Опидорасился.

— Ещё здесь, — низко констатирует Игорь. Он трезв и зол, потому движения, когда он раздевается — скидывает ватник и каску с грохотом — отрывисты. Жила отвечает ему метким плевком в раковину, затягивается сильнее. В соседней комнате мычат "Слёзы сентября", под которые Серый пару раз затаскивал ужратого в фарш Катамаранова домой. Скидывал на кровать, разувал, раздевал. Жила, пожёвывая сигарету, сваливал на кухню. Совершенно аналогичную ситуацию он помнит из юности — одноразовую, больше отец не пил. Сейчас Игорь прётся в комнату обутый и захлопывает дверь. Речь Алехандро замолкает враз. Они разговаривают сквозь зубы, ничерта не разобрать. До Жилы доносится скрип дивана и пощечина — большего братец себе не позволяет. Он сжимает кулаки, но никогда не бьёт. Слабый. Они безмолвно ссорятся, вбивая друг друга в стену, заходится возмущённым скрежетом диван под напором тел. В принципе, с учётом того, что зал — их спальня — проходной, Жиле не существенно было вернуться к себе. И линялое покрывало на старенькой софе осточертело до зубовного скрежета. Запертый на кухне он напряжённо курит и мысленно разгадывает выцветший кроссворд под пепельницей. На улице дубарь,и денег на сотню-полторы нет: Жила сидит на жопе ровно, слыша, как за стеной накаляется перепалка. Рано или поздно это должно было произойти. С появлением братца вся налаженная система "семейного гнёздышка", которую выстроил для них с Игорем Жилин (с огрехом в самого Игоря, конечно) пошла трещинами. В механизм вклинили деталь — всё работает, но не так живо и правильно. Первую неделю Катамаранов вовсе не появлялся, затем — надирался своим скипидаром и приползал, чтобы погромыхать посудой и многострадальными дверьми. Жила порывался его отмудохать до окончательной потери сознательности, но синий Игорь, и без того её давно потерявший, оказался неадекватен настолько, что мог схватиться за нож. Жилин пресекал как мог, орал, с усилием скручивая любовника и затаскивая под холодный душ, заливал до удушья. Жила и сам ждёт подходящего момента слиться из этого дерьма, но денег нет, ведь мы живые люди. Дела идут из рук вон плохо: бывшие братки рассосались по ОПГ и наваривались, пока Жила ворочал мешки там-сям и воротил нос. Несколько дней периодических запоев оставляют его за пределами родительской квартиры. Но за её пределами он — агрессивный преступный элемент, и Серый однажды ловит шизу и следом его, запирая в комнате, как псину. Игорь настаивает его не кормить. Жила ссыт в окно и читает хрестоматию за седьмой класс. Жила раз слышал, как они трахаются под новостной сюжет: минут пятнадцать над увещеваниями диктора скрипели пружины, потом зашуршала вода в ванной и потянуло куревом. Они и так не вели бесед, но в тот вечер хата погрузилась в полнейшее игнорирование друг друга. Игорь безучастно сожрал половину плесневелого чая из забытого заварника, похрустывая рафинадом, ополовинил бутылку и задрых под трансляцию футбола, двинув Жилу расслабившейся ногой. Сергей спокойно занимался своими делами: почистил форму, выгладил рубашку, а, сталкиваясь с братом, рдел некрасивыми пятнами. Жилу раздражал этот детский сад, некоторая даже кощунственность; в глотке стояло отвращение и зависть. Суки, которых он периодически выгуливал, попадали под горячую руку, потому что Жила рефлексировал и нет-нет да подумывал, что те двое сейчас тоже не чаи гоняют. Процессу эту совсем не мешало, только ожесточало. Так постепенно он пришёл к тому, что залип на Игоря. Сознание взбрыкнуло тяжёлым "ОПИДОРАСИЛСЯ!" и едва не покинуло его — вариант более стоящий, чем жить с этой мыслью прямо сейчас, пытаясь загнать её в самую глубокую и чёрную дыру. Тем ранним утром Жила вернулся пьяный и мокрый от дождя. Эти ещё спали, сбившись кучей, на кухне стояли бутылки из-под кагора. Хмыкнув, он разделся до трусов, развесил шмотки над плитой и поставил чайник. Покурил, перебирая детали ночного дельца и невидяще пялясь в тёмный двор. Щелкнул свет и, очнувшись, Жила в отражении увидел чуть смазанный силуэт Игоря. Тот прошёл голышом, беззвучно переступая босыми ногами, выглушил залпом два стакана воды из-под крана и уселся курить на табурете. Расслабленно раскинул колени, опираясь на них локтями. Жила никогда не вникал в их отношения, да и отношения в принципе. Было мерзко, но терпимо и он не жаловался, потому что его это не касалось. Игорь просто был там где был, даже если это постель его брата — плевать. Только теперь всё их "не взаимодействие" проходило через призму пошлой стереотипности, так что Жила, сам того не желая, видел больше, чем ему показывали, и там, где ничего не было. Он не мог отвести взгляда от отражения, вяло разбирая в мозгу какие-то скрытые механизмы и посылы: худой сгорбившийся силуэт отпечатался на всех слоях восприятия, уводя в ненужную сторону. Жила зажмурился до боли, но это не помогло — образ встал перед глазами живее. Благо, шок не дал встать другому. — Слышь, — Игорь вдруг оказался в непозволительной близости. Мурашки шуганулись от затылка, обнажённую спину чувствительно обдало жаром и холодом. — Валил бы ты отсюда. Желчь и гордыня, взыгравшая после таких над ней издевательств в родительском то доме, заклокотала в груди. Он обернулся, встречаясь с чёрным почти, сытым взглядом исподлобья — Катамаранов имел виды, считал, что может так базарить. — Чё, охуел? — выплюнул Жила, коротко толкнув в плечо. Въелось ощущение горячей сухой кожи, твёрдость острой ключицы. Короткие ногти заскребли подушечки ладоней, проступили желваки. — Будешь так пиздеть, я тебя захуярю. Игорь каркающе рассмеялся на пару секунд и затих, приблизив лицо — чувствовался винный перегар и запах несвежего дыхания. Взгляд ни с чего поплыл. — Попытайся, урка. Теперь проживание на этой жилплощади стало делом принципа. Во рту скопилась горькая слюна, Жила намеревался оставить её на наглой морде, чтобы стекла по носу и усам эти уёбским. Но Игорь хмыкнул и ушёл, хлопком вырубая свет. Жила обжёг злым взглядом сухую загоревшую спину, мотнул головой так, что клацнуло, чтобы не наплодить воспоминаний о светлой по линии штанов заднице. — Спи, — послышалось из комнаты. Чайник выкипел к хуям. За окном серело. Сергей не вмешивался. Он вообще выбрал позицию стороннего наблюдателя, выжидая, чем это всё закончится. Прекратилось даже редкое заимствование сигарет, вечерние молчаливые распития на двоих; брат ел и пил отдельно. Вообще с момента прибытия Жилы они с Игорем стали меньше контактировать: почти не разговаривали, целовались кратко и глубоко, Игорь напивался дома и молчал. Когда Жилы не было, немногое менялось — стало жёстче и конкретнее. Катамаранов брал что хотел, лишь потом щедрился на ухаживания. В какой-то момент всё стало прежним и подвижным: Игорь периодически таскал чай в постель, ластился и зажимал в разных частях квартиры. Демонстративно. Когда полковник окончательно понял происходящее, злость и обида втёрлись в самое сердце. Пытался отвергать.. обрывистые и неловкие объяснения были искренни: Игорь не умел и не мог объясниться, что скучал, а целовал ласково, хорошо и правильно. Так что Жилин спустил на тормозах, особо не меняя своё поведение с обоими. Их мотало по квартире в самых разных состояниях — уличались моменты усталости, опьянения, оживления. Игорь бессовестно пользовался ими, лишний раз прижимаясь,"флиртуя". Серёга капитулировал, принимая не свой конфликт. Жилу поражала двуличность: брат оставлял ему завтрак, уходя на работу, мыл общую посуду при случае и в то же время жался к Катамаранову, если тот выпиздовывал на кухню, чтобы специально его облапать. Медленно, интимно, накрывая лопатки грудью и ладонями запястья. Когда Жила сидит там и заставляет себя всем видом выражать брезгливость. — Фу, с-сука, — не выдерживает он, скрежещет зубами и ножками стула. — Будто увидел, как собаки ебутся. И то лучше б было. Сейчас Игорь вышел из колеи и забил. Что-то у него переклинило, не отпускало, подёргивались пальцы и уголок губ. Жила нашёл себя на кухне под явно сдерживаемые стоны брата. Хотелось выпить и съебаться с хаты, но бегство было бы поражением, и, уйдя сейчас, он никогда не сможет преодолеть себя и вернуться. Гордость извивается в душе так явно и болезненно, что Жила с трудом выбирает меньшее из зол, оставаясь, чтобы не шестерить по городу. Каждый задушенный звук в тишине квартиры оставляет муторный раздражающий след. Жила зло понимает свою беспомощность и нарождающееся возбуждение. Он совсем не устал — выспался, давно не работал и почти неделю не пил. Разум слишком ясен для преувеличений: объективно ненавидеть по понятиям Жила себя так и не заставил. Может, потому что Серый его брат, может — из похуизма. Но трудно нормально реагировать — откровенно враждебно/никак — на тяжёлый вязкий жар, растекающийся ядом, дымкой дури по лёгким. В олимпосе душно, кроссворд ускользает из поля зрения. Жила тупит в вентиляционную решётку, пока мозг сбоит. Диван начинает ритмично биться о стену, брат высоко коротко вдыхает в ритм. Поджарый тонкий Игорь, обнажённый и потный является Жиле слишком чётко. Крепкие мышцы напряжённых рук, рельеф спины, поясницу можно рассмотреть как на экспозиции. Диван облегчённо затихает, Жила — вздыхает, хмурясь до дискомфорта. Грохот заставляет вздрогнуть; Сергей матерится и стонет болезненно, о стену что-то разлетается, осыпается хрустко. Катамаранов громко утробно рычит. Драка переходит в возню на постели. Возня замедляется. Шелестит поспешно снимаемая олипийка, Жила сжимает стояк через брюки под первый откровенный стон. В ушах звенит от злости, он бесится и дичает, додрачивая почти насухо, чтобы получить минимум удовольствия. Возбуждение колко сидит в животе, не спадая. Игорь вылизывает и кусает шею, плечи, пальцы — Жила уверен. Крысиные сюжеты хоть и однообразны, но ярки. Игорь весь натянут, как струна, и до невозможного горяч, туг, сосредоточен. Нескольких минут приглушённой стенами долбёжки хватает. Жила вцепляется в столешницу, до боли сжимает зубы и кончает. Спину гнёт судорогой — оргазм теряется в спазме, это устраивает. Нежданной волной остаточного удовольствия лижет уши хриплый стон Игоря. За ним разморённо и глубоко стонет брат, потом протяжно, и всё стихает. Звук открывшейся двери льдом ухает в желудок. Штаны в момент возвращаются на место, грязный кулак в карман. Катамаранов скользит в ванную, быстро полощет рот, умывается. Смотрит на Жилу из тени коридора — влажный и гибкий, как молодая лоза. Ведёт носом, припухшие губы расползаются в самодовольной ухмылке. Жила хочет разъебать мерзкое усатое еблище. Или размазать по нему семя. В панике осознаёт, как пылают уши и лёгкие, потому что бить и ебать Игоря теперь равнозначно хорошо.