священные вещи, которые я сохраняю (для тебя)

— Хочешь сыграть в «цыганочку»? Внезапное предложение устойчиво повисает в воздухе, и Вилбур вздрагивает всем телом прежде, чем успевает понять услышанное. После осознания напрягается ещё сильнее. Шлатт же, кажется, не видит в своих словах ничего внезапного. Он спокоен и расслаблен, как буддистский монах, хотя косяк, который он сжимает в левой руке, ещё не подожжён. Вилбур хотел бы так же.  — Я уже большой мальчик, Шлатт. Могу курить сам. — Вилбур смеется, тихо и хрустяще, как заводная шкатулка, но его плечи стянуты скрытой нервозностью. На неожиданные предложения никогда нельзя знать правильных ответов. — Но, — Шлатт наклоняется ближе. В его тёмных глазах застревает ухмылка, — так гораздо веселее. Вилбур всё никак не может решиться. Хотя много ли у него вариантов решения, когда он в жизни не смог бы сказать Шлатту «нет»? — Давай. Взгляд, который Шлатт дарит ему, заставляет Вилбура обжечься и неслышно вдохнуть. Тёплый сентябрьский воздух облепляет его со всех сторон. Лето давно прошло, и это тепло — не более, чем воспоминание, попытка зацепиться за неуклонно укорачивающиеся дни. Шлатт щелкает зажигалкой, наблюдая за тем, как бумажный кончик вспыхивает и неторопливо обращается в пепел. Потом разворачивает голову к Вилбуру, и тот чует его взгляд собственной кожей. — Иди сюда. — смеется он, и блять — чего бы Вилбур не сделал, чтобы ещё раз услышать этот звук. Вилбур наклоняется вперёд, и колебание в его взгляде наверняка давит Шлатту на мозг. Шлатт хватает его за подбородок и притягивает еще ближе к себе. Вилбур слышит (и Шлатт наверняка слышит тоже), как бешено бьется собственное сердце, запертое в грудной клетке. От Шлатта пахнет сигаретным дымом и фруктовой жвачкой, его рука твёрдо лежит у Вилбура на поясе. В какие игры, чёрт возьми, пытается играть с ним Шлатт? Шлатт медленно затягивается косяком, напряженно глядя ему в глаза. У Вилбура бешено колотится сердце и кровь приливает к ушам. Он бы пристукнул его за это напряжение. Какого хрена. Шлатт вытаскивает косяк изо рта. Они оказываются нос к носу слишком резко. Шлатт закрывает глаза, и Вилбур следует его примеру. «Это всё ебать как странно» — думает Вилбур. Адреналин бурлит в его венах. Их губы едва касаются друг друга, когда Шлатт медленно выдыхает сладкий дым в открытый рот. Вилбур вдыхает, дрожа от интимности ситуации, а Шлатт возвращает своё тело в вертикальное положение лишь немного менее стремительно, чем наклонялся. Вилбур сглатывает и потрясенно моргает. А Шлатт ухмыляется, он ухмыляется — чертов ублюдок. О боже, как Вилбур хотел бы придушить его. А Шлатт только бессовестно затягивается ещё раз. Его глаза мрачно сверкают, прямо как звёзды, на фоне которых он сидит — боже, про эту хуйню Вилбур мог бы писать сонеты. Они оба сидят высоко, на скате крыши дома Шлатта; с неё Вилбур может любоваться звёздами, и не звёздами тоже. У вечернего неба тёмно-синий цвет, но у горизонта самые яркие звёзды мерцают на прохладном пурпуре. Это красиво — но, конечно, не настолько красиво, как Шлатт. Он выглядит как круглый дурак, расположившийся на вершине мира, в своей дурацкой толстовке от «Найк», дурацких конверсах, и ещё более дурацким косяком у губ.  — Это мой косяк, придурок. — не выдерживает Вилбур и тянет руку, — Дай. Протянутая рука почти упирается в щёку — расстояние между ними короче, чем он помнил. Шлатт лениво смеется, изо рта у него струится дым, когда он наклоняется, чтобы передать Вилбуру косяк. Вилбур затягивается. Какая-то часть его мозга искренне удивляется тому, как же он всё-таки оказался на крыше. Сердце выпрыгивает из груди, когда Шлатт, перебирая ладонями по черепице, забивает ещё на сантиметров пять его личного пространства. Вилбуру кажется, что он вот-вот ебанётся. Ему нужно больше травы и меньше мыслей о том, что в конечном итоге разрушит его по кускам. — Эй, красавчик. — Шлатт бесцеремонно щелкает пальцами у него перед носом. Вилбур посылает ему слегка разгоряченный игривый взгляд.  — М-м-м? — Разве сегодня не вся твоя семейка дома? — Да. — мучительно осознает Вилбур, — Вот черт. Шлатт снова тянется к косяку. — На сегодня тебе хватит. — Вилбур в ответ показательно закатывает глаза. — Шлатт… завались. — он отбирает косяк, затягивается (и вправду меньше, чем в прошлый раз), выдыхает и смеется. Дым поднимается перед ним спиралью и тает в холодном воздухе. Сквозь него лицо Шлатта, задранное к небу, смеется тоже. Они приканчивают косяк в относительной тишине. У обоих есть, о чём задуматься; у обоих есть мысли, которыми нельзя делиться, даже если вы самые-пресамые друзья. Шлатт вообще не из любителей поговорить о чувствах. Но Вилбур, на свою голову, чувствует его, видит его эмоции так же чётко, как видит на небе звёзды. Видит их в том, как Шлатт уже минут пять не сводит взгляд с неба, хотя шея должна была бы уже затечь. Шлатт встревожен, у Шлатта неприятности. Поэтому сегодня они здесь. Или, может быть, Вилбур просто надумывает, просто блядски укурен. Когда он под кайфом, его мозг бесцельно блуждает туда и сюда, ходит кругами и убегает от мыслей по длинным касательным. Он спотыкается о метафоры, которые только сбивают его с толку и которые никогда не имеют смысла с утра. Вот, почему он никогда не пишет песен под кайфом, хотя иногда пальцы сами тянутся к струнам. Он будет считать себя творцом и грёбаным гением, а наутро не сможет разобрать ни строчки. В какой-то момент он вообще перестал курить в одиночестве. Его одиночество — нисходящая спираль без конца, даже когда ему уже хочется, чтобы она закончилась. Нет, гораздо лучше болтаться со Шлаттом на крыше и курить до тяжелого ощущения сладковатой сытости в горле. Иногда к ним присоединяется кто-то еще, например, Коннор или Минкс, но Вилбуру больше нравится, когда они только вдвоем. Шлатт прерывает его мысли постукиванием по кудрявой макушке. У него глаза красные, как у мультяшного быка, и волосы уже отчего-то растрепаны. — Алло? Земля вызывает Вилбура Сута. — Вилбур фыркает и откидывает его руку с себя. — Идиот. — Ты меня обожаешь. — …Заткнись. Шлатт заливается хриплым смехом, пока Вилбур от кончиков ушей до самых ключиц заливается краской. Ёбанный Шлатт. Когда-нибудь Вилбур его задушит, и это будет концом Джонатана Шлатта, и конец Вилбура Сута наступит скорее всего спустя пару секунд после этого. В это же время Шлатт, ещё живой и здоровый только благодаря нечеловеческой выдержке Вилбура, приобнимает его за плечи, посмеиваясь ему в самое ухо. Он пахнет как проклятый. — Пойдем, Вилбур, я провожу тебя домой. Хочешь поцелуйчик на ночь? — хихикает он. Вилбур отталкивает его, закатывая глаза так глубоко, как будто пытается разглядеть свой собственный мозг. — И не мечтай, Шлатт. — Ты прав, поцелуй от тебя был бы действительно пределом мечтаний. — его тон шутливый, но его темные глаза сверлят Вилбура, словно силясь передать что-то масштабнее слов. Шлатту действительно стоило своевременно заткнуться, потому что если Вилбур откинется от инфаркта в свои нежные семнадцать, это будет абсолютно и полностью его вина. Вилбур отворачивается от него, встает и стряхивает пепел с джинс. Шлатт делает то же самое, закидывая потушенный окурок в безразмерные карманы брюк цвета хаки. Через окно в крыше они проскальзывают на просторный чердак. Они играли здесь в детстве, но теперь Шлатт хранит травку и сигареты под половицами, а водку — в пыльных коробках, между выцветшими фотографиями в водяных пятнах. Всё равно сюда больше никто не ходит. Даже они двое покидают чердак сразу же, оставляя воспоминания паутине и коробке с поломанными игрушками. Они идут на кухню, где всё гладкое, белое, из нержавеющей стали и пустых пространств. Совсем не похоже на кухню в доме Вилбура, цветом в тёплое дерево и оливково-зеленые обои по скидке. Он догадывается, что и сама семья Шлатта — не самые теплые люди. Мысли об этом часто заставляют его грустить. Вилбур забирается на столешницу и наблюдает за тем, как Шлатт запихивает в тостер две вафли «Эггос». Это их ритуал. Они сидят на крыше и спускаются вниз, укуренные в задницу, чтобы приготовить дерьмовые замороженные вафли. Они делают три и устраивают бой за третью. Вилбур намазывает свою арахисовой пастой, а Шлатт ест свою просто так. Затем Шлатт провожает Вилбура до дома. Это рутина, но она успокаивает, позволяет почувствовать под ногами твёрдую почву. Позволяет ощутить постоянство. Как бы бурно ни текла его жизнь, Вилбур знает, что всегда может прийти и сразиться со Шлаттом за последнюю замороженную вафлю. «Эггос» подскакивают в тостере. Шлатт подхватывает их на лету и швыряет одну в Вилбура, который едва её хватает. Он соскальзывает со столешницы и роется в холодильнике в поисках арахисовой пасты. Он даже не уверен, любит ли в семье Шлатта пасту хоть кто-то, но в холодильнике всегда стоит банка. Это, наверное, что-то значит, но в голове у него все расплывается, поэтому он не зацикливается на этом. Переворошить кусочек этой нержавеющей кухни вместе со Шлаттом ощущается по-странному домашним. Он отпихивает эту мысль от себя всё дальше и дальше с каждым мазком арахисовой пасты на вафлю. Шлатт подходит сзади и толкает его плечом в плечо. Вилбур отвечает ему тем же, и они оба хихикают, покачиваясь от столкновения. — Фил хочет, чтобы я был дома к ужину. — задумчиво произносит Вилбур с набитым вафлей ртом. Шлатт мыкает и сглатывает, прежде чем заговорить.  — Может быть тогда тебе стоит, не знаю, оказаться дома к ужину? — Э-э-э… — Вилбур вертит «Эггос» в руках. Шлатт пожимает плечами. Негромкий спор о том, кому достанется третья вафля, на этот раз оканчивается победой Шлатта — срабатывает железобетонный аргумент о предстоящем Вилбуру семейном потреблении пищи. Они на нетвердых ногах перебираются в ванную — и это тоже то, что происходит каждый раз. Шлатт удерживает глаза Вилбура пальцами, пока закапывает в них Визин: Вилбуру почему-то никогда не удается нормально сделать это самому. Шлатт крепко прижимает его к стиральной машинке и запрокидывает ему голову, пока Вилбур пытается присесть пониже (чтобы Шлатту было удобнее) и побороть смущенный румянец, ровным слоем покрывающий все его лицо. Они оба каждый раз вымазываются в Визине до узнаваемого запаха, потому что Вилбур моргает в последний момент и капли растекаются у него по щекам, а Шлатт издаёт что-то среднее между хихиканьем и фырканьем и стирает эти потёки с него тыльной стороной ладони. Вилбур начинает хихикать тоже; тогда Шлатт командует ему прекращать дёргаться, и Вилбур затихает — до поры до времени. Но в конце концов они уходят, пересекая порог из кухни в вечер. Они шагают по тротуару, их тени пляшут на асфальте серыми силуэтами. Они переговариваются всю дорогу, толкая друг друга и хихикая, как два идиота. Нужный дом вырастает справа от них слишком быстро. Они направляются вверх по кривоватой дорожке, вручную выложенной раскрашенными камнями. На некоторых из них ещё не стёрлись их детские рисунки: где чьё, Вилбур помнит наизусть. Пляжный островок и кит — его собственные. Ночное небо и клубника — Техно. Какая-то абстрактная мешанина из фигур и кривоногая корова — Томми. Самая тщательно раскрашенная картинка — леопардовый принт: это Фил присоединился к ним уже на закате дня. Обведенные отпечатки рук каждого из них четырех на камнях разного размера — у Томми, разумеется, самый большой. — Какого хрена ты пялишься на камни? — фыркает Шлатт, отрывая его от перелистывания воспоминаний. Вилбур усмехается, покачивая головой, чтобы скрыть, что выходит невесело. — Камни такие сексуальные. — признаётся он. Шлатт запрокидывает голову и смеется, и его смех эхом отдается от деревьев, окаймляющих дальний конец двора. — Вилбур, ты чертов идиот. В такие моменты имя Вилбура почти капает с его языка, тяжело, как мёд. Вилбур солгал бы, если бы сказал, что у него не сгущается слюна, когда Шлатт так обозначает его присутствие. Он одними глазами следит за темноволосым затылком, когда Шлатт (вверх-вниз, вверх-вниз) вскакивает по ступенькам, размашисто поворачивается и с поклоном протягивает руку Вилбуру. — Миледи. Вилбур смеется и принимает правила игры.  — Мсье. — произносит он не менее насмешливо. Края его поля зрения, кажется, деформируются и вибрируют, а его мысли ощущаются как тот самый мед, поступающий изо рта Шлатта прямиком к нему в мозг. Звучит как хорошее название для идиотской лирической песни. Он запишет это позже, когда останется наедине с собой в своей комнате с гитарой в одной руке и ручкой в другой. Когда он немного остынет и протрезвеет. Когда Шлатта не будет рядом. Но сейчас он и Шлатт стоят на крыльце, лунный свет отражается в стеклянных узорах на двери и бликует на их лицах. Небо тускло-фиолетовое, как синяк. Сердце Вилбура почему-то болит, но он отодвигает его в сторону и, когда Шлатт резко улыбается ему, улыбается в ответ. — Увидимся, Вилбур. — говорит он мягче, чем обычно. Как и каждый раз. — Увидимся, Шлатт. Шлатт на мгновение колеблется, словно уже почти готов что-то сказать. Но мгновение проходит, и он поворачивается к нему спиной и неторопливо уходит. Далеко-далеко, в темнеющую улицу, отодвигая с дороги ветку горбатой яблони, покачивающуюся на прохладном ветру. Единственное оставшееся на особенно недосягаемой ветке яблоко уже перезрело, прошло свой пик, начало темнеть и гнить, так и не отпустив своё место. Оно наверняка ещё помнит Шлатта, юного и бойкого, с широкой улыбкой поперек, с горьким яблочным соком, стекающим по подбородку. Ярко-зеленые листья отбрасывали на него пятнистые тени, покачиваясь в теплом летнем воздухе, где-то под ним жужжали газонокосилки и пчелы. Вилбур, неожиданно притихший, даже не кричал ему снизу, что пора слезать, что сейчас его очередь забираться. Ничто не могло касаться их здесь, под защитой некрепких разлапистых ветвей. Они были королями, они были вечными, они были…  — Какого чёрта ты здесь застрял? Томми висит на дверном косяке — маленький громкий силуэт на фоне яркого света из распахнутой входной двери.  — Здесь, кхм, довольно мило. — неумело врёт он. Томми разглядывает его, подпрыгивая на носках. — Фил сварил суп. — сообщает он Вилбуру, придерживая для него дверь. Вилбур благодарно улыбается ему и протискивается мимо Томми, который что-то кричит ему вслед — наверняка оскорбительное. Он, конечно, привычно пропускает это мимо ушей, сбрасывая свою пару потрепанных «конверсов». Томми, недовольный недостатком внимания к своей персоне, подходит к нему сзади. — Техно здесь нет, если что. Он у Дрима. — гордо выпаливает Томми, но не выдерживает подходящую паузу и мгновенно начинает тараторить в своём излюбленном стиле, — И это такое безумие, ебуческий пиздец, чокнуться можно, Дрим же один из самых популярных ребят вообще во всей школе, это же кру-уть, это просто… — Вилбур входит в кухню. Томми, окруженный непроницаемым ореолом бессвязных восклицаний, проносится мимо него к стойке к Филу, как маленький ураган.  — Ты пришел, Вил. — незаинтересованно здоровается Фил, не поднимая взгляда. — Приветик. — красноречиво сообщает он. О да, Фил никогда не сможет понять, что Вилбур под кайфом, несомненно. Впрочем, Фил, кажется, не торопится его отчитывать, но и не выглядит особенно радостным: продолжает всё так же болтать ложкой в кастрюле. Пахнет вкусно, пусть и немного химически, что свойственно всем бульонам в кубиках, и у Вилбура начинает покалывать в носу. Да, он слишком обкурен. Боже. Томми смотрит на него и подозрительно прищуривается. Маленькому гремлину лучше бы не жаловаться, если он не хочет очень-очень плохих последствий для себя. — Вил! — интересуется Томми, — Опять тусовался с Большим Шлаттом? — Ага. — кивает он.  — И чем вы занимались? — вопрос невинный, но в его глазах — настоящие, полноразмерные черти. Фил, по крайней мере, всё ещё смотрит в суп и ничего не замечает. — Играли в Майнкрафт. Ничего необычного. — он кивает, пытаясь растянуть лицо в подобие обычной улыбки. Ничего криминального, два братана ведут себя как братаны. Иу. Он стыдливо съеживается, хотя это всего лишь мысль, пусть и отвратительно звучащая. Из тех настолько плохо сформулированных правд, что они начинают звучать как ложь. — Неудачник. — хихикает Томми. — Томми, это то, чем ты занимаешься буквально целыми днями. — осаживает его Вилбур.  — Да, но я в десять раз лучше тебя, так что это не считается. — Томми, поддразнивая, наклоняется вперёд. — А ну иди сюда, гремлин! — внезапно выкрикивает Вилбур и в одно широкое движение перемахивает через стол. Томми визжит как кот, которому прыгнули на хвост, и отскакивает изо всех своих сил. Вилбур слышит, как Фил хрипит на заднем плане, пока они с Томми носятся вокруг стола, Вилбур — с угрожающе раскрытыми руками, готовыми схватить мелочь в любой момент. — Помоги-и! Он хочет меня уби-ить! — в ужасе завывает Томми, уворачиваясь от цепкой хватки, — Фи-ил!  — О, я не знаю, похоже, у тебя все в порядке. — Фил даже не отвлекается от своей злосчастной кастрюли. Вилбур резко меняет направление, и не успевший среагировать Томми врезается в него, отчего мгновенно попадается в беспощадный захват. — Фи-и-ил! — белугой вопит Томми, дёргаясь как сумасшедший. — Заткнись, Томми. — Вилбур сжимает его сильнее, — Это наказание, которое ты получишь за то, что ты — маленький засранец. Сквозь крики рассерженного Томми и гогот Фила у столешницы, уже перешедший в сип, Вилбур каким-то чудом слышит скрип медленно открываемой двери. Он готовится услышать монотонный смех над раскрасневшимся злым лицом Томми, или над самим Вилбуром, который наверняка сейчас выглядит не лучше… но до его слуха доносится только скрип ступенек, а через несколько мгновений — щелчок двери. — Вилбур, говнюк, ты за это заплатишь. — сипит Томми из-под неумолимой хватки старшего братца, отвлекая того от произошедшего. — Томми, я примерно на фут выше тебя, — пытается образумить его Вилбур, — что ты мне сделаешь? — Ой, заткнись, ты же наверняка в размере не превышаешь четырёх дюймов. — Вообще-то целых шесть. — Вилбур ухмыляется. Томми неловко замолкает. — Ладно, весь этот разговор звучал так неправильно, так что мы можем просто… — Вилбур перебивает его и разражается смехом, и Томми следует его примеру. Вилбур к тому моменту чуть не плачет от смеха, и опирается о стол, чтобы устоять на ногах. — О чёрт. — выдыхает он, задыхаясь. — У меня слёзы на глазах. — хрипит Фил. Томми, уже давно повалившийся на пол и решивший оттуда не вставать, подтверждает их утверждения нечленораздельным воем. — О боже, я, наверное, немного опИсался! — выдыхает Вилбур. Это приводит к новому всеобщему приступу хохота. Именно здесь, решает он, в этом моменте он хотел бы остаться навсегда. Этот момент он бы заключил в янтарь и держал в руках всё время, пока тот полностью не закристаллизуется. Он ощущает тепло в животе от счастья или, возможно, от количества скуренной травы. Этот момент — из разряда тех, которые ты вспоминаешь, когда становишься больным и старым. Не хватает только одной детали. Кого-то, кто отпустит в сторону Томми особенно саркастичный комментарий, кого-то, кто обменяется с Вилбуром понимающими взглядами, а с Филом — просьбой о помощи, а потом похохочет вместе со всеми ними. Не хватает Дэйва, его глупого розоволосого брата. Который в этот момент заперся в своей комнате. Если подумать, Вилбур толком не виделся с ним последнюю пару недель. Дэйв едва покидал пределы своей комнаты, а все шутки, которыми они перебрасывались, звучали ещё более монотонно и саркастично-мертво внутри, чем обычно. Честно говоря, он звучал как человек, с которым что-то всерьёз не так. Хотя, возможно, это просто возраст. Вилбур провёл свои шестнадцать, стараясь сделать так, чтобы слёзы, вечно текущие из его жирно намазанных подводкой глаз, не потушили невкусную сигарету, не измазали расстроенную гитару и не закапали тетрадку с сопливыми стихами. Так что, возможно, и братец отлично справится. …Хотя Вилбуру наверняка всё-таки стоит проверить, в порядке ли он.