Опидорасился.

Жила удивился, когда брат сам поставил бутылку, медленно снял фуражку и, не переодеваясь, уселся за стол. Закурил из игоревой пачки, махнув рукой наливай, чего сидишь. Он устало клонил голову, глядя сквозь столешницу, и опрокинул первый без тоста. Жила соорудил нехитрую закусь: подгоревшая рыба, задубевшая со вчерашнего дня жаренная картошка, банка дачной консервации. Серый благодарно кивнул ему и прикурил вторую. Ужинали молча. Серого ведёт с третьего стакана. Он никогда не отличался стойкостью к спиртному, а сейчас ещё и жизнь дурная пошла: вечное напряжение, недосып, перебивается сухпаем на работе. — Надоело, — подал он голос, перекладывая кости с одного края тарелки на другой. — Всё это.. надоело. Жила понимающе поджал губы, плеснув в стакан. — Шутка ли такой хуйнёй страдать, — расплывчато ответил он, не вникая в чужие перипетии и загоны. Своих с лихвой. И так понятно, что всё смешалось и вывернулось единовременно, выбивая медлительного полковника из привычного обихода. Под глазами залегли полупрозрачные тени, ресницы безучастно опущены, скрывая взгляд. Жилин покивал задумчиво, скосил на пустую тару и решительно встал. Бахнул остатки и уплыл в спальню. Переоделся наконец, чуть расслабился в гражданке, но фуражку со стола не убрал. Всё пялился на неё раздражающе. — Подожди ж, — он полез в шкафчик под раковиной и извлёк из переплетающихся водопроводных недр ещё один пузырь. Жила одобрительно присвистнул и отложил головной убор на стул. Вторая бутылка окончательно сморила: на ногах Жилин держался совсем уже нетвёрдо, запунцовели щеки, остекленели широко открытые глаза. Он неприкаянно ходил по квартире, наводя порядки — перекладывал вещи с одного места на другое, выравнивал по своей какой-то проекции. Жила, устав от мельтешения, за плечо перехватил его на пути к ванной. Серый вцепился в него несмело, больно сжав футболку вместе с кожей на боках. — Брат, — твёрдо выдохнул он, упираясь лбом в лоб, положил ослабшую руку на затылок, нежно сжимая. По крови брат. По духу — хоть и перевернулось всё с ног на голову, и не понятно теперь кто здесь кто. Жила прикрыл глаза, чувствуя давно забывшееся утробное тепло и облегчение. Они простояли так не меньше минуты, будто в тёплых волнах, чуть покачиваясь. Серый глубоко медленно дышал, успокоился. А потом припёрся тот. Свалился на пороге, содрав и так на ладан дышавшую ручку, матерился. Дверь обычно запиралась после его возвращения, так как ключей Игорь не носил — да и кто в здравом уме полезет в хату мента, тем более, когда там его брат, имеющий не самую миролюбивую репутацию. Жила зло пнул по рёбрам, жалея, что тапком, а не твёрдым кроссовком. Игорь не отреагировал, устроился полусидя в углу, окинув снизу мутным взглядом. Жилин пусто осмотрел развалившегося на полу Катамаранова в грязных обносках, отодвинул свою обувь ногой и тихо выдохнул. Жила покосился на него и на пробу ударил ещё раз, в бедро, следом — в колено. Жилин стоит за спиной молча, заложив руки в карманы домашних спортивок. Жила внутренне ликует, расходится не на шутку: чёткие удары с нарастающей силой прилетают по корпусу и бедрам. Даром, что ватник смягчает. Слетает тапок, он бьёт пяткой в живот дважды, с прищуром следя, как морщится от боли Игорь, вяло прикрывает грудь. Душная волна удовлетворения и возбуждения топит хмельное веселье. — Хвт. Игорь неожиданно ловко вскидывается и перехватывает его за лодыжку, больно сжимает, дергает на себя. Ноги разъехались на скользкой плитке. Расслабившийся в безнаказанности Жила теряет равновесие — с руганью летит вниз, раздирая выставленную рефлекторно руку об остатки ручки, бьётся головой о косяк и коленом о пол. Щиколотка зажата в мёртвой хватке: он неудачно раскорячился на Игоре, буквально накрыв собой, вдавившись в твёрдую грудину. В нос бьёт запах крепкого пота и бензина. Слишком близко. Жила шипит ему в лицо, неловко ёрзая в попытках быстро встать — получается хуёво, он бесится и только топчет Катамаранова коленями и локтями. Влажное напряжённое дыхание липнет к шее; он не сразу чувствует, что свободная рука устроилась у него на бедре. Игорь смотрит впритык. — Чё блять, тварь, — хрипит Жила, пытаясь вывернуться для хорошего тычка. Игорь переводит взгляд ему за спину, где всё ещё стоит брат, а потом, одним слитным движением огладив спину от поясницы, намеренно обласкав линию позвоночника, жёстко впивается пальцами в затылок и давит. Жила безуспешно ломится из объятий: мудак не по состоянию силён, ногами фиксирует его голень до хруста, дышит скипидарным паром в скулу. Жила в ужасе распахивает глаза, когда скользкий язык широко мажет уголок губ и гладко выбритую щеку. Вонючая липкая слюна обжигает, отвращение вытесняет остатки опьянения, и Жила, словно обезумев, рвётся вверх. Но Игорь его уже не держит, расслабленно ухмыляясь вверх. Жила орёт и мутузит его со всей силы, целясь в лицо. Собственное — красно и перекошено от ярости, глаза лезут из орбит. Медленно подсыхает на коже прозрачный след. Игорь безвольно принимает удары, что-то насмешливо буровя. — Всё, — вмешивается Сергей, когда кровь с кулака в замахе случайно пачкает его тапочки. — Достаточно. Он умело завернул брата, обездвижив и согнув как арестанта. Отволок на кухню и, толкнув к раковине, закрыл дверь. Жила сметает со стола посуду, отплёвывается, грозится прирезать их обоих к хуям и скормить собакам. Жилин морщится и опускается на корточки рядом с Игорем. — Наигрался, мой хороший? — убирает с окровавленной морды волосы кончиками пальцев, обводит рассечённую бровь, заплывающий глаз. — А ты? — кривится Катамаранов. Серёга неоднозначно дёрнул бровью, оперся о стену позади и глубоко поцеловал, вылизывая кровящий рот. Жила вязнет в этой сцене: бешено смотрит через дверное стекло и мечтает выблевать ощущение дикости происходящего и анормальной похоти. Но тошноты нет. Крыша едет окончательно — он глотает это дерьмо в очередной раз, бичуя себя на все лады. Серый сгребает Игоря в объятия под болезненный стон в губы. Жила вгрызается в раненную ладонь, пуская на язык кровь. С наступлением темноты он съебал, не выдержав собственных метаний на фоне мучающегося похмельем брата и разложенного по койке Игоря, взгляд которого периодически ловил на себе. Делать вид, что ничего не произошло, — а эти двое в этом преуспели, — не получалось. Нужно было закончить начатое и заебашить обоих: как свидетелей, как сподвижников. Они сейчас так слабы, а познания в анатомии и уличном беспределе Жила имеет весьма обширные. Он злостно выгребает весь нал из бельевого шкафа, пока брат в душе — Игорь же фактически разбит и ничего сделать не может, да и не собирается; Жила презрительно кривится ему, хлопая по распухшей до размеров сраной галактики скуле. Храните деньги в сберегательной кассе. Жила почти ласкал её: скупо и не искренне, но умело. Выбрал самую сочную — белобрысую спесивую сучку. Весь вечер под недовольные взгляды дружков пощипывал и похлопывал едва прикрытую юбкой задницу, шутил, сходя на низкий туповатый смех. Соблюдя формальности — нажрав мадам до отключения посягательств на его личную жизнь — завалил в ближайшей комнате под гомон окружения. Он честно пытался быть спокойным. Раздел без ущерба для шмоток, погладил, прижимал аккуратно. Но девка начала наглеть, пытаясь словить в поцелуй. Жила небрежно отвернул её от себя, с внутренним удовлетворением объясняя: — Не хочу разом отсосать половине района. Тёлка оскорблённо вздыхает, пытаясь его оттолкнуть. Получает недобрый взгляд, но слишком тупа, чтобы сделать вывод. а как хочешь, постепенно? — язвит в голове тихий бас. Жила, едва сумевший привести себя в стабильное раздражение вместо бешенства, взрывается, грубо пресекая попытку сдвинуть ноги и выбраться из-под него. — то ли дело только брату. Жила ебётся как в последний раз, раскладывая грубо, как хочется ему, дышит глубоко женской кожей с цветочной приторностью, выскребая из себя всё богомерзкое дерьмище. Не закрывает глаза, боясь даже на секунду отвлечься, свернуть. Он заставляет себя механически запоминать пшеничные кудри, яркие губы. Внутренний голос, едко пиливший его уже некоторое время перед сном и рандомно в течении дня, наконец заткнулся. Немного успокоившись и удостоверившись, что девчонка примерно довольна, Жила сгребает с общего банкета свои 0,5 и теряется в ночи. — Опидорасился, — мрачно констатирует он в пустоту заброшки, прихлёбывая из бутылки под пение рассветных птиц.