Дождь начинается

Чимин чувствует легкость. О, он определённо летит. Может, у него выросли крылья или это огромный дракон несёт его в своих сильных когтистых лапах, удерживая крепко, но мягко. Дышать легко, бежать — ещё легче. И он бежит к лодке, чтобы рассказать Юнги о том, что… — Я буду жить! — кричит Чимин во все горло. Несколько сонных птиц взлетают с верхушек деревьев. На дворе утро. Чимин не знает, который час, но знает, что озеро ещё спит, поэтому он толкает лодку настолько мягко, насколько может, чтобы не пустить рябь по воде. И осторожно доплыв до середины озера, он вдруг громко шлепает веслом по водной поверхности. Брызги разлетаются в стороны, попадают в лодку и на лицо Чимина. Чимин этому широко улыбается. Птицы, те, что не взлетели от крика Пака, теперь взлетают от этого шума, в некоторых окнах домов включается свет, а под водой, на дне озера, только заснувшие русалки вновь открывают свои глаза. — Буду жить! — снова кричит Чимин, адресовывая эти слова миру. Доктор отправил письмо вчера утром, а пришло оно только сейчас. Тетушка пошла утром на рынок и, покупая утренную газету на почте, получила это письмо. Прийдя домой, она тут же разбудила Чимина. За окном солнце только одним глазком смотрело на них, а тетушка уже так громко кричала. — Чимини, дорогой мой, — радостно заявляет она, — сегодняшнее утро принесло хорошие вести. И Чимин читает. Его сонная голова ничего не понимает, зато глаза видят: «анализы в норме», «назначена операция». И в конце письма, там, где обычно пишут «С уважением» или «Всегда ваш», его доктор написал: «Будем жить». Все мысли вылетают из головы Чимина, когда он оказывается на крыльце дома Юнги. Кричать больше не хочется. Дом все тот же: два этажа, красный кирпич, сад на заднем дворе. Однако в крыше дома огромные дыры, кирпич выцвел, а входной двери и вовсе нет. По стенам здания ползёт дикий плющ, прямо как огромный удав, готовый в любой момент задушить свою жертву. А самое страшное: здесь ужасно тихо. Так тихо, будто все звери затаились перед тем, как напасть на Чимина. Но ведомый любопытством Чимин делает первый шаг. Его шаг слышно, кажется, за километры — так здесь тихо. Однако поднимается ветер, дикий плющ и листья деревьев начинают шуметь. Этот шум скроет шаги Чимина. Но только ли его? Сад не цветет. Мертвая земля потрескалась и расстроилась, кусты сирени облысели — только тонкие палки торчат в разные стороны, переломанные ветром и случайными проходимцами. Такими, как Чимин, например. Их качели одиноки. Сидения упали на землю — крепления их не удержали, а основание прогнулось дугой. Чимин вглядывается в качели, пытаясь представить, как Юнги катается на них рядом с ним. Не получается. Пак отворачивается резко, дергано, зажмуривает глаза, надеясь, что таким образом проснется. Но, открыв глаза, он видит на другой стороне от качель статую. Белая статуя женщины: длинное вечернее платье, перчатки на руках, тяжелый веер и отсутствие эмоций. Она возвышается над Чимином на две головы и смотрит укоризненно, будто он виноват в том, что случилось, будто он снова стоит перед ней в женском пиджаке. Пак тянет руку, чтобы, как ребенок, ухватиться за край ее платья в районе колена, но в последнюю секунду останавливается — боится, что если действительно прикоснется к чему-то, то уже не сможет списать происходящее на сон или на визуальные галлюцинации. Зайти в дом страшнее всего. Чимин стоит у входа минут десять, разглядывая все снаружи. Двери ведь нет. Это гостеприимство или ловушка? Чимин надеется, что первое и заходит внутрь. Зал пуст, будто здесь никогда никого и не было. Но голые стены помнят эхо музыкальных инструментов, а пол — журнал модной обуви, запечатливший на себе каждый каблук, и мужской, и женский, танцующий или стоящий в стороне. К слову, стало больше места для танцев — столы, предназначенные для закусок, украдены, огромной люстры тоже нет и на разбитых окнах не хватает тяжёлых штор. Зато в зале неимоверно светло — никто не сможет спрятаться в тени угла. Чимин проходится взглядом по комнате: начиная от места, где его встретила мама Юнги, заканчивая углом, в котором стояли дамы, когда собака испортила их платья. Чимин вспоминает и ощущения: вот его хватают за руку и тянут за собой. Пальцы холодные. Чимина ведут по скрипящей лестнице наверх. Он несколько раз спотыкается, даже извиняется за это и старается не думать о том, что это называется никак иначе, как проникновение на частную собственность. С каждой ступенькой колени дрожат все больше, а дыхание сбивается. Лестница кажется бесконечной, а когда он наконец добирается до второго этажа, то дает себе некоторое время, чтобы отдышаться. Его дыхание бьется о стены, как мячик. Никто не ловит. Слева явно девичья комната. Это понятно благодаря розовым выцветившим стенам и огромному каркасу кровати. Здесь, должно быть, жила принцесса. Матраца нет. Зато стоит стол без одной ножки и огромный пустой шкаф. Чимин уже было сделал шаг в комнату, но остановился заметив мягкую игрушку, лежащую у окна. Она лежит так, будто её сюда забросили и не поймали. Будто некому было ловить. Пак подходит ближе и всматривается: если бы Чимин сам не дарил эту игрушку, то и не понял бы сейчас, что это — белый мишка, подаренный сестре Юнги. И не одиноко этому белому медведю лежать здесь одному в пыли? Не обидно ли ему, что с ним, как оказалось, ни разу и не поиграли? Есть ли у него имя? А воспоминания? Сможет ли он рассказать Чимину, что было правдой, а что — выдумкой больного сердца? У Пака начинает болеть голова. Он тяжело выдыхает, стараясь больше не смотреть несчастному мишке в глаза. Отворачивается к окну — там сад. Белоснежная статуя женщины смотрит точно на него. Возможно, такое положение головы у скульптуры было сделано, чтобы мать всегда любовалась своей дочкой, но сейчас Чимин чувствует, что за ним следят. Следующая комната принадлежит Юнги. Чимин это понимает потому, что комната абсолютно пуста. Только книжный шкаф с стеклянными дверьми стоит у дальней стены комнаты, бросая тень на пыльный пол. Окно здесь целое, но почему-то открытое. Ветер треплет то, что осталось от тёмных штор. Чимин подбегает к шкафу, не удержав себя на месте. Прозрачные дверцы скрипят в нежелании открываться. Вдруг его охватывает паника, причиной которой оказывается одна единственная тонкая книга в шкафу — «Таинственный незнакомец» авторства Марка Твена. Чимин держит книгу в руках, мягкая обложка плавится и изгибается вокруг его пальцев, не давая прочитать ни слова. Вдруг Пак прямо-таки швыряет её обратно в шкаф, стараясь оказаться как можно дальше от неё и не заметить, что дата публикации указана не этим годом, а последующим. Когда Чимин захлопывает дверцу шкафа, стекло трескается и падает ему на ноги. Чимин опускает голову вниз в желании удостовериться в целостности своей обуви, но натыкается на надпись. На самой нижней полке чьим-то пальцем по слою пыли написано: «Подвал». Почерк мелкий и неаккуратный. Главное ведь не как написано, а что. Чимин не думает ни секунды. Он срывается с места, проходясь прямо по стеклу, и бежит вниз. Перепрыгивает сразу через две ступеньки, слишком самонадеянно опираясь на гнилые от влаги перила. Здесь, за лестницей, ужасно темно и влажно. На полу понад стенами гуляет плесень, обои в некоторых местах так намокли, что превратились в кашу. В полу торчит ручка, но вокруг неё прибиты доски. Некоторые гвозди ржавые, некоторые — гнилые. Чимин срывает доски руками, ломая ногти и пуская кровь занозами. Гробовая тишина дома разбавлена тяжёлым дыханием Чимина и стуком дерева. Доски падают на пол, оторванные от места, где провели столько времени, и звук этот похож на выстрелы из револьвера. Чимин проводит рукой по лбу, размазывая пот и кровь по коже. Дверь в подвал теперь легко открыть, но Чимин этого не делает. Он сидит на коленях перед позолоченной ручкой и чувствует, что он на пороге великого открытия или такого же разочарования. Чего он ожидает? В подвале его будет ждать Юнги? Его труп? Или уже кости? Или там водяной, который утащит Чимин на дно? Или русалки, которые украсят им свои дома? Или же там комета, которая должна упасть в день его смерти? Или, может, рождения? Чимин резко открывает подвал и даже не слышит, как громко бьется ручка об пол. Свой выстрел в голову ты никогда не услышишь. Подвал доверху заполнен водой. Тетушка предупреждала, что это происходит в сезон дождей, да и Юнги об этом упоминал, но Чимин и представить себе не мог, что воды окажется так много. Вода кристалически чистая. Скорее всего, это вода из озера, смешанная с дождевой, поэтому она должна быть мутной, наполненной водорослями и другой живностью. Но Чимин окунает руку в воду по самый локоть, и рука не исчезает в темноте. Наоборот, он видит её, а ещё он видит дно, и оно неимоверно далеко. Этот подвал, наверное, метров пять в высоту и он абсолютно пуст — только вода от пола до потолка. Когда водная поверхность успокаивается после вмешательства руки Чимина, становится видно, что в одном из углов подвала пророс мак. Невозможно. Пак наклоняется ближе — нос его в двух сантиметрах от водной глади — и действительно, маки. Они, точно капли крови, дрожат в воде, покачивая лепестками. Некоторые цветки растут из пола, а некоторые — из угла стены, так что когда поток заставляет их склонить головы в одну сторону, то создаётся впечатление, будто здесь забили довольно большое животное. Меж цветков мака прячется кусок белой рубашки. Когда растения отворачивают свои головы в разные стороны, видно, что это — рукав белой рубашки. Чимин уверен, что левый. Почему-то ему захотелось оставить подвал открытым. Наверное, чтобы Юнги никогда не сказал о нем: «Чимин закрыл подвал. Да, это Чимин закрыл его». Хотелось бы оказаться для Юнги тем, кто откроет для него подвал, свои объятия, свое сердце. Чимин возвращается на второй этаж, чтобы снова заглянуть в книжный шкаф и под скрип разбитого стекла под ногами прочитать «Спасибо» тем же мелким неаккуратным почерком. Кажется, там написано что-то еще: в некоторых местах виднеются части букв, можно даже прочитать некоторые слоги, но все это стерто, будто кто-то, разнервничавшись, вдруг стер все, что было написано, рукавом своей белой рубашки. Резко и необдуманно. Чимин всматривается в потревоженный слой пыли, чувствуя как его голова тяжелеет от мыслей. И вместе с тем, она кажется пустой. Он чувствует себя воздушным шариком — голова полна, наполнена воздухом до краёв и если туда попадет хоть ещё один выдох, он лопнет. Пак начинает дышать быстрее, задыхается, держит сам себя за руку и чувствует, что все вокруг знают то, чего не знает он сам. Он чувствует себя глупым, он уверен, он не понимает элементарных вещей, которые происходят здесь, которые уже произошли. Он стоит на месте, но его тело хочет сорваться с места и бежать настолько быстро, насколько это возможно. Он уверен, сейчас происходит что-то непопровимое. Сейчас под его ногами провалится пол, сейчас молния ударит прямо в это окно, рядом с которым стоит Чимин, сейчас придёт Юнги, возьмёт Пака за руку и скажет: «Не волнуйся, ты уже мертв». Чимин сбегает по лестнице так же стремительно, как делал это некоторое время назад. Но на этот раз он перепрыгивает через три ступеньки и вместо того, чтобы завернуть за лестницу, к подвалу, он выбегает на улицу и блюет. Опираясь о ворота дома одной рукой, он блюет, хотя ничего не ел со вчерашнего вечера. Озеро помогает ему: трогает его щеки прохладой и обдает влажным воздухом. Как вдруг его плеча касается рука и взволнованный женский голос над ухом произносит: — Вы в порядке? Это возвращает Чимина в реальность. Он несколько раз мелко кивает и, побоявшись, что этого жеста не заметят, выравнивает спину и говорит: — Да, — неубедительно. Чужая рука все так же лежит на его плече, но Чимин не чувствует тяжести. Оборачивается: перед ним пожилая женщина с выбеленно-седыми волосами, собранными резинкой на затылке. Чимин смотрит на нее сверху вниз. Одета она прямо как тетушка Пак и на лице её столько же морщин. Кожа её ужасно бледная, прямо как её волосы, а глаза… Глаза у неё точно лисьи. — Давайте присядем… — бормочет она так тихо, будто забыла каково это разговаривать, — Я дам вам воды. Она ведёт его к лавочке у дома, взяв под локоть. Пальцы у неё холодные и тонкие. Чимин так старается понять, кого она ему напоминает, что и не может сопротивляться. Древесина лавочки, влажная и рыхлая, холодит кожу. Женщина сначала усаживает Чимина, а после сама садится рядом, копошится в своей огромной сумке. Пак молча ждёт, сложив руки на коленях. — Вот, возьмите, — говорит женщина хриплым голосом, а Чимин никак не может привыкнуть к тому, что пожилой человек продолжает обращаться к нему на «Вы». Пак пьёт жадно, большими глотками, будто ему не хватило всей той воды, что была в подвале. Женщина почему-то внимательно смотрит на него. Все это очень сюрреалистично. — Что вы делали в доме? — спрашивает женщина твердо и довольно громко. Чимин перестаёт пить, оборачивается на неё, тут же встречая взгляд сощуренных глаз. У него нет оправдания, а ещё нет ни сил, ни желания оправдываться. И слишком много всего произошло, чтобы суметь сдержать все в себе. Однако, как только Чимин думает о Юнги, в нем появляется желание сохранить его для себя, как самый важный секрет, как то, что невозможно будет украсть. — Тетушка рассказала мне, что в этом доме в сезон дождей заливает подвал, — говорит Чимин, а после слова заканчиваются, и все, что удаётся сказать, это, — и… вода… подвал доверху… и маки проросли… левый рукав рубашки… Некоторое время женщина не двигается, и они в полнейшей тишине смотрят друг на друга. Кажется, даже не дышат. Чимин боится, что его сейчас отругают, что выгонят, что он так ничего и не поймёт, но женщина вдруг меняется в лице. Сначала удивляется, а через секунду на её лице вселенская печаль. Она отворачивается, смотрит сквозь высокий забор на озеро, сжимает в пальцах край одежды. Некоторое время они сидят в тишине. Видно, что женщина на что-то решается, что она подбирает слова и, наконец, говорит: — Я буду честной, у меня душевное расстройство… по крайней мере, доктор так говорит, — её голос мягкий и очень тихий, — Все потому, что я видела своего мёртвого старшего брата живым. Чимин замирает, как напуганное животное. Он боится двинуться, потому что уверен, одно движение и все это исчезнет. — Юнги? — спрашивает он. — Да, его зовут Юнги, — говорит она о мёртвом в настоящем времени, — А Вы тоже мёртв? — Что? Поднимается ветер. Листья падают с деревьев ещё зелёные прямо в озеро, рисуя идеально ровные круги. Чимину вдруг кажется, что он действительно мертв. — Все, кто знал его имя, давно мертвы. Чимин оборачивается к ней, берет её за руку, чувствуя рисунки марщин своей кожей. А она, утянутая воспоминаниями, не отводит глаз от озера. Чимину жизненно необходимо, чтобы она обратила на него внимание. — Расскажите мне, что случилось. Прошу Вас. Она шепчет: — Он не сдержал свое обещание. После его смерти я ещё долго ругалась на него, называла плохим. Он обещал мне поиграть в саду, когда закончится дождь, но когда дождь закончился, я нашла его в подвале. Это был сезон дождей. Его левое плечо чем-то прижало, и спасатели сказали, что если кто-то и зайдёт туда за ним, то уже не выйдет — спасать его нет смысла. Надеюсь, он этого не слышал. Чимин вспомнил о том, что у него есть сердце, потому что оно начало нестерпимо болеть. — Он ненавидел этот дом. Все, чего он хотел — подружиться с кем-то. Говорил, что ему нужна его родственная душа… Наверное, это стало его невыполненным желанием, вот он и приходил ко мне. — Не волнуйтесь, — говорит Чимин, и женщина, не ожидающая, что он будет что-то говорить, поворачивает к нему голову, — Я думаю, он добился своего. Женщина кивает. Она всматривается в глаза Чимина, пытаясь отыскать в них ложь, вынужденную доброту. Такую, какую она видела у всех врачей, у которых наблюдалась. Они соглашались со всем, что она говорила, лишь бы она продолжала принимать то, что они ей выписывали. И Чимин хочет ей доказать, показать, что он на её стороне, что он тоже знаком с её мертвым старшим братом. И все, что он может, так это смотреть ей в глаза, чтобы она разглядела в них правду. Но глаза его цепляются за белое пятно на другой стороне озера. Там, прямо на скамейке тётушки Пак, сидит Юнги в белой рубашке, он курит сигарету и машет ему рукой. Чимин не может поднять собственную руку, чтобы помахать в ответ. — У Вас тоже больная душа? — спрашивает женщина, смотря в ту же сторону, что и Чимин. — Нет, — отвечает он, — у меня больное сердце. Юнги перестает махать. Он садится в свою привычную позу, упираясь локтями в колени, и продолжает выпускать дым. Голову он склонил на бок. Чимин уверен, что у него в кармане лежит коробочка, в которую он впоследствии положит окурок. — Могу я задать Вам вопрос? — спрашивает женщина. Чимин молча кивает. Он не оборачивается, боясь, что Юнги исчезнет, если перестать на него смотреть. — Откуда вы знаете о нем? Она почему-то не называет имени Юнги. — Тетушка рассказала мне, — отвечает Чимин, — Многие знают о случившемся и очень печалятся из-за этого. — Так по нему здесь скучают? — Весь город безутешен. Чимин не знает, что чувствует, что говорит. Он чувствует слишком много, смотря на далёкий светлый силуэт мёртвого парня. Юнги снова светится. И к черту теперь остальные легенды этого города, все это — чепуха, наглая ложь. Единственная правда — холодная марщинистая ладонь в руках Чимина. Пак переводит взгляд на женщину, сидящую рядом. В уголках её глаз капли слез. — Могу я тоже спросить у Вас кое-что? — Конечно, — мягко отвечает она. Чимин ловит её взгляд и тепло ей улыбается. Хотелось бы обнять её, забрать всю её печаль, но у Пака сердце не выдержит. — Почему Вы сейчас здесь? Женщина притупляет взгляд, будто вспоминая, зачем она сейчас здесь, кто она и существует ли она вообще. Чимин тоже думает об этом. — Сегодня день его смерти. Он умер в этот день ровно сорок девять лет назад, — она произносит число по-японски, — Я приезжаю каждый год в этот дом. Она зачем-то указывает на дом позади себя, и Чимин, ведомый её рукой, поднимает глаза на окна второго этажа. Юнги стоит в своей комнате прямо у окна, он смотрит на них двоих, сидящих на лавочке, и улыбается. Женщина машет ему рукой. Чимин сейчас вскочил бы, побежал прямо к нему, чтобы спросить, узнать, коснуться. Но теперь он знает, что Юнги мертв. Сорок девять лет. — Вы будете заходить в дом? — спрашивает Чимин, вставая с лавочки. Женщина наблюдает за его движениями. — Да, нужно проверить, что от него осталось. — Тогда заберите белого мишку — он Ваш. Чимин разворачивается на месте и под удивленный взгляд женщины начинает уходить. Он выяснил все, что хотел. Больше он не хочет ничего знать. Конечно, он будет ещё долго думать об этом дне, о всех предыдущих, проведённых в этом месте, но сейчас он бы хотел поставить точку. Резкую и, возможно, необдуманную, но если поставить запятую, то это может тянуться вечно. Чимин может погрязнуть в этом с головой, а ведь его врач говорил, что будем жить, не добавляя «с мертвыми». К тому же, Юнги бы этого не хотел. Чимин уверен. И уже оказавшись у ворот, Чимин оборачивается. Женщина смотрит ему вслед, и Пак видит в ней черты Юнги. — Давайте когда-нибудь встретимся снова, — говорит он. И поднимает глаза на окна второго этажа. Юнги кивает ему.

***

Уже вернувшись домой, Чимин понял, что так и не представился той женщине, но это, наверное, ничего — её имени он тоже так и не узнал. Тетушка встретила его громко и грозно. Она снова ругалась, но Чимин только улыбается ей в ответ. Они завтракают, когда Чимин говорит: — Помнишь, ты рассказывала мне о мальчике из дома напротив, который чуть не утонул в подвале во время дождя? Тетушка только кивает. — Все было не так. Его не спасли, его и не собирались спасать. Она откладывает столовые приборы в сторону. Чимин по сути ничего толком ей и не рассказал, но на её лице видно, что это мизерное количество информации вызывает в ней сочувствие. Ей даже, кажется, больно. — Откуда ты это знаешь? — Юнги мне рассказал. Чимин улыбается, наслаждаясь своей тайной. — Кто это? — спрашивает тетушка. — Дух нашего озера.

***

И нет на свете лучше места, чем старая потрепанная лодка Юнги, сидя в которой Чимин понимает, что Юнги отдал ему свои несчитанные, непрожитые. Пак поднимает голову к небу, чувствуя капли на своём лице. — Дождь начинается.