священные вещи, которые я сохраняю (для тебя)

«Это пиво на вкус как моча.» На ближайшее время это единственная мысль у Вилбура в голове — мигающий свет и оглушающая музыка забивают органы чувств. В комнате до дискомфорта тепло. Он сжимает красный бумажный стаканчик крепче, огибая пару, которая в этот момент слишком уж активно осваивает диван. Морщится. С каких это пор его стали раздражать парочки? Для вечеринки Сапнапа всё перечисленное, впрочем — классика. Они обладали репутацией «эксклюзивных», и Вилбур понятия не имеет, с чего бы — по ощущениям, примерно половина гребанной школы уже здесь, а люди всё ещё подъезжают. Может, чтобы заставить новичков почувствовать себя особенными? Сам Вилбур едва на ногах держался от восторга, когда его пригласили сюда впервые. А теперь он стоит здесь с кислым лицом и осуждает низкое качество мероприятия, начиная и заканчивая выбором алкоголя. Отвратительно. Кто вообще пьет пиво? Он спускается на самый нижний этаж дома по деревянной лестнице, ловко огибая горки пустых банок и стараясь не поскользнуться на луже воняющего спиртом нечто, капающего с пятой ступеньки. Господи-блять-Боже. Вилбур оглядывает темный подвал, освещаемый только куском новогодней гирлянды на стене, подростков, распластанных по дивану, полу и друг другу. Он смотрит на них с легким презрением. Конечно, он и сам баловался таким пару раз, но серьёзно? Вечеринка ещё не началась, одиннадцать вечера, а они уже? Он покачивает головой, как старик, заливая в себя остатки теплого мочепива. Вторая мысль селится рядом с первой, даже немного теснит её: «Мне нужно понять, где мои друзья». Подвал слегка покачивается, и Вилбура качает вместе с ним. Он пытается найти, куда бы выбросить стаканчик, но понимает, что такого места не предусмотрено, и просто оставляет его на полу. Пусть Сапнап сам с этим разбирается: он заслуживает такого наказания за то, что пытается угощать дорогих гостей отходами пищеварения вместо нормального алкоголя. Теперь в гараж. В гараже никого не оказывается, но открыта дверь на улицу, и его взгляд натыкается на огромное светлое пятно костра. Потом взгляд фокусируется чуть лучше: костер окружен силуэтами. Вот, где, скорее всего, происходит веселье. Вилбур шагает через двор, пока не может разглядеть лиц компании возле костра. Тогда он чётко и ясно проговаривает для себя их имена по очереди, слева направо: это помогает сосредоточиться. Фанди, Эрет, Ники, Дрим, Джордж, Шлатт (внутренний голос почему-то всегда произносит это имя немного иначе, чем другие), Минкс и между ними ещё парочка людей, имена которых он так и не может вспомнить, но уверен, что где-то видел. Скорее всего, одни из многочисленных Сапнаповских «хороших знакомых». СамогО известного Сапнапа, на удивление, нигде не видно — известного, разумеется, тем, что он является неотъемлемой частью так называемой «Команды Мечты». Только пьяным и только себе Вилбур может признаться в том, что имя на самом-то деле очень тупое. Как будто у них больше нет способов показать: «эго у нас раздуто до размеров трех воздушных шаров». Но Вилбур подходит ещё немного ближе и запихивает свою ворчливую сторону подальше. — Всем привет! — восклицает он. Все головы поворачиваются на него: это вселяет приятное ощущение собственной значимости. Часть людей здоровается с ним в ответ. Он пристальнее вглядывается в лица своих друзей. Ники слегка машет ему ладонью, на лице ее извечная милая улыбочка; глаза Фанди кровяно-красные, и Вилбур чертовски хорошо понимает, отчего. Шлатт и Минкс… сидят очень близко друг к другу. Он заставляет свою отяжелевшую мысль перескочить через это. Он не будет об этом задумываться. Не-а. Дрим и Джордж тихо болтают: ореол неприкосновенности окружает этих двоих плотным облаком даже тогда, когда они сидят на бревне, как и все. На вид они расслабленные и тихие, но Вилбур знает: всё их единение полыхает красным «мы тебя не впустим». Краем глаза он замечает, как Фанди забирает из рук Эрета косяк и затягивается. Фанди, кажется, чувствует его взгляд (инстинкты у него и в самом деле звериные) и улыбается ему со свойственным нетрезвым дружелюбием. Подушечки пальцев у него зеленые от травы — видимо, сворачивал сам и недавно. — Затянешься? — спрашивает он. — О-о, да. — он обходит костёр и усаживается рядом с Фанди. Какой-то Сапнаповский друг немного двигается, освобождая ему место. Фанди оглядывает его с ног до головы и весело ухмыляется. — Вил, ты уже навеселе? Ещё… — он делает паузу, и Вилбур понимает, что рыжий уже достаточно накурен, чтобы концепция хода времени казалась ему таким же абсурдом, как гороскопы, — довольно рано.  — Что тут сказать, — Вилбур посмеивается в ответ для поддержания атмосферы, — живу ради веселья.  — Он тот ещё тусовщик. — вставляет Шлатт, подмигивая. Судя по ворчанию, никто в пределах слышимости не остаётся доволен этой шуткой — сам Вилбур даже не замечает в ней смысла. Зато он отлично замечает, как уже пьяная Минкс с похрюкивающим хихиканьем придвигается к Шлатту ещё немного ближе. Вилбур стискивает зубы («не думать, не думать, не думать») и осознает, что кто-то подошел к нему со спины — земля хорошо скрадывает шаги — только когда его похлопывают по плечу. Он оборачивается. — Чё как. — интересуется Сапнап одновременно у всех и ни у кого, — Я только что продал какому-то восьмикласснику вейп за пятьдесят долларов. Хобби Сапнапа заключается в различных способах разведения детей на в тысячу раз переоцененную покупку того, что ему заблагорассудилось выдать за наркотики в этот раз. Вилбур обычно только закатывает глаза на его удивительные истории. Он бы сказал, что не одобряет этого, но однажды они со Шлаттом продали орегано в пластиковом пакете каким-то девятиклассникам за тридцать баксов, и это была одна из лучших вещей, которые он когда-либо делал. Сапнапа приветствуют так же вразнобой, как и Вилбура, хотя чуть более шумно. — Надеюсь, ты закончил с чёрным рынком на сегодня и готов тусоваться с нами. — подкалывает его Джордж слишком спокойным для подколки тоном, когда тот усаживается в быстро освободившееся место между ним и Дримом. Даже не делая ничего необычного, они сразу же начинают походить на закрытую группировку или ведьминский ковен. Вилбур даже не может понять, завидует ли он им: настолько агрессивен их дружелюбный щит. — Твой алкоголь — дерьмо. — объявляет Вилбур. Сапнап неприятно хихикает.  — Только та жижа, которую я выставляю на всеобщее пользование. Самое лучшее — здесь, у меня. — объясняет он, открывая банку. Вилбур удивляется, как с такими хитроумными схемами в сочинении о будущей профессии в прошлый четверг у Сапнапа не стояло «наркобарон». Но эта мысль, слишком длинная и неинтересная, быстро выскальзывает у него из головы. Фанди уже откуда-то достает для него новый косяк (знает, что щепетильный Вилбур не станет брать в рот что-то, что уже было в чьем-то рту) и даже, особенно расщедрившись, поджигает бумажный кончик собственной зажигалкой, не дожидаясь, пока Вилбур покопается в поисках своей. Он принимает косяк молча, но со слабой улыбкой: благодарить Фанди — почему-то одна из самых странных вещей, которые можно сделать; он однажды попытался и после не мог прогнать скользкую щекотку из своего желудка весь вечер. Он думает об этом, пока несёт косяк из руки ко рту. Он вообще много о чём думает. Вспоминает нелепую в своей замалчиваемости («не бери у незнакомого дяди плохую конфетку, а то будет бо-бо») программу против наркотиков. Как подписывал бумажку, на которой было написано, что он никогда не будет употреблять ничего противозаконного — только он не помнит, в самом деле ли верил в это. Как на лекции о вреде сигаретного дыма Шлатт изображал, как курит, за спиной учителя, вызывая приглушенные взрывы смеха тут и там по классу (на самом деле он должен был стирать с доски), и как только Вилбур знал, что в тот момент у него в заднем кармане лежала настоящая всамделишная зажигалка. Наверное, с чего бы он не начинал, его мысли всегда возвращаются к Шлатту. Даже сам приторный запах травы, от которого он поначалу морщил нос, сейчас заставляет его немного краснеть: напоминает ему о том, как Шлатт смешно шутит, а потом использует это как повод, чтобы игнорировать его личное пространство. А потом Вилбур затягивается, и это всё перестаёт иметь значение. Он почти чувствует боль от того, как сильно растягиваются его легкие от вдоха, и как он под завязку забивает их дымом. Из груди предсказуемо вырывается сбитый кашель, который он хоронит в ладони, но он затягивается снова, как только заканчивает кашлять. Он не умеет иначе, и его в общем-то устраивает курить так, как он это делает — с убийственной наполненностью и последующей убийственной отдачей. Мысль о том, что каждый косяк, который он выкуривает, оставляет осадок на стенках его легких, что этот осадок накапливается там, даже по-странному радует его. Может, на глубинном уровне это — что-то вроде желания установить над собой власть, доказать её. Никто не сможет причинить ему боль, если каждый раз (почти, но со Шлаттом вообще всё иначе), когда он курит, его легкие сжимаются, как пересушенный изюм; никто не сможет убить его, если он убьёт себя первым. Со второй затяжки в мышцы втисткивается тягучее и согревающее «неплохо». «Никогда больше не стану двигаться» — обещает он сам себе, хотя уже понимает, что обманывает. Каждый раз, когда он накуривается, он думает, что больше не сможет встать с места, и каждый раз ошибается. Утром он проснется в какой-то заднице, и будет ломать голову, как он туда попал. В его журнале путешественника уже числится пляж, задний двор Сапнапа, задний двор Шлатта, передний двор Шлатта, порог Шлатта, каждый сантиметр внутри дома Шлатта (Шлатт ещё жаловался на то, как тяжело прятать его бессознательное длиннющее тело от родителей) и машина Дрима — интересный потом был денёк. Вилбур затягивается в третий раз и возвращает косяк Фанди. «На сегодня тебе хватит.» — эта фраза кажется чужой, украденной у кого-то, но Вилбур не хочет задумываться, у кого. По крайней мере, она работает. Фанди забирает у него косяк без интереса (в руке у него ещё один) и затягивается с двух рук одновременно. Вилбуру нравится эта компания: частично потому, что со своей тягой к самоутверждению через саморазрушение и чужими фразами у внутреннего голоса, он здесь всё ещё не самый странный. Дым укладывается в пустом желудке. Он расслабленно наблюдает за тем, как Эрет выдает порцию своего равномерного смеха в ответ на что-то, сказанное Фанди. Дым от косяков, дым изо ртов и дым от костра смешивается настолько, что кажется театральной декорацией, поддерживающей прослойкой между небом и землей. Из чьего-то дерьмового динамика ноет Лил Пип, и Вилбур мгновенно нарекает эту песню, названия которой он не знает, своей. Он делает так всегда, когда накуривается. В какой-то момент он ловит себя на том, что пялится на Шлатта уже настолько долго, что начинает уставать шея. Горячий воздух от костра мешается с холодным, и изображение Шлатта колышется, как мираж. Если бы кто-то прямо сейчас сказал ему, что Шлатта не существует, он бы поверил. И расстроился. Он смотрит на свой мираж и понимает, что не может отвести глаз. На Шлатте ярким пятном выделяется красный картонный стаканчик. У Вилбура был такой же, и его за этот факт пробирает неуместная гордость. Он что-то говорит: Вилбур смотрит за тем, как совершенно по-дурацки изгибаются его губы, и совершенно пропускает момент, когда Минкс начинает смеяться. Она всё ещё смеётся, когда он отводит взгляд. Над чем она смеётся? Он не хочет знать, и он тем более не хочет задумываться об этом. Он хмурится и отворачивается, трясёт головой, как мокрая собака, пытаясь согнать оккупировавшие мысли. Ему нужно ещё раз затянуться и закашляться ещё раз. Ему это жизненно необходимо. Пока он нащупывает Фанди взглядом (тот постоянно куда-то уходит, с кем-то говорит и откуда-то возвращается, что странно для наркоши), проходит ещё какое-то время. К тому моменту он уже плавает, как в густом травяном бульоне, расслабление обволакивает его тело. Подушечки пальцев чешутся от бездействия, когда он подплывает к Фанди, покачиваясь, и хватается за косяк в его пальцах слишком сильно. Он слегка обжигается и шипит от боли: отварной туман проясняется, но ненадолго. — Вот ведь жадная сука. — бормочет Фанди. Косяк он, впрочем, отдаёт — видимо, от греха подальше. Вилбур падает на ближайшую скамейку, и глубоко вдыхает, пытаясь привести дыхание в порядок. Не будет размеренного дыхания — он не сможет затянуться, как хочет. Он начнет кашлять сразу же, как глупый школьник, впервые пытающийся запихать в себя хоть немного дыма. «На сегодня тебе хватит» из его мыслей звучит слишком близко, как будто реально, прямо в ухо. И Вилбур вспоминает, чей это был голос. Шлатта. Он разворачивается резко, словно бросая себя в сторону, и оказывается со Шлаттом буквально нос к носу. Серьёзно, они и правда едва соприкасаются кончиками носов, и Вилбура до самых костей разбирают мурашки. Он видит, как расширяются зрачки Шлатта от этого, как он отодвигается медленно, словно во сне. Моргает: ему это не снится. Считает родинки у Шлатта на скуле: три. Пересчитывает: тоже три. В самом деле не снится. Родинок на скуле всё ещё три, когда Вилбур замечает, как она потихоньку розовеет. Да и само лицо у Шлатта приобретает легкий оттенок цветущей розы. Он сам, наверное, сейчас выглядит не лучше — с распахнутыми ресницами, обкуренный и красный, как чёрт знает что — и это ещё если не учитывать смущения от того, насколько они рядом. Подушечки пальцев начинают чесаться вновь, и Вилбур внезапно думает, как было бы здорово, погладь он его по плечу. — Команда мечты — тупое ведь имя, верно? — спрашивает он прежде, чем успевает осознать, что городит. Шлатт смотрит ему прямо в глаза и подтверждает:  — Ещё бы. И это, Вилбур клянётся, более интимный момент, чем если бы они поцеловались.  — А ты… — он не знает, как начать разговор. Даже закрывать рот после гласных кажется титаническим усилием, — Хотел что-то? Шлатт тоже отодвигается немного назад. Как будто он только что понял, что они и вправду будут разговаривать. Интересно, о чём ещё он думал? — Пришел убедиться, что ты не принял «Молли» снова. Вилбур морщится. «Снова» было одним разом, когда он по ошибке купил смесь вместо обычной марихуаны и пять часов подряд рыдал, лежа на полу, о том, насколько сильно Шлатт дорог ему как друг, пока не отрубился на том же полу. Или, по крайней мере, так было по словам единственного свидетеля — сам Вилбур из той ночи так и не вспомнил ни секунды. Десятый класс — время множества ужасных ошибок. — Всего один раз, Шлатт…  — «Всего один раз» ты рыдал, как сучка, из-за того, что, цитата, тебя «переполняла любовь ко всему живому», — передразнивает Шлатт, — а потом ты начал перечислять причины этой вселенской любви, загибая пальцы. — он гнусно ухмыляется, — Мои.  — Я бы на это посмотрел. — Фанди, гаденыш, подбирается ближе. Наверняка мстит за украденный косяк. Сегодня все сговорились против него, начиная от невкусного пива и заканчивая, наверное, более вкусным Шлаттом. Стоп, «более вкусным»? У него уже совсем не функционирует мозг.  — О, без проблем. — к огромному огорчению (и на что он надеялся?) Вилбура отзывается Шлатт, — Видео, правда, всего два, потому что я в основном слишком боялся, что он откинется, как только я отвернусь. Когда Вилбур наконец запихивает свою гордость достаточно глубоко, чтобы она не выскакивала оттуда, как назойливая пружинка, когда он пытается выжать из себя слово, Шлатт уже находится по уши в архивах своей галереи, а Фанди пялится ему через плечо. А значит, просить остановить этот процесс уже поздно. Вилбур вспоминает про косяк в своей руке (к тому моменту там мало что остаётся) и решительно затягивается так глубоко, что легкие чуть не трещат. Ему это понадобится, чтобы пережить следующие пять позорных минут. — А вот и оно! — Шлатт наклоняет телефон к Фанди, наблюдающему за всей ситуацией с неподдельным интересом. От косяка не остается почти ничего, и Вилбур расстроенно тушит его о скамейку. На видео, которое он видел уже так много раз, что ему даже не нужно смотреть в экран, чтобы воспроизвести его в точности, он сам лежит на полу лицом вниз, в толстовке Шлатта, которая задралась у него на спине, раскинув гнутые конечности в позе морской звезды. Экранный Шлатт заливается нервным смехом и аккуратно толкает его ногой — как Вилбур надеется, потому что заняты руки. — Вилбур, ты ещё с нами? — голос у Экранного Шлатта потрескавшийся от плохого качества и веселый: наверняка он тогда еще только обнаружил Вилбура в таком плачевном состоянии и не знал о предстоящих ему пяти долгих часах, — Улыбнись на камеру. Настоящий Шлатт в экран не смотрит — вместо этого он смотрит настоящему Вилбуру в глаза прямо и четко, и в них, как ни странно, ни смешинки. Фанди не может этого заметить: он с животным любопытством пялится в экран, где Вилбур с кряхтением пытается перевернуться на спину. Настоящий Вилбур чувствует, что происходит что-то важное, но не понимает, что именно, поэтому он просто пялится в Шлатта, пока ноги не становятся ватными окончательно. — Не, я на небесах. — хрипит Экранный Вилбур. Фанди заливается визгливым смехом, и настоящий Шлатт мгновенно его поддерживает, опуская голову так, как будто и не двигался. Настоящий Вилбур резко выдыхает и размышляет, кого бы убить первым. Наверное, себя. Что это чёрт побери было? — Я-ясно. — хихикает Экранный Шлатт. Экранный Вилбур протягивает руку к потолку, а потом глядит на свою ладонь со смесью восхищения и ужаса. — Снег пошел, Шлатт. — А? — Экранный Шлатт приближает камеру на его лицо, выглядящее так, словно к нему спустился макаронный монстр. Его зрачки настолько огромные, что занимают в кадре процентов пятьдесят. Фанди ржет, задыхаясь, так, что чуть не падает со скамейки. На фоне Экранный Вилбур безуспешно пытается поздравить Шлатта с Рождеством. Видимо, опасаясь за здоровье Фанди, который от смеха почти синеет, Шлатт блокирует экран и прячет телефон в карман.  — Я не понимаю, почему это так смешно. — жалуется Вилбур. Шлатт только фыркает.  — Ты много чего не понимаешь. Вилбур вздыхает. Ах если бы. Прямо сейчас это — то, о чём он почти мечтает. Неспособность понимать. Неспособность запоминать. Неспособность связывать мысли. Он всегда думает слишком много, даже под травой; но, стоит ему достигнуть определенной точки, его мозг как будто выключается. Но до нужной точки ещё далеко, а косяк закончился, и у Фанди есть предел доброты. Остается догоняться другими способами. — Эй, я знаю этот взгляд. — Шлатт наклоняется Вилбуру к лицу, и тот мгновенно приходит в себя, — Ты что-то придумал.  — Может быть. — обида на Шлатта уходит мгновенно, словно её и не было. Вилбур залихватски подмигивает ему.  — Чёрт возьми. — Шлатт оглядывает его с головы до ног в точности, и Вилбур борется с подступающим к лицу жаром, — Я ведь часть твоего плана?  — О. — Вилбур почему-то смущается, — Само собой. Шлатт наклоняется ближе и заговорщически шепчет ему на ухо:  — И в чём же заключается наш план? — Наебениться. — со вкусом, на выдохе произносит Вилбур. Медленная улыбка расползается по лицу Шлатта в ответ. — Вилбур, ты начинаешь говорить на моём языке! Они синхронно негромко смеются. Шлатт приосанивается и обводит рукой собравшуюся толпу. — Итак, время поиграть в «найди наркоту». — Сапнап — тот ещё наркобарон. — задумчиво произносит Вилбур. Они оба синхронно, не сговариваясь, поворачиваются к неразлучной троице. Ведьминский ковен продолжают свою неспешную беседу, достаточно тихо, чтобы нельзя было разобрать слов. Они даже сидят не так уж и близко, но выглядят настолько поглощенными друг другом, что прервать их кажется грозящим скорой кончиной. Видимо, Шлатт чувствует это, чувствует то же, что и Вилбур, поэтому он немедленно меняет тему. — Вон там должен быть алкоголь. — он указывает пальцем на открытую дверь гаража, где у стены удобно примостился минихолодильник. Вилбур ненароком дергается — отвлекается на громкий смех Минкс. В этот раз он вызван, видимо, какой-то из шуток Ники, учитывая, что та к ней близко и сидит-краснеет от удовольствия. Вилбур рад, что своим вторжением не испортил Минкс вечер. Он вообще за последние минут пять? семь? десять? как-то неожиданно подобрел. Может, трава наконец начала действовать. А может, и не трава. — Тогда вперёд. — Вилбур пытается встать и тут же чуть не наворачивается, запутавшись в количестве собственных ног. Шлатт рефлекторно перехватывает его за плечо, удерживая в стоячем положении. Это немного приятно — «немного» читай как «Вилбур бы и в самом деле наебнулся, если бы Шлатт от этого продолжил держать его так же». — Главное чтобы не вниз. — смеется он, в его широко раскрытых глазах всё ещё искрится смущение. Он такой красивый, когда смущён. Вилбур трогает себя за лицо, и обнаруживает, что оно пылает. Он весь пылает. Шлатт убирает руку, — Идём.  — Ага. — добавляет Вилбур, всё ещё не в силах отвести от него взгляд. У Шлатта щеки очень красивого цвета, когда он пьян. Если бы Вилбур был изобретателем, он бы обозвал этот цвет «поцелуйным». Они бредут к Сапнаповскому хранилищу, и Вилбур не уверен: либо они держатся за руки, либо ему настолько хочется, чтобы держались, что он видит эту картинку параллельно с реальностью, как немое кино. Потом Шлатт присаживается на корточки и начинается методично ворошить бедный холодильник. Вилбур стоит чуть поодаль и старается не мешать; звон стекла о стекло, треск льда и скрежет алюминия сливаются для него в некое подобие мелодии. Это хорошо было бы записать: правда, мелодия совсем не для гитары. Вилбур вздыхает и смотрит на растрепанные темные волосы и торчащую из заднего кармана зажигалку так, словно хочет впитать эти очертания в себя, словно тоже сделал бы их частью своей мелодии. «О чем бы он ни думал, его мысли всегда возвращаются к Шлатту» — всплывает в голове. Чья это фраза? Это его фраза? Ему так хорошо. Шлатт выпрямляется, игнорируя его взгляд в упор с ловкостью фокусника, и бросает в него банку. Вилбур ловит её разве что чудом, и требуется ещё одно чудо, чтобы он мог вцепиться в неё достаточно крепко. Название на банке написано очень неразборчиво, а то, что он может разобрать, ему не знакомо; но он всё равно вскрывает ее с громким чпоком и делает глоток. Морщится: крепко так, что дерёт горло. Будь он помладше, у него бы уже наверняка катились слезы из глаз, он бы откашливался и сжимал-растирал футболку на груди, пытаясь прогнать невыносимое жжение в груди. Но он повзрослел, и пощипывание в горле вполне выносимо. Он взрослый, он больше не ребёнок, он умеет принимать решения для себя, он имеет над собой полнейший контроль, он настолько могущественный и уверенный, что может сам себя разрушить. Он знает, что ему не стоит больше пить. Но он делает второй глоток, ещё больше первого, как будто наперекор себе, осознавая, что ему на сегодня уж достаточно. «Достаточно» скачет по его черепной коробке внутри, как мячик, то отдаляясь, то приближаясь, и Вилбур знает, чей это голос. Рука ложится ему на плечо, и он знает, чья это рука. Знает — и замирает, ошарашенный. Потому что если алкоголь не обжигал его достаточно, то прикосновение рождает в нем целый ебанный пожар, запрещая ему чувствовать что-либо, кроме руки на плече. Его тело откликается на его руку так же, как откликалось всегда, когда он был пьян. Когда был трезв. Когда он был в самом деле в порядке и когда он валялся на полу, обкуренный тем, название чего он перепутал с марихуаной. Он не помнит этого, но точно знает, что так и было. Что так будет всегда. Бухло делает его сентиментальным. — Все двигаются в дом. — голос обволакивает его мозг, как уютная ванная, и ему хочется утопиться в нём. Этот голос Шлатта, — Нам пора. — он едва успевает вспомнить, что надо кивнуть. И кивает.  — Идём. — рука с его плеча исчезает, и всё вокруг приобретает оттенок несносности. Он следует за Шлаттом почти вслепую: всё вокруг внезапно решает начать рассыпчато трястись, как будто вместо ноги у него затекло зрение. Ему кажется, что с каждым шагом он раздавливает ногой что-то податливое и живое, но всё слишком вибрирующее и странное, чтобы он мог понять. Луна — мокрый бумажный кружок, прилипший к небу. Единственный звук доносящийся до него, помимо его собственного сипливого дыхания — глухой долбящий бас из дома. Рэп — музыка, которую любят люди вроде Сапнапа. Он вдруг понимает: Сапнап ему, на самом-то деле, не нравится совсем. Он оборачивается к костру — Команда Мечты куда-то ускользнула, и рядом у медленно угасающего костра остаются только Минкс и Ники. Он хочет сказать им, что стоит заходить, но не может выдавить и слова. Они ему тоже сейчас не особенно нравятся. А ещё его, наверное, тошнит. Ему слишком темно. Он спотыкается в этой темноте и тянется вперед, чтобы ухватиться за Шлатта. Это помогает ему выпрямиться. Шлатт ничего не говорит на это — или Вилбур просто не слышит его. Вилбуру хочется закричать или заплакать, чтобы Шлатт понял, как ему плохо, но он этого не делает. Надпись на банке при ближайшем рассмотрении ещё более неразборчивая. Он швыряет её на землю, и жидкость выплёскивается на его кеды. Кеды промокают насквозь. Он не капризный, но сегодня он, наверное, не будет допивать. Может быть, он немного переборщил. Сколько пива он успел выпить до всего этого? Неужели настолько много? Нет, от пива не должно быть так хреново. И разве тут всегда было так темно? Что-то явно идёт не так. Из темноты вырисовывается гараж. Вилбуру кажется, что он успел пройти уже два пути до своего дома — гараж же был совсем рядом, почему он шёл до него так долго? Вечеринка: точно, вечеринка началась. Взрослые ребята получают удовольствие от жизни, а новички теряют сознание на полу. Тогда он, наверное, сможет вспомнить, что он из первых. Гараж выплескивается ему в лицо какофонией мигающих огней и визжащих потных людей, набившихся в слишком тесное пространство. Девушки в коротких шортах и блестках, парни все как один в брюках цвета хаки и с острыми ухмылками. Вилбур даже не уверен, что воспринимает реальность правильно, когда замечает, что у них одно и то же лицо. Он понимает, что потерял Шлатта, но решает, что упадёт, если попытается развернуться. Он из последних сил прокладывает себе путь вперёд. К горлу подступает кислота, белые пятна пляшут вокруг и около его поля зрения, как хулиганы, примеривающиеся вдарить ему как следует. Он поднимается по лестнице, спотыкаясь, практически повиснув на скользких перилах. Надо подняться наверх — там-то точно начинается всё веселье. Надо подняться. Изо всех сил. Изо всех сил. К его огромному счастью, наверху удивительно тихо. Ему кажется, что у него даже может получиться немножко подышать, как только он приведет себя в порядок. Кислота, болтающаяся у самого корня его языка, отступает чуть ниже к желудку. Он слышит позади тяжелые шаги и оборачивается. Обернуться получается — уже прогресс. — Потерял тебя. — выдыхает Шлатт. Его голос порождает эхо в голове Вилбура, но эхо вполне выносимо. Да, он справится. Только он всего немного устал. — Ебануться. — комментирует Вилбур. Теперь ему слишком светло. Он прикладывает ладони к глазам, но всё равно слышит, как Шлатт делает шаг вперёд. — Ты в порядке? — Да, — бормочет он, — да, просто… — он убирает руку от глаз, и темнота наваливается на него снова, как настойчивый любовник, как тяжёлый комок ваты. Головокружение охватывает его непроницаемым коконом. В голове стучит-перестукивает, как будто маленький молоточек с чпоканьем перемешивает его мозг. — О-о-о, эй-эй-эй. — Шлатт протягивает руки и ловит его, когда Вилбур, не совладавший со своим телом, как подкошенный валится на пол. Он тяжелый, такой тяжелый, и утягивает Шлатта за собой. Они распластываются на полу — пол твёрдый, такой твёрдый, впивается в спину — а Шлатт совсем не тяжёлый, костлявый только, и он не дает ему окончательно стукнуться головой о твердую древесину, удерживая его под затылок ладонью. Потом Шлатт слезает с него — Вилбуру видится в этом что-то смешное. Он едва-едва слышит, очень смутно, как Шлатт, срывая голос, зовёт Сапнапа — и по кличке, и по имени — и тот, наверное, приходит. Наверное, не один, потому что вбегающих шагов очень много. Шлатт спрашивает, что за дерьмо он хранит в своём холодильнике, и в ушах у Вилбура ошеломительно звенит.  — Я не знаю! — Вилбур впервые слышит Сапнапа напуганным. Может, Шлатт звучит пугающе. А может, на впечатление работает то, что сам Вилбур выглядит как мертвец. По крайней мере, он чувствует себя, как мертвец, — Просто норм тема, Шлатт. «Кто-то должен сказать Сапнапу, что произносить «норм тема» дрожащим голосом — плохая идея» — думает Вилбур. Говорить он этого не хочет.  — Посмотри на него! — Шлатт звучит так, как будто вот-вот встанет и задушит Сапнапа голыми руками. А, поскольку его ладонь всё ещё у Вилбура под головой, и она очень тёплая, Вилбуру этого бы очень не хотелось. Поэтому он слабо мычит и пытается встать, чтобы показать, что он ещё жив. Даже веки приподнимает настолько, чтобы безжалостно хлынувший в них свет мог на пару секунд ослепить его бедные глаза. Все присутствующие в комнате должны гордиться им. Может, памятник воздвигнут за спасение жизни Сапнапа, как ценного члена Команды Мечты. Название, кстати, всё ещё тупое. Надо бы сказать об этом Шлатту. — Заткнись к чертовой матери, Вилбур. — резко обрывает его потуги Шлатт. Даже ощущающий себя на грани смерти Вилбур не может не заметить отчаянных нот в его голосе. Взволнованных нот. Он беспокоится. И мягких нот. Он заботится. Шлатт. Он чувствует, как кто-то подхватывает его за ноги, кто-то — за плечи, и вместе они тащат его и укладывают на что-то мягкое. Что очень мило с их стороны, потому что Вилбур, кажется, потерял управление своими ногами. И, возможно, глазами. Он этого, конечно, не планировал. В комнате, куда его помещают, прохладно и темно, и некоторое время он просто плавает в этой прохладной темноте, как в чернилах, и чувствует себя просто замечательно, если не учитывать того факта, что он помирает. Что-то тёплое и тяжёлое садится и греет его сбоку, и он держится за это тепло, как руками. Ему нельзя пока вырубаться. Он наверняка доставит всем неудобства, если скончается здесь и сейчас. Потом его внимание привлекает звук голоса.  — …Честно говоря, он выглядит так, будто его накачали. — Сапнап. Он пытается проговаривать имена про себя, чтобы сосредоточиться. Когда-то, кажется, это помогало. — Чем? — Шлатт. Он совсем рядом, но Вилбур не может понять, где именно. — Или подсыпали что-то. Ну, знаешь, есть наркотики для изнасилования. — опять Сапнап, и он звучит неуверенно, — Может быть, рогипнол. Не могу сказать точно. — Что? — голос Шлатта ровный и пугающий. — Говорю же, не уверен — Сапнап. И он говорит так, как будто пожимает плечами. Может, и в самом деле пожимает. Вилбур чувствует, что происходит что-то плохое по тому, как напрягается и обостряется повисшая в комнате тишина. Чувствует — но не может понять. Поэтому он просто сворачивается в комочек и пытается переждать это. Пережить это. — Вилбур, ты слышишь меня? — ещё один голос доносится до него сквозь темноту опущенных век. Голос взволнованный, но твердый, с четко проступающим немецким акцентом. Ники. Он кивает: невежливо заставлять даму ждать, — Ты можешь открыть глаза? Чьи-то руки приподнимают его, усаживая вертикально. Он пытается. У него получается — хотя и с трудом. Веки налиты свинцом, и Ники (это и правда она) приподнимает одно из них пальцами, распахивая ему глаз. Он хочет дернуться, хочет сказать, что ей нельзя трогать его глаза, никому нельзя, кроме Шлатта — но решает, что это невовремя. Она светит ему в глаз фонариком на телефоне, вглядываясь, потом расторопно отдает телефон кому-то позади себя и стискивает Вилбуру запястье — наверное, пытается измерить пульс. Сам Вилбур свой пульс не слышит, и это, наверное, значит, что он уже мёртв. Наконец, Ники оставляет в покое его бедную ручку и оборачивается к ждущим позади. Их лица выше его уровня зрения, поэтому Вилбур не знает, сколько их. Он одновременно благодарен и хочет, чтобы они съебали и оставили его умирать в одиночестве.  — Ему скорее всего придётся лечь в больницу. — заключает она. — Не-а, — бормочет он, едва ворочая языком, — не нужно. За его фразой следует пауза, а затем…  — Господи боже мой, во имя всего, что свято, завали своё ебало. Шлатт. Он сидит рядом, почти совсем вплотную. Теперь, когда Вилбур его видит, он пытается улыбнуться, но не может. Внутренний голос опять проделывает эту свою штуку: ту, которую не мог и не может проделать его язык. Шлатт.  — По крайней мере он, очевидно, ещё жив. — Дрим. Его голос такой же, как и всегда. — Нам нужно ехать. — Шлатт. «Нам» звучит приятно и успокаивающе. От этого «нам» Вилбур почти делается в порядке, если бы стены хоть немного постояли на месте, а не пытались ускользнуть от его взгляда. И если он мог контролировать своё лицо, чтобы суметь ему улыбнуться. — Я не смогу. — признаётся Вилбур. И добавляет, — Ноги не ходят.  — Ты что, пешком шёл? — удивляется Дрим. «Физические нагрузки, — хочет сказать он — хороши для здоровья». Вместо этого он издает «пфрх». Сойдёт на сейчас. Он обязательно расскажет Шлатту эту шутку чуть позже, когда все уйдут и перестанет так кружиться голова. Всё вокруг становится слишком слизистым и зыбким, и он опять прикрывает глаза. — Шлатт? — Сапнап. Или нет. На этом этапе Вилбур уже не уверен.  — На машине. — Шлатт. Серьёзный, без тени улыбки, — Но я слишком пьяный, чтобы вести. — Кто трезвый? — опять Сапнап. Вилбур бы никогда не подумал, что Сапнап будет заботиться о нём, но вот они здесь! Судя по многоголосному бормотанию откуда-то сзади, трезвых людей в комнате не наблюдается.  — Я не умею водить. — выдаёт Ники. И добавляет, — Хотя я и не трезвая тоже. Не сказать, что ситуации это сильно помогает. Судя по звукам шагов, люди начинают разбредаться. Шоу под название «смерть Вилбура Сута на потеху широкой публике», видимо, утеряло вкус новизны.  — Ты можешь оставить его здесь, Шлатт. — предлагает Сапнап, — Сюда никто не войдёт, это ВИП.  — Хватит выёбываться, Сапнап. — ехидно бормочет Вилбур, — Хкр… Просто признай, что это комната твоих родителей.  — Не знаю, как вы, ребят, а мне лично он больше нравился без сознания. — судя по всему, кто-то смотрит на него с недовольством, потому что Сапнап тут же затыкается, — Просто шучу! Шлатт не спорит, и поэтому, видимо, все принимают это как план действий. Судя по звукам, люди начинают расходиться активнее.  — Кто с ним останется? — Сапнап, видимо, всё ещё пытается помочь. Вилбур усмехается сам себе. Как будто ответ не очевиден.  — Чёрта с два я свалю, Сапнап. — Шлатт. Шлатт, — Оставьте его в покое. Последние шаги оканчиваются аккордом тихо затворяемой двери. — Ура. — слабо бормочет Вилбур, откидывая голову на спинку дивана и почему-то всё же открывая глаза. «Ура» выходит куда лучше, чем предыдущая шутка, и он очень доволен собой. Шлатт смеётся: тихо-тихо, тепло-тепло. Как ночник.  — Какого чёрта ты улыбаешься? — но он звучит так беспечно счастливо: немного слабо, но счастливо, что Вилбур не берёт его ругательства в расчёт. И улыбается ещё шире.  — Пошёл ты, вот почему. Шлатт, наверное, не разбирает слова, но смеётся всё равно. Они сидят в тишине. Из-под пола пробиваются ноты «Cigarette Daydreams», и песня напоминает Вилбуру о Шлатте — в этот раз оправданно. Честно говоря, очень сложно не думать о Шлатте, когда они настолько рядом. Они сидят вплотную, так, что тепло, которое циркулирует в Вилбуре — тепло Шлатта, поделенное на двоих. Тепло, которое было с ним, было Шлаттом. Тепло, которое будет с ним, будет Шлаттом. Так, наверное, будет всегда, даже когда они станут больными и старыми. Они оба станут, вместе. В глазах у него темнеет так, что сводит в висках, и он тихо охает. Видимо, вот так и теряют сознание. Он не хочет терять сознание. Он хочет побыть с ним рядом ещё немного. Он боится, что, как только он отрубится, Шлатт уйдёт. Вилбур не хочет, чтобы он уходил, не хочет этого больше всего на свете. Ему страшно.  — Шлатт, — шепчет он, — не уходи, Шлатт, не уходи, пожалуйста, останься, Шлатт, не нужно… В последней попытке сделать хоть что-то он нашаривает его руку и хватается за неё. Шлатт сидит настолько близко, что Вилбур боком чувствует, как он напрягается — на мгновение, потом расслабляется, распускается, как тугой узел. Потом он сжимает его руку чуть крепче, и Вилбур чувствует себя в безопасности. Он чувствует себя в порядке. Несмотря на то, что помирает.  — Я здесь. — проговаривает Шлатт, — Я рядом. И Вилбур позволяет себе провалиться в темноту. С одной единственной мыслью, повисшей на кончике его языка. День, когда он чуть не умер, оказывается, далеко не худший из его дней.