все на свете, — Он ведь любил так шутить… — Нет, — Юнги, кажется, и вправду знает все на свете. Чимин неверяще смотрит на эту треклятую газету, после чего его руки ослабевают и бросают бумагу на землю. Пак наступает на нее, когда делает шаг к Юнги, чтобы, чуть погодя, сесть рядом с ним. Чимин невольно называет место по правую сторону от Юнги своим. — Это удивительно… — не зная, что сказать, говорит Чимин. — Ничего удивительного, — тут же отвечают ему, — он же сказал, что собирается уйти вместе с кометой. Кожа Юнги блестит на солнце, как мокрое зеркало. Особенно явным становится это сравнение, когда он чуть приподнимает голову, чтобы поднести сигарету к губам, и его скулы сияют. — Это печально, — говорит Чимин, не отводя взгляда от бликов чужой кожи, — очень жаль… Пак, как человек читающий, чувствует потерю писателя, как потерю собственной руки. И, конечно, вы можете наговорить, что не так уж это и важно, что есть еще много прекрасных писателей и будут еще. Несомненно, будут. Но не такие. Таких больше не будет. Юнги, наверное, уловив страдальческие нотки в чужом голосе, поворачивается, даже не доведя сигареты до своих губ. Они играют в гляделки. Но не в те, где кто-то может проиграть. Здесь они не соревнуются. Они так общаются. Я, кажется, уже говорила: зачем им звезды? Ведь у Юнги глаза такие светлые, такие ясные. Блестят в свете солнечных лучей так, что хочется художника позвать и крикнуть: «Рисуй! Рисуй, пока вся бумага на свете не закончится! пока все краски не засохнут! пока сам не погибнешь!». Взгляд Юнги кажется всепонимающим. Будто он сам чувствует все переживания своего собеседника, но потом он выпускает дым и, пока тот все еще плывет перед его лицом, произносит: — Правда жаль. У него были великолепные усы. Он смеется. Марк Твен, может быть, и оценил бы эту шутку, но вот Чимину сейчас не смешно. Хотя шутке есть место везде. — Да, — саркастичный тон Чимина бурлит и пенится, — а еще он великий писатель, удивительный человек… — В конце концов, это не только смешно, но и грустно, — перебивает его Юнги спокойным и уверенным тоном, — если подумать, как коротка и эфемерна вся ваша жизнь и как нелепы ваши претензии. Чимин ни черта не понимает. И ветер, будто тоже возмущаясь, колышет водную поверхность вместе с водорослями и чужим крыльцом. А Юнги тушит сигарету о землю, достает из кормана какую-то железную коробочку и складывает туда окурок. Теперь непонимание Чимина возводится в квадрат. Он сидит, думая обо всем этом и одновременно глупо уткнувшись взглядом в щеку Юнги. Этот странный парень высказал какую-то — стоит отметить, глубокую — мысль, но совершенно не в тему, просто среди разговора. И то, как он отчаянно не хочет сорить на участке тетушки Чимина… — «Таинственный незнакомец» как никогда кстати, — говорит Юнги так, будто это должно было все прояснить. Но Чимин как сидел с глупым видом, так и сидит. Он только нашел, за что ухватиться, поэтому держит крепко это словосочетание, кажется, название: — «Таинственный незнакомец»? — уточняет он, — Что это? Юнги на секунду хмурит брови, а после его лицо просветляется, будто он вспомнил, что забыл выключить плиту или закрыть подвал во время прилива. — Ах да, — тянет он, — эта работа еще не опубликована. Чимин все еще ничего не понимает, а Юнги вместо того, чтобы рассказать подробнее, опять говорит, что ему пора, и садится в лодку. Он ведет себя как занятой человек, но именно этот человек вчера говорил, что дурака валяет, а все, что он сказал о Марке Твене — усы. Чимин стоит на берегу, прямо как невеста, провожающая своего жениха за моря. Не хватает только платочка белого, но светлая футболка, которая так и норовит задраться, хорошо справляется с его ролью. Так вот, Пак стоит, наблюдает, как Юнги лениво гребет. Только одной рукой. Когда лодка Юнги исчезает из поля зрения, с неба начинает капать. — Чего ты на задний двор бегаешь? — спрашивает тетушка, когда он заходит в дом, — там же холодно, там ветер у нас часто балуется. Чимину отчего-то не хочется, чтобы тетушка узнала о Юнги. — Ничего, — говорит он, попутно понимая, что за все время, которое он провел у воды, холодно ему ни разу не стало. Он ни разу не вздрогнул.

***

Зато следующим утром он еле встал с постели. Даже под двумя одеялами Чимину было холодно, а тетушка все ходила рядом и причитала: «Это все ветер! Дух снова гневается! Отчего же?». Чимин кряхтел что-то о том, что не видел никакого духа озера, так что он не мог его никак заразить. Тетушка сказала, что все он может. Болезнь оказалась никакой не болезнью. Потому что как только тетушка ушла на работу, Чимин оказался на балконе. Стоит отметить, что тетушка никак не хотела уходить. Она все повторяла, что всякое может случиться, а если она будет рядом, то сможет помочь. Говорила, мол, как же так, оставить дитя, больное, голодное, одного?! Оказывается, при болезни намного приятнее сидеть на свежем воздухе, чем запереться в четырех стенах да ещё и под двумя одеялами. Так что Чимин теперь качается на кресле и перечитывает собрание сочинений Марка Твена. «Незнакомца» там нет. Есть только силуэт в лодке, что приближается к берегу. Чимин бросает взгляд на книгу Шекспира, где закладка лежит на «Ромео и Джульетте», а потом выглядывает из окна балкона, под которым стоит Юнги и улыбается. Он, конечно, не говорит стихами, зато выглядит волшебно. Он — сказка, ещё не перенесенная на бумагу. Юнги не сидит на лавочке, когда Пак выходит к нему. Даже не курит. Он идёт на встречу, и они останавливаются на углу дома. — У моей сестры сегодня День Рождения, — говорит Юнги, улыбаясь так широко, что можно пересчитать его зубы, — Она предложила мне кого-нибудь позвать с собой на празднество. Он на секунду опускает глаза в пол и руки сцепляет перед собой. Его голос немного дрожит, когда он говорит: — У меня кроме тебя никого нет. О черт, у Чимина же больное сердце! А Юнги просто рвет его своими дрожащими руками, бегающими глазами и чёртовым румянцем на щеках. У Пака слов нет, а Юнги стоит перед ним с таким лицом, будто ему уже отказали, будто его ругают за что-то, будто он и вправду виновен во всем. Поэтому у Чимина сил нет, поэтому он просто кивает, чуть задыхаясь. Они договорились встретиться через два часа. Юнги упоминал, что у него дома часто бывают гости, а значит там будет не только его семья. Тем более, судя по роскошному дому, который пока что виден только издалека, там будет весь город. Поэтому Чимин должен выглядеть подобающе. Ну, или хотя бы как человек. А он не брал с собой ни рубашек, ни брючных костюмов. Доктор сказал, что свежему воздуху и солнечным лучам не важно, как хорошо ты выглядишь, насколько нарядно ты сегодня оделся. Кажется, я уже говорила об этом, но у Чимина большую часть чемодана заняли книги, так что о вещах он и не думал. Да и к тому же, это ведь День Рождения. Несомненно, у сестры Юнги будет много подарков, но Чимин же незваный гость… нет, он неожиданный. Скажем так, приглашение ему не высылали. Так что хоть что-то он должен принести. Тетушка до последнего не спрашивала. Она заметила чужую спешку и некоторую нервозность, так что просто молча помогала, чем могла. Они и вправду родственники, ведь тетушка узнала о чужом Дне Рождения точно так же, как Чимин узнал о смерти писателя. Случайно. Когда Пак просто спросил, где можно купить подарок десятилетней девочке. И вот, через два часа Чимин стоит на заднем дворе дома, переживая о том, не слишком ли наляписто он оделся или наоборот, — не слишком ли просто. Он тысячный раз оглядывает свой наряд: завышенные брюки и вправленная в них рубашка, а сверху, на плечи, накинут пиджак (на самом деле, он принадлежит тетушке). На пиджак нашиты дешёвые стразы, но именно в этом их прелесть. Светлые камушки, похожие на дорогие камни, рассыпаны по всей спине и немного по груди, так что кажется, что человек, который носит этот пиджак, — космос. А в руках у космоса белый мишка. Большой, мягкий и, честно сказать, дорогой. Но Чимин все равно улыбается. Он машет рукой, когда Юнги появляется в его поле зрения. Мин тоже машет, а потом снова берётся за весла и гребет еще быстрее, чем до этого. Они не здороваются, даже не разговаривают. Просто молча улыбаются друг другу, пока плывут по озеру. Сегодня погода прекрасная. Ветер молчит, а солнце — поёт. Да так красиво, что у Юнги, кажется, веснушки на щеках расцветают. Чимин немного стесняется, так что периодически отводит взгляд ко дну озера, чтобы, если повезёт, увидеть русалок. А Юнги, кажется, стыд не знаком. Он прерывает зрительный контакт только для того, чтобы моргнуть. — Ты умеешь грести? — спрашивает он. Чимин не может говорить. Он только что понял, что не произнес ни слова, пока они плыли, а они уже на середине озера. Пак просто кивает, слишком часто, на самом деле, но когда понимает это, тут же прерывает себя и хватается за весла. — У меня очень плечо болит, — продолжает Юнги, наверное, заметив, что Чимин избегает слов. Но эти слова выходят сами, без участия Пака. Они боятся, переживают: — Что случилось? Юнги смотрит куда-то вдаль, прямо как в грустных фильмах о расставании. Он кладет руку на левое плечо и чуть сжимает, потирая. Брови его хмурятся, но небо не падает. Этот хмурый взгляд не от злости, а от… жалости к себе? — Я не знаю, — говорит Юнги, сильно сжимая больное плечо, наверное, пытаясь доломать, чтобы не мучиться. Он не поворачивает головы, изо всех сил старается не смотреть на Чимина, — оно всегда болит, а почему — не помню. В итоге гребет Чимин, и как часто Юнги не просил бы поменяться, Пак не даёт. Он теперь задумывается над тем, чтобы каждый день забирать Юнги прямо с крыльца и вести через все озеро к своему двору. А лучше, конечно, остаться на середине озера, ведь здесь прохладно, веет свежестью и свободой, а напротив сидит парень, у которого на щеках играют блики от воды. Этот парень улыбается. Руки Чимина слабеют, поэтому они плывут медленнее. Но никто не жалуется. Они все так же сидят и глупо улыбаются друг другу. Стоя на том самом крыльце, Чимин понимает, что дом Юнги в два раза больше, чем он себе представлял. На каждом этаже горит свет, а на входе, прямо над дверьми, напоминающими ворота замка, вьется то ли плющ, то ли виноград. Чимин не разбирается, он просто восхищается этим. Только представьте: два этажа, отделанные красным кирпичом, а за домом — Пак почему-то уверен — огромный задний двор, сад или просто несколько красивых кустарников, высаженных как под линейку. Чимин оборачивается к Юнги, чтобы выразить свое восхищение словами, но тот молча берет его за руку и, не поднимая взгляда на дом, ведёт ко входу. Это было оглушительно. Только открылись двери, на Чимина тут же свалилась масса из громких звуков музыкальных инструментов и запаха алкогольных напитков, духов и пряностей. Юнги тянет его дальше, но Чимин не может идти. Так что они некоторое время молча стоят прямо у входа. А зал просто огромный. Пол выложен каким-то орнаментом, так что даже жаль ходить по нему. Но дамы и господа, являющиеся гостями этого дома, не замечают этого: они громко ступают по полу, цокая каблуками, и проливают напитки. А женщины, одетые в чёрные простые платья с фартушками на поясе, тут же все убирают. Прямо ходят, как за маленькими детьми, чтобы нигде не нагадили и в рот ничего лишнего не сували. Хотя это исключительно их дело. К слову, дамы все одеты в вечерние платья, хотя ещё и четырех вечера нет. У них небольшие шляпки на головах, у некоторых даже веера, хотя зал настолько огромный, что даже холодно. У стен стоят столы с напитками и закусками, а чуть дальше можно увидеть лестницу, которая должна привести в столовую или хотя бы на кухню. Но самое прекрасное здесь — окна, что протянуты прямо от потолка до пола. Лучи солнца падают прямо к дверям дома, так что Чимин стоит, напуганный и обласканный солнцем. — О, Юнги, — слышится голос по правую руку от Чимина, а левую, которую держит Юнги, сжимают, — Так ты все же привёл друга… Чимин оборачивается. Перед ним женщина невиданной красоты. Её лицо, без макияжа, кажется, только что умытое, сияет в лучах солнца, а платье, что краше и пышнее любых других, чуть колышется, когда она подходит ближе. — Да, мам, — говорит Юнги этой женщине, — это Чимин. Он живёт на другой стороне озера. — А ты далеко не ходил, — Чимин вздрагивает, когда сзади него раздается бас. Мужчина во фраке криво улыбается. Юнги не улыбается, он только сжимает руку Чимина крепче и ненавязчиво тянет за собой. А Пак стоит, пораженный чужим тоном. Родители Юнги выглядят, как с картин, где изображены Король и Королева на балу. Им только трона не хватает. Но Юнги не выглядит, как принц. Скорее, как бродячий художник, который нарисовал эту картину. А потом сжёг. — Куда же ты спешишь, Юнги? — продолжает мама Мина, положив руку на плечо Чимина, а потом вдруг —…это женский пиджак? Теперь она целенаправленно ощупывает ткань пиджака, который чуть не падает с Пака. Она проходится по шву на плечах, после по каждому камушку, которые нашиты на груди, а по спине она просто проводит рукой. Несколько камушков падают на пол. Для Чимина этот звук оглушителен. Теперь ему кажется, что оркестр замолчал, как и все присутствующие здесь. Только Юнги отпускает его руку и становится лицом к матери. Он говорит: — Это просто одежда. Будущие тряпки. Он отчего-то зол. Его брови не нахмурены, зато голос — железо. — Не ставь тряпки выше личности. Юнги говорит это, смотря в глаза своей матери, а после снова берёт Чимина за руку и тянет к выходу. Его глаза снова опущены. Перед тем, как последовать за Юнги, Чимин успевает заглянуть в лицо женщине. Ничего. Красивая скульптура без эмоций. А вот мужчина, что стоит за этой скульптурой, зубы скалит и, кажется, сейчас гавкнет. Но тонкая рука, которая только что ощупывала пиджак Чимина, теперь ложится на грудь этого мужчины, и он тут же замолкает. Они оказываются в саду. Пак был прав — здесь сад. Здесь кусты сирени высажены вдоль дома, а между ними лавочки. Даже качели есть. Здесь пахнет свежестью и чем-то неуловимым и живым, как юность. Да, здесь пахнет юностью. Солнце только начинает опускаться, а небо уже покрывается лиловыми подтеками, но в некоторых местах все еще виднеется лазурь. Чимин держит Юнги за руку, когда они останавливаются посередине сада и молчат. Это не было договорённостью, но они не говорят о том, что только что случилось. Только Чимин, не удержав, еле слышно роняет робкое «спасибо». Юнги на это не отвечает, только глаза в сторону отводит. — Сестра готовится, — говорит Юнги, смотря на окна второго этажа, — её наряжают, так что она выйдет нескоро. Он переводит взгляд на Чимина и, пожимая плечами, добавляет: — Возможно, никогда. Чимин хмурится. — Но мне нужно передать подарок, — говорит он. Юнги опускает взгляд на левую руку Пака. Это было медленно. Он сперва некоторое время не отрывал глаз от чужого лица, после спустился к подбородку, шее, прошёлся взглядом по каждой звездочке пиджака, а после, наконец, заметил белого плюшевого мишку в левой руке Чимина. Пальцы сжимают светлый мех слишком сильно, будто Пак не хочет его отдавать, но это, на самом деле, от нервозности. Вдруг сестра Юнги избалована? Ей ведь точно дарили подарки и получше, а тут Чимин со своим мишкой, купленным на последние деньги. Вдруг этим подарком Чимин выставит себя ещё большим профаном и глупцом? Но Юнги улыбается. Он, кажется, не замечает чужих метаний, берет этого несчастного мишку в руки и просто смотрит на него. Клянусь, он, как маленький ребенок. Его лицо расцветает, когда он указательным пальцем тыкает в нос мишке. Кажется, он даже хихикает. Чимин не успевает сказать, как это мило, как ему нравится. Как он, черт возьми, влюблен. Потому что Юнги подходит к дому. Туда, где по стене протянуты железные трубы прямо ко второму этажу, и стучит по ним. Слышится три чётких удара. Некоторое время ничего не происходит, а потом из окна выглядывает копна иссиня-черных волос. Юнги улыбается им. Он машет рукой, ему машут в ответ, а потом без предупреждения Мин кидает мишку вверх. Волосы исчезают и игрушка залетает в окно. — Это от Чимина, — кричит Юнги. — С Днём Рождения, — кричит Чимин, чтобы хоть как-то участвовать в этом прекрасном мгновении. — Спасибо, Чимин, — отвечает ему девичий голос из окна, а потом слышится ещё несколько голосов. Они, кажется, ругают. Юнги тоже это замечает, так что отходит от окна, наверное, чтобы его не заметили. Он снова берёт Чимина за руку и ведёт вглубь сада. — Ей обычно дарят украшения, — говорит Мин, когда они оказываются у качелей, — … или женихов. Она ненавидит все это. Качели, честно сказать, выглядят опасно. Наверное, родители Юнги подумали, что их дети уже достаточно взрослые, так что решили не чинить качели. Крепления заржавели, а краска в некоторых местах облезла, зато какое-то растение вьется вокруг железяк, так что, кажется, будто это композиция на выставке. Юнги идеально вписывается сюда. Скажу больше: он — центр этой композиции. Его рубашка каким-то образом уже измята, а пиджак где-то потерян. Возможно, он и не надевался вовсе. Волосы представляют собой такой же хаос, какой выглядывал из окна второго этажа несколько минут назад, а на лице улыбка. Все искрится. Чимин садится рядом, чувствуя покалывание в пальцах. — А тебе не дарят на День Рождения невест? — Чимин, честно, старался не выдать себя, но все летит прахом. Юнги перестает качаться. Он оборачивается к Паку, чуть склоняя голову, как делал раньше в моменты удивления. — Однажды я пролил на одну даму бокал вина, а после пытался вытереть её платье, но в итоге порвал, — Юнги смеется, — Дамы теперь сторонятся меня. Чимин тоже улыбается, чуть хихикая, так, чтобы не показалось, будто он насмехается. Но Юнги смеется во весь голос, так что и Пак решает себя не сдерживать. Он говорит: — Я был бы не против того, чтобы ты пролил на меня вино. Что ж, Чимин действительно плох в этом. И это не его вина, понятно? Он просто… Его воспитывали очень прилежным. Настолько прилежным, что он просто панически боится теперь показаться навязчивым и, Господи помилуй, грубым. Поэтому он никогда не пытался высказать свою симпатию, если таковая была, и уж точно он никогда в жизни не кокетничал. Но этот парень в окружении растений и железяк все меняет. Этот парень перестает улыбаться. Он смотрит внимательнее обычного и, кажется, не моргает. Качели перестают качаться, из-за чего скрип железа исчезает. Они, кажется, в полнейшей тишине. Под водой. На самом дне. — Я всегда слизывал со стола разлитое вино… — говорит Юнги голосом низким, бархатным, а потом закрывает глаза и мямлит, — Прости. — Ничего… ничего, — Чимин не может прийти в себя. Он не в силах себя контролировать. Он шепчет, — Мне было бы совершенно не жаль вылить всю бутылку… Это опасная игра, и Чимин явно проигрывает. У него странное чувство нарастающей паники, но ему не страшно. Это странно. Это как предвкушение чего-то важного, немного страшного, но все же желанного, неизведанного. Пальцы покалывает и кровь почему-то в ноги приливает, наверное, чтобы встать, подойти ближе и… Чимин не знает, чего он хочет. Он просто смотрит, и на него смотрят в ответ. Кажется, оба побаиваются чего-то. Юнги тоже смотрит пристально, но голову не склоняет на бок, как обычно делает. Он не двигается, как дикое животное за секунду до нападения, которое закончится остановкой сердца. Ох, бедное сердце Чимина! Оно не было готово к обычному существованию, а тут же еще этот мальчик напротив с бархатными глазами и свежестью. Чимин был буквально в шаге от своей глупости, как с другого конца сада послышались писклявые хихиканья и какие-то пошлости басом. Эти звуки стремительно приближаются. Чимин спину выпрямляет, вытягивается стрункой, чтобы глазами бегать по саду в попытках найти источник. Хочется, чтобы их не нашли. Это только их место. Это их момент. Юнги хватает Чимина за руку резко, но нежно. Сначала за запястье, а потом, когда они — напуганные и смущенные — бегут в противоположную сторону от звуков, пальцы Юнги переплетаются с пальцами Чимина. Пак сжимает руку крепче. Они бегут недалеко. Сад все-таки не такой уж и огромный. Зато куст сирени, под который они падают, за секунду вырастает до невиданных размеров. Юнги вымазывает брюки соком свежей травы, а волосы его так резко контрастируют с мягким цветом его краснеющих щек, что Чимин даже не замечает, что с ним творится то же самое. Они смеются, наверное, громче, чем та дама, которая им помешала. Хотя нет, она сделала только лучше. Потому что они теперь прячутся за кустом, прямо как в детстве, и хихикают. Они смотрят друг на друга, и все, о чем только может думать Чимин, — если он вытянет руку вперед, то коснется груди Юнги, за которой бешено бьется сердце. О боги, Юнги ведь может сделать то же самое! О боги, а вот они уже усаживаются, и Чимин понимает, что если сейчас чуть наклонить голову вперед, то сможет… — Давай посмотрим, как живут нормальные люди, и никогда не будем жить, как нормальные люди, — заговорщически шепчет Юнги, смотря Чимину в глаза, но повернув корпус к окнам дома. И тогда Чимин замечает, что куст посажен прямо под окном, что под каждым окном один, а то и два куста. Пак немного вытягивает шею, чувствуя себя крошечным, а растения вокруг становятся все выше и выше. Он теперь чувствует себя таким ущербным, мизерным, будто весь этот огромный и страшный мир давит на него своей массой, а потом… — Смотри, — шепчет Юнги, касаясь плеча, — смотри-смотри. Он пальцем указывает на окно. Чимин становится на колени, руками опираясь на внешнюю подоконную доску, и смотрит почему-то не туда, куда указывает Юнги, а на самого парня. Наверное, поэтому тот руку вперед вытягивает, касается пальцами подбородка Чимина и поворачивает его голову к окну. Пак сразу замечает дам, стоящих прямо напротив них. Женщины сплетничают, смеются и периодически оборачиваются, чтобы бросить взгляд на того миловидного господина и на даму, которая стоит с ним под руку. Дамы осматривают парочку, а после становятся близко-близко друг к другу и шепчутся. — Посмотри на их ноги, — продолжает Юнги, почему-то не опуская своей руки. Чимин чувствует, как его голова тянется к чужим пальцам, но после он замечает то, о чем говорил Юнги: у ног дам, прямо меж слоев их платьев, бегает маленький песик. Он виляет хвостом и иногда тявкает, пытаясь привлечь к себе внимание. Но его игнорируют, лишь за поводок периодически дергают, заставляя его подпрыгивать. А потом этот песик испражняется прямо на юбку хозяйки. Еще несколько секунд он весело виляет хвостом, а потом поднимается визг. Сначала хозяйка, наверное, почувствовав, опускает взгляд вниз, а потом и её подружки все замечают. Дальше мальчишки не смотрят. Они садятся под сопровождение высоких нот женского визга, облокачиваясь о стену дома. Они весело хохочат, держась за животы, а потом вдруг одновременно поворачивают головы друг к другу. Они все еще улыбаются, когда Чимин понимает, что до губ Юнги жалкие сантиметры. И кажется теперь, что чужое мокрое платье — уже не так интересно, что солнце светит для них, для юных и влюблённых. Что солнце, уходящее за верхушки деревьев, оставляет на небе красные подтеки специально, чтобы Пак мог сравнить их с краснотой щек напротив. И куст сирени так вкусно пахнет специально для них, и листья, что мягко бьют по плечам, созданы для того, чтобы сравнить их с чужим прикосновением. Юнги касается робко. Кладет руку на плечо, прямо на звездную россыпь пиджака, а Чимин хочет его снять, потому что через рубашку — он уверен — было бы приятнее, намного лучше. Чимин поднимает взгляд. А у Юнги глаза сверкают ярче, чем хрустальные лампы внутри его дома. И даже не выключаются. О боги, эти глаза точно никогда не перегорят. — Я в заточении, — вдруг говорит Юнги. Чимин резко отталкивается от стены и оказывается напротив Мина. Он все так же близко, потому что Юнги не убирает своей руки с чужой спины. И Пак, не зная, куда деть собственные руки, кладет их на колени Юнги. — Что? — тут же говорит Чимин, — конечно, это не так. Юнги тяжело вздыхает. Наверное, ему часто такое говорили. И Пак, понимая это, тут же горбится, делается маленьким в желании исчезнуть. — Если посадить птицу в клетку, она будет знать, что находится в заточении, — Юнги почему-то говорит шепотом, чуть приблизившись к Чимину, будто рассказывает сейчас тайну или ответ на вопрос, который мучает человечество, — как только ты посадишь туда вторую птицу, первая подумает, что раз она не одна, значит, уже не в заточении. Значит, это такая свобода. Значит, это и есть мир. О боги, Юнги говорит о себе. Он изливает душу. Его лицо сейчас серьёзное и немного жалкое. Такое обычно у тех, кто не хочет говорить, кто привык молчать. Видно, что Мин говорит через силу, будто он только что научился говорить и впервые строит предложение. А у Чимина слов нет. Он не научился говорить. Он только берет в руки ладонь Юнги, ту, которая все это время безвольно лежала на траве, и сжимает. Он, честно, хочет что-то сказать, поддержать, но понимает, что все эти наборы слов бессмысленны: «Все будет хорошо», «Это не будет продолжаться долго», «Все в твоих руках». Он хочет сказать что-то, что Юнги еще не говорили, что-то, что, возможно, изменило бы все. Но с верхних этажей дома кричат: — Что вы там делаете?! Негде больше посидеть, хулиганье?! Юнги, даже не поднимая взгляда к окнам, встает и подает руку Чимину. — Пойдем. Они идут к лодке молча. Рука Юнги пару раз касается пальцев Чимина, но не сжимает. Лишь мимолетные касания, будто случайные. Юнги предлагает отвезти Чимина домой, но тот, припоминая больное плечо Мина, отказывается. Юнги еще немного ворчит, что ему не сложно, что это не займёт много времени, что: «Лучше плыть с тобой на лодке, чем возвращаться домой». Но потом из окна второго этажа выглядывает сестра, машет рукой, и Чимин говорит: — Побудь с ней. Чимин уплывает один. В вечерних сумерках лодка, стоящая у его берега, кажется выдумкой. Она темным пятном расплывается по блестящей водной глади, чуть шатаясь из стороны в сторону. Пак неосознанно представляет в ней Юнги, но без весел. — Ты был в доме напротив? — спрашивает тетушка. — Да так… — тихо отвечает Чимин. Так тихо, что тетушка не слышит, но и не переспрашивает. Пак выглядывает из окна. Лодки уже нет.