Дождь начинается

В эту ночь Чимин не мог уснуть. Он ворочился в постели, сжимая ночную рубашку в районе груди. Казалось, ему больно. Казалось, он сейчас в аду, платится за сердце, которое он даже не выбирал. Казалось, Сатана смеется над ним, тыкая острым ногтем прямо в самую слабую мышцу чиминового тела. Но если всмотреться в его лицо, можно увидеть, как уголки губ подергиваются в желании превратиться в улыбку. Не могу сказать, о чем он думал. Чимин просил не говорить. Губы его сдались и все-таки переродились в улыбку, когда он услышал, как маленький камушек врезается в стекло его окна. Это был едва различный звук, и будь его мысли чуть громче, он бы его пропустил. Не жди он этого звука, пропустил бы. — Любишь сюрпризы? — спрашивает Юнги обычно, но из-за того, что всё спит, кажется, что кричит. Чимин со второго этажа на него смотрит, чувствуя ветер в волосах и здоровое сердце у себя в груди. В глазах Чимина Юнги подсвечен изнутри: все вокруг темное и мертвое, а он один здесь — свет. Дома вокруг спят убитые хозяевами, даже цветы опустили свои головы и только тяжело вздыхают, когда ветер снова просится с ними поиграть. — Ненавижу сюрпризы! — отвечает Чимин. И хохочет. Юнги тоже улыбается, задрав голову кверху. Если бы Чимин был в состоянии думать, он бы понял, что Мин светится из-за белоснежной рубашки и светлых штанов. Даже черное пальто, наброшенное на плечи, не обращает его к тьме. О боги, он — жизнь. — Отлично! Пойдем со мной! — говорит жизнь, — Вдруг мне так повезёт, что тебе там понравится. Чимин стоит растерянно, только моргает. А ветер продолжает баловаться с его одеждой, так что и не сразу ясно, что он замер. Но Юнги все видит. — Ну же! — говорит он, — Пойдем! Я покажу тебя цветам.

***

Они посреди озера. Ночью все выглядит иначе. Мир кажется бескрайним, как и это озеро. Из-за темноты плохо видно, но как это ни странно видно всё: и звезды, и русалок, и огонь в глазах напротив. А главное: Пак чувствует, что озеро дышит, что озеро смотрит на него, что у озера действительно есть дух. Чимин готов поверить в любую сказку про это место, если в этой сказке будет Юнги. Блаженная тишина обнимает и пытается уложить спать, но бодрая прохлада не дает закрыть глаз. К тому же, их сейчас нельзя закрывать — можно пропустить падение звезды (или кометы). — У моих родителей сейчас вечеринка, — говорит Юнги. Чимин переводит взгляд за спину Мина и видит, что во всех окнах его огромного дома горит свет, даже можно разглядеть несколько фигур, вышедших подышать свежим воздухом. Юнги двигается немного в сторону, чтобы закрыть Чимину обзор, чтобы заставить Чимина снова смотреть только на него. Юнги, конечно, оправдывался бы, что нет, конечно, я не такой жадный. Но все это было бы ложью, поэтому он ничего не говорит. — В честь чего вечеринка? — спрашивает Чимин, — Просто так? — День рождения брата, — отвечает Юнги, а потом немного погодя, — У меня тоже, вообще-то, но меня на праздник не позвали. Чимин чуть не подпрыгнул от неожиданности. Его глаза широко распахнулись и сердце больно кольнуло. Бедный-бедный мальчик! Пак уже было хотел схватить его за руку, пообещать ему лучший праздник в мире, пообещать ему весь этот мир в подарок. Но Юнги перебивает его: — Поэтому назло им я украл это. И достает из-за спины бутылку вина. Дорогого, наверное. Но Чимина это не заботит: его сердце все еще обливается кровью. — Подожди! — прости он, — у тебя День Рождения? — Да, — легко отвечает Юнги, будто День Рождения — обычный день, будто о нем не забыла его собственная семья, будто весь мир не игнорирует его существование. — Почему ты не сказал мне? — все так же не понимает Чимин, — Я тебя не поздравил… и у меня нет для тебя подарка… Юнги тепло улыбается. Боже, да он ведь и пуле, летящей ему в голову, будет улыбаться, да он ведь улыбнётся и хищнику, смыкающему на его плоти зубы, и воде, заполняющей его лёгкие. Чимину вдруг захотелось стукнуть Юнги, образумить его, нельзя вед позволять миру так топтать тебя. Но Пак не успевает, его перебивает Юнги: — Ты сегодня со мной, — слова — мед, — Это прекрасный подарок. Еще никто не дарил мне такого… и никто не сможет. А потом, сказав эти слова, он краснеет и глаза опускает. Немного ерзает на месте. Явно нервничая, он поворачивается к Чимину спиной, что-то достает и снова возвращается к Чимину. Не прошло и секунды, но Юнги краснеет ещё сильнее, вновь увидев Пака. А сам Чимин смотрит на букет цветов, который только что из-за спины достал Юнги. — Но это ведь я должен дарить тебе цветы.! — вдруг говорит Чимин, а потом сам себе рот закрывает руками. И думается Чимину, что ещё большей глупости придумать нельзя. Пак готов ударить себя по голове, потому что Юнги не говорил, что эти цветы для него, скажу больше: Юнги даже ни слова ещё об этих цветах не сказал. И теперь краснеет Пак. А цветы смеются над ними. О боги, конечно, они легко и быстро покачивают своими головами в такт хихиканию, потому что эти двое такие глупые и влюбленные. Эти цветы немного потрепанные: в некоторых местах поломаны стебли и, кажется, нет ни одного бутона с полным набором лепестков. Чимин смотрит на них и прямо-таки видит, как Юнги в спешке, неожиданно придумав эту затею, вырывает цветы из клумбы так быстро и тихо, как может, чтобы никто не заметил, а потом бежит к лодке, потому что опаздывает. И вот сейчас эти цветы, напоминающие маленьких пушистых синих зверьков, свернувшихся калачиком, сложены в букет и протянуты Чимину. Юнги все так же краснеет: — Ну, я подумал, что тебе они понравятся, — говорит он, — у тебя они будут чувствовать себя лучше, чем в клумбе у моего дома. Они пьют вино, передавая бутылку из рук в руки. Юнги принес с собой еще несколько украденных пирожных, из-за которых их пальцы и рты измазаны в креме. Вокруг стоит густая и теплая тишина, перебиваемая только тихими улыбками ребят. Иногда можно услышать даже смешки, но слов они не произносят — только смотрят друг на друга и глупо улыбаются. И нет на свете лучше места, чем старая лодка Юнги, на которой они сидят вдвоем в окружении потрепанных спешащими руками цветов и полупустой бутылки вина. Пирожных нет — все пирожные они съели. О боги, прошу, приведите сюда бездомного художника, чтобы тот потратил последние краски на изображение этих двоих посреди озера и звезд, и получил свое заслуженное восхищение. Жаль только этот художник не смог передать этих слов Чимина: — Я не разбираюсь в строении человека, тем более не разбираюсь в анатомии глаза, но в твоих я вижу Вселенную. Чимин не может оторвать глаз от Вселенной, а Юнги наоборот — опускает глаза и улыбается днищу лодки. — Мне кажется, что Вселенной не существует, — говорит он, не отводя взгляда от своих ботинок, — и все это — мой сон. Ох, если бы только этот мальчик знал, насколько эта мысль близка к реальности. Но для этих ребят сейчас реальности не существует. Существуют только они вдвоем и уже пустая бутылка вина. — Не существует? — спрашивает Чимин, — Почему? Юнги вглядывается в лицо Чимина, будто бы пытаясь запомнить каждый изгиб, а Пак краснеет под этим взглядом, но глаз отвести он просто не в силах. — Реальность не может быть так прекрасна, — отвечает Юнги, улыбнувшись. А потом на секунду — на долю секунды — его лицо окрашивается удивлением и некоторым страхом: его глаза расширяются и брови надламываются, а рот раскрывается, будто он хотел крикнуть что-то, но голоса не было. Ровно через одно мгновение всякие эмоции испаряются с лица Юнги и он отворачивается, смотря на водную гладь. Чимин уже чувствовал, что пьянеет, и если бы этого чувства не было, то он бы заметил все эти изменения в Юнги. Но он был в состоянии размышлять, поэтому он размышлял о словах Мина: он думал, что же такого прекрасного хен увидел в этом мире. Все, что видел Чимин — сочувствующие взгляды, таблетки и больницы, где люди злились, плакали и умирали. Хотелось закрыть глаза. Проследив за взглядом Юнги, Чимин делает вывод: — А, ты говоришь про озеро, — кивает, — правда прекрасно. Юнги все так же смотрит на воду, да так внимательно, что почти увидел дно. Он хмыкает и качает головой, говорит: — Я о тебе. Мне почему-то стало тяжело смотреть на тебя. Чимин чувствует, как что-то кольнуло его сердце, а потом схватило его и потянуло вперёд. Да, прямо за сердце, застрявшее меж рёбер, его притянуло прямо к Юнги, прямо к его губам. Чимин целует первым. Это было абсолютно не в его стиле, но, о боги, игра стоила свеч: даже если все это окажется сном, у Пака останется в памяти этот поцелуй. А он прекрасен. Губы у Юнги голодные и нос — холодный, зато щека, к которой Чимин прикасается пальцами, горит огнём. А ещё у Мина холодные пальцы, он руку свою опускает на колено Чимина, ведёт выше, по животу, ребрам и прямо на сердце. — Что ты делаешь? — спрашивает Чимин, чуть отпрянув. Он чувствует как чужие холодные пальцы чуть замедляют его сердце. Теперь оно хотя бы не сотрется в порошок от переизбытка чувств. — Переживаю за твоё сердце, — шепчет Юнги в губы Чимину, — моё так сильно бьется, подумал, может, оно у тебя разболится. Чимин замер в удивлении. Его пичкали таблетками, прикладывали холодные инструменты к груди, чтобы услышать сердце, но никто ещё с такой детской наивностью не гладил его сердце сквозь кожу и кости, чтобы оно перестало болеть. Пак неловко опускает голову, чтобы взглянуть на чужую бледную ладонь на своей груди, и ждёт, что увидит искры или, может, волшебную пыльцу, но видит только, что рука Юнги вздрагивает из-за каждого удара сердца. Три раза в секунду. Юнги улыбается. Только уголки губ чуть приподняты, но за всю свою короткую жизнь Чимин не видел улыбки приятнее. — Знаешь, я такой пьяный и слабый перед тобой, — говорит Чимин и чувствует, как при разговоре его нос касается носа Юнги. А Мин будто специально чуть двигает головой, охотясь за чужими губами. — Что ты такое говоришь, Чимин? — Я слабый человек, у меня слабое сердце, а ты так смотришь на меня… Юнги отдаляется так быстро, что небольшой ветерок, вызванный этим движением, тянет волосы Чимина за Мином. Да и сам Пак чуть придвигается вперёд и руки вперёд выставляет, уперевшись в чужие колени, чтобы не упасть. — Осторожно, Чимин, не скажи того, о чем потом будешь жалеть. Голос Юнги — река, что в конце своего пути превращается в водопад. Чимина сносит потоком. — Мир не просто так меня игнорирует… Чимин вглядывается в чужие губы, понимая, что они не хотели останавливаться, хотели продолжать говорить, но некоторые слова произносить нельзя. — Мне хочется пообещать тебе всё, — говорит Юнги, — я хочу отдать тебе свое сердце, отдать все свои года, но твой хен нехороший. Он не может сдерживать свои обещания. И Юнги вдруг будто исчезает. Нет, он все еще сидит прямо перед Чимином, но ясно видно, что голова его где-то в другом месте. Он окунается в мутные воды воспоминаний, плавает в них, и по лицу видно, что цепкие водоросли и затонувшие корабли цепляются за его ноги, мешая плыть. По нахмуренным бровям становится понятно, что к его шее привязан камень, и Юнги не плывёт, а тонет. И в этот момент сверкает первая молния. Она бьёт куда-то за дом Юнги, а через некоторое время — гром. Мин вздрагивает, будто очнувшись ото сна. На его белой рубашке хорошо видно, как мелкие капли дождя увеличиваются в размере и грозяться утопить все вокруг. Сверкает вторая молния, вырисовывая вены звёздному небу. Неаккуратно. Чимин поднимает голову, чтобы увидеть каждую линию, но не может отвести глаз от напуганного Юнги. Тот вздрагивает ещё раз, когда гром бьёт по ушам. Начинается действительно сильная гроза, гроза такой силы, будто эта весна решила покончить жизнь самоубийством прямо на глазах у этих двоих. Но проблема в том, что они не хотят этого видеть. — Дождь, — бормочет Юнги, — Дождь начинается. — Дух озера гневается. Чимин не знает, зачем сказал это. Просто сказал. Он напуган не так сильно, как Юнги, вот и говорит все, что приходит в голову. Все детство Пак провел здесь, у тётушки, поэтому видел не одну грозу такой силы. Интересно, почему Юнги так напуган — он ведь и сам вырос здесь. Интересно, почему тетушка никогда раньше не рассказывала про дух озера. За всеми этими вопросами без ответов Чимин не услышал, что ответил Юнги, а переспрашивать не хочется. Мин дрожит: дрожат его руки, колени, плечи. Он судорожно качается головой, будто беспрерывно говорит кому-то или чему-то «нет». Чимину он говорит: — Прости, я отвезу тебя домой. За что он извиняется — неизвестно. За то, что пошёл дождь? за то, что приходится прервать встречу? свидание? Чимин ничего не отвечает, только смотрит на то, как Юнги дрожащими руками хватается за весла и начинает грести. Левую руку он сильно не напрягает. Точнее, он пытается грести двумя руками с одинаковой силой, но левая рука не справляется. Чимин берет весло из левой руки Юнги и сам начинает грести. Мин кивает, а после снова начинает мотать головой. На дне лодки начинает подниматься уровень воды. Всю оставшуюся дорогу они гребут в тишине. Юнги смотрит вникуда, Чимин — за дом Юнги, туда, куда слетаются молнии. Наверное, место за домом Юнги — «их место». Место, куда они, как ведьмы в шабаш, приходят, чтобы набраться сил и поделиться впечатлениями. Чимину думается, что у тётушки есть пара легенд про молнии. — Может, тебе лучше остаться? Они уже у дома тетушки Пак. Чимин смотрит сначала на промокшего Юнги, а после на его дом, и кажется, что плыть до него придётся сотни лет. Ветер хлещет по мокрой одежде, заставляя её издавать характерные звуки, но их никто не слышит, потому что гром громче всего на свете. Юнги держится руками за голову, закрывает уши, напрягает кисти, чтобы поднять голову, взглянуть в глаза Чимина и сказать: — Нет-нет, нельзя… Мне нужно быть дома… нет… подвал заливает… Они ведь… нет, они закрыли подвал… Чимин не нашёл в себе сил схватить Юнги за руку и насильно увести в дом. Даже когда Мин подошёл ближе, Чимин не смог ничего сделать. Юнги подходит настолько близко, что даже сквозь дождь и ветер можно почувствовать тепло его тела, он берет Пака за обе руки, тянет ближе и оставляет тёплый поцелуй на щеке. Чимин не нашёл в себе сил даже сказать что-нибудь. Он так и остался стоять, наблюдая за тем, как Юнги садится в готовую пойти на дно лодку. Он стоит в одной ночнушке, липнувшей к телу, и наблюдает за тем, как фигура в лодке становится все дальше. Юнги не оборачивается.

***

Тетушка ходит по кухне туда-сюда и громко ругает Чимина. Она зла и печальна одновременно. По её движениям, нервным передергиваниям и сбившемуся дыханию ясно, как она переживает за Чимина. Она, конечно, много раз спрашивает, зачем Пак поплыл на середину озера, чью лодку он взял и почему её сейчас нет на их стороне берега. Она спрашивает: «С кем ты был?». А Пак сидит за столом на своём третьем стуле, замотанный во все свитера и пледы в доме, и думает о том, что Юнги уплыл прямо в шабаш молний. Наверное, он сейчас прыгает через костёр и танцует, раздевшись догола. Через несколько часов, когда у тётушки начинает болеть горло от беспрерывного переживания, она садится рядом с Чимином за стол. Солнце уже должно подниматься, но из-за туч этого не видно. Дождь не прекращается. Озеро грозится выйти из берегов. В доме до дрожи уютно, когда за окном бушует непогода. На кухне горит только одна лампа, при свете которой тетушка каждое утро делает себе кофе. Чимин наблюдает за тем, как тёплые лучи искусственного света играются с тенями. Пак допивает свою шестую кружку чая, когда тетушка наконец расслабляется и говорит: — Я тебе не рассказывала, что и гром у нас здесь особенный? Чимин просто матает головой из стороны в сторону. У него нет сил говорить. Тетушка это замечает, именно поэтому говорит вместо него. — Раньше на этом месте стояла деревня, а главным в этой деревне был самый сильный мужчина поселения. Он, наверное, был еще и умен, но в то время это не ценили. Он жил в доме, на месте которого стоит наш дом. Чимин смотрит в окно, прекрасно представляя себе рисовые поля, скот, гуляющий среди домов и людей, которые выбирают лидера по силе. — Его возлюбленная во время такой же грозы утонула в нашем озере, а когда озеро выбросило её на берег, он закричал: «Помогите поднять её! У меня нет сил её поднять!». Чимин старается не думать, доплыл ли Юнги до своего дома. Звучит ещё один раскат грома. — Слышишь? — спрашивает тетушка, смотря в окно, — До сих пор кричит.