священные вещи, которые я сохраняю (для тебя)

Когда Шлатт открывает ему дверь, всё как будто точно так же, как в старые-добрые времена. Он притягивает его к себе и сгребает его в короткие дружеские объятия — ровно на четыре секунды, как прежде, их «чуть-затянутое-но-не-совсем» дружеское объятие. Вилбуру кажется, что он стискивает его сильнее, чем обычно, что выдох, который делает Шлатт, больше напоминает царапающий острый всхлип. Но потом Шлатт отпускает его и выглядит совершенно обычно — с недовольно-скучающим выражением на открытом лице, со спрятанными в карманах ладонями; очень по-шлаттовски. В конце концов, Вилбур мог всё это себе просто надумать.  — Прошу. Они не снимают ни обуви, ни курток. Дом дышит пустотой: его окна пропускают неподвижный закатный свет, занавески висят молча, а растения такие глянцевые, что кажутся неживыми. Нержавеющий кран за все время, когда Вилбур здесь был, капал всего один раз, и был безжалостно закручен. Вилбур оборачивается к Шлатту, и тот поспешно отводит взгляд на стену. У Шлатта плохо получается скрываться. Шлатт ведёт себя так, как будто можно отмотать время. Убрать неудачную попытку суицида, и звонок, и «я люблю тебя», свалившееся с его губ совершенно случайно, по привычке и от радости; после которого Томми ссыпался на пол от смеха, а Дэйв покраснел до корней волос. После которого Вилбур задумался: что, если это знак? Нет пути назад после таких признаний. Но Шлатт — Шлатт ведёт себя так, как будто есть.  — Хочешь? — Шлатт вытаскивает из кармана помятый слегка подкуренный косяк. — Я купил «визин». — Вилбур кивает.  — На крыше? Шлатт разворачивается к нему всем телом и наконец смотрит на него в упор, так, как будто не может поверить в сказанное; и Вилбур чувствует себя как бабочка, пришпиленная к пробковой доске. Беспомощность, бессмысленность и острая боль в груди.  — Я не буду прыгать. — говорит он, — Честно.  — Я и не думал… — говорит Шлатт нервно, но Вилбур знает, что он врёт. Думал. Он думал.  — Ладно. Лестница перед ним такая родная, что он бы, кажется, мог рассказать что-то о каждой ее ступеньке. Душераздирающий скрип четвертой, трещина на шестой, царапучая шляпка гвоздя сбоку девятой. А потом ступеньки заканчиваются, и перед Вилбуром и Шлаттом расстилается чердачный пол — рассохшиеся коробки, скрипучее окно, налипшие на лампочку мухи. В воздухе кружатся частички пыли. Шнур от цветочной занавески метет пол. Шлатт залезает в свой тайник. А потом Шлатт поднимает голову, и Вилбур натыкается на его глаза. Они смотрят друг в друга долго, слишком долго, непереносимо долго, так, что начинает свербеть в груди. Просто смотрят, долго и далеко. За это время Вилбур вдруг чувствует, что готов рассказать Шлатту всё. Всё, что он ни попросит. Маленькому Вилбуру — кривозубому ангелу, до которого нынешний Вилбур постоянно пытается доскочить, — это показалось бы жалким и глупым. Он никому ничего не рассказывал. Он сохранял свои плохие мысли при себе, он сваливал их в кучу, как какое-то священное барахло, он ограждал их тысячью тысяч слоев «я в порядке», так, что даже сам почти забыл об этой куче. Но Вилбур… другой, и он знает, что это плохо, но сейчас он другой, и сейчас он хочет рассказать Шлатту всё, что Шлатт захочет знать.  — Прости. — говорит он открыто и звонко, умещая в одном слове еще тысячу разных «прости». Вилбур извиняется не так часто, как стоило бы; но сейчас он тянет его Шлатту на открытой ладони, и он тянет его искренне. Шлатт вздыхает.  — Пойдём. Распахнутое до упора окно впускает внутрь воздух, настоянный, как крепкий чай. Шлатт вылезает из окна первым, подтягивается на черепице и исчезает из Вилбуровского поля зрения, только чтобы появиться через секунду. Он машет ему сверху с насмешливой улыбкой, но весь его силуэт кажется напряжённым, точно Шлатт готов в любой момент протянуть руки и поймать его. Вилбур сглатывает и, осторожно переставляя конечности, вылезает вслед за ним. В воздухе пахнет листьями. Небо рыжее и розовое, а еще слегка багряное, словно пропитавшаяся джемом ткань. Он смотрит на разомлевшие черепичные крыши, на остроносые верхушки деревьев, на дорогу, мелькающую вдалеке — его дорогу, его путь, — и понимает, что он дома. Воздух, застоявшийся, липкий от тепла, прижимается к их шеям сзади.  — Тут жарко. — роняет Шлатт задумчиво, так показательно-небрежно, что Вилбур каждым позвонком чувствует, как Шлатт всё это время обдумывал количество слогов в словах, которые скажет. Вилбур сжимает зубы, сухой воздух царапает горло изнутри. Ему хочется схватить Шлатта за плечи, встряхнуть его и заорать, что он не стеклянный и не надо делать вид что. Вместо этого Вилбур кивает и садится дальше, чем обычно. Шлатт притворяется, что не замечает этого.  — Немного.  — Я хочу знать, почему ты не сказал мне раньше. — легкость и веселье не спадают, но свисают, оголяя мешки под глазами и тревожные складки возле рта. Шлатт выглядит очень, очень усталым, и Вилбур уверен, что он сам не лучше. Они оба устали.  — Не сказал, — Вилбур изо всех сил пытается не раздражаться или не трещать по швам, — что? Шлатт бросает на него тяжёлый взгляд.  — То же, что ты сказал мне по телефону вчера. «Мне плохо. Меня тошнит. Мне кажется, что наступил конец света». — он неловко, но не без яда, улыбается, — Знакомо звучит?  — Зачем ты это заучил? — у Вилбура плохо пытается не раздражаться, и швы расходятся точно сами собой. Все его попытки в шутки звучат грязно и кисло, — Не думаю, что таким пафосом можно продавать наркоту.  — Я хотел понять, почему ты чуть не спрыгнул с обрыва. — мрачно говорит Шлатт, — Я хотел понять тебя. — Вилбур думает, что если сказать «ты и так понимаешь меня», Шлатт его пристукнет, — Почему ты ничего мне не рассказывал?  — Не знаю. — Вилбур понемногу пытается вытащить этот влажный, запутанный в горбатые узлы клубок из своей груди, нитку за ниткой, — Я не люблю говорить о таких вещах.  — Хорошо. — Шлатт слишком легко сдается. По нему ясно, что бороться у него нету сил, — Давай поговорим о том, о чём ты хочешь. Только не молчи, прошу тебя, давай поговорим. — Шлатт внезапно звучит до дрожи взволнованным, изо всей силы пытаясь ухватить взгляд Вилбура хотя бы за край. Он так сильно оттягивает низ своего свитера, что белеют костяшки пальцев. Наверное, ему опять кажется, что Вилбур исчезает, вытекает сквозь пальцы, растворяется в воздухе и сбрасывает звонок. Вилбур не может его винить.  — Почему ты не пришёл ко мне? — спрашивает он, стараясь звучать равнодушно. Как будто он не думал об этом всю неделю, и в машине, на пути к обрыву и когда звонил и когда сбрасывал, тоже. Как будто ему всё равно.  — Что? — Шлатт, очевидно, не думал об этом так много, как Вилбур. Оно и к лучшему, да? — Когда?  — Когда я внезапно пропал из школы, и из соцсетей, и отовсюду. — чеканит Вилбур, потому что с его голосом творится что-то странное. В сторону Шлатта он даже не смотрит, — У тебя было несколько недель. Ты знаешь, где я живу. Тебе… тебе было всё равно, что со мной? Шлатт выдыхает, подбирая слова. Вилбур понимает, что искренне ждет его ответа, с замиранием сердца ждёт. И откуда у него взялось желание слушать людей?  — Понимаешь, ты же не зря пропадаешь отовсюду. После того, что случилось, я не знал, нужно ли тебе побыть одному. Но ты не пытался с мной связаться, поэтому я тоже в какой-то момент перестал пытаться. — он тянет воздух через сжатые зубы, — Я знал, что если я тебе понадоблюсь, ты всегда позвонишь мне. И… ведь так и получилось, верно? — он улыбается, но глаза у него всё равно грустные, — А пока… Я имею в виду, в то время, я был уверен, что ты злишься или вроде того. Что ты вообще не хочешь меня видеть. Вилбур понимающе кивает. Когда Шлатт говорит, многое действительно начинает иметь смысл. Например, его жалкая жизнь, возможно.  — Потому что мы не разговариваем.  — Потому что мы не разговариваем. — подтверждает Шлатт.  — Я всегда хочу тебя видеть, — признается Вилбур. Они оба замолкают, персиковое небо клубится в воздухе высоко над их головами — не поймать даже если встать на носочки, — Что бы ни случилось. — Не говори того, что говоришь из вежливости. — отрезает Шлатт. Здесь, на крыше, окруженный жарой и небом, и окрашенными в лето остатками весны, Вилбур думает, что ничего и никогда больше не скажет из вежливости. Если вежливость делает голос Шлатта таким потерянным, таким недоверчивым — никогда. Никогда в жизни.  — Я серьезно. — кивает он, — Я не хочу замалчивать. Я больше не хочу лгать. Только не тебе. На секунду губы Шлатта вздрагивают.  — Ты убиваешь меня, Вилбур. — тяжело произносит он. Вилбур не знает, планировалось ли это, как шутка. Шутки не получилось. Шлатт вздрагивает всем телом, несмотря на тепло, несмотря на липнущую к спине ткань, неподвижный, как воздух вокруг; и Вилбуру хочется (как в старые-добрые) затереть и засмеять.  — Ты хочешь послушать о том, почему я решил не убивать себя? Шлатт выдавливает из себя смешок. Мило.  — Неплохо, неплохо. Но спасибо, нет. Всё, что ты скажешь, будет звучать, как моя вина. Я знаю это. За въевшимся в щеки налетом улыбки кроется страх, недоверие и боль. Шлатт боится себя больше, чем того, что Вилбур мог умереть — понимает Вилбур; и впервые ему кажется, что, возможно, Шлатт так же потерян, как и он сам.  — Совсем нет. — он качает головой, — Вообще, на самом деле, обратное. Поверь мне. — он оглядывается на Шлатта, но тот и взгляда с него не сводил, — Ты мне веришь? Шлатт молчит, пытливо вглядываясь в его обугленное, цветущее закатом нутро. Потом выдыхает.  — Хорошо. Рассказывай. Вилбур выдыхает вдогонку. Думает о том, как лежал на утесе и проматывал свои воспоминания, как слайдшоу. Думает о своей семье. Думает про янтарь. Думает, как всё это Шлатту объяснить. Не решает. Думает, что попробовать стоит в любом случае.  — Когда-то давно я начал… пытаться запоминать хорошие моменты в моей жизни. Когда что-то хорошее случалось, я представлял, как я… замораживаю этот момент в пространстве. — Шлатт смотрит на него странно, поэтому Вилбур переключается, — Слышал про янтарь? Про то, как в нём отпечатываются животные, существовавшие тысячу лет до нашей эры, и что даже если это был какой-нибудь живущий пару часов древний комар, мы всё равно может посмотреть на него внутри круглого камушка через тысячу тысяч лет. Когда мне очень плохо, я вспоминаю про все эти моменты, которые я сохранил. Про все хорошее, что происходило в моей жизни. Иногда про эти моменты… сложно думать впоследствии, — перед глазами проносится семейный вечер, когда он ещё не замечал, что с Дэйвом что-то не так, что он не просто так скрывается в своей комнате ото всех; Вилбур стискивает зубы, — потому что обстоятельства делают их не такими… веселыми, как раньше. Но ты… — ему кажется, что на этом «ты» его голос звучит слишком благоговейно. Он не затыкается, — Штуки, связанные с тобой. Они никогда не меняются. Шлатт выглядит задумчивым. Не разочарованным. Понимающим почти.  — Некоторые народы считают янтарь священным.  — Для меня эти воспоминания тоже в каком-то смысле священные вещи. — цепляется Вилбур к его идее, с непонятным упорством пытаясь заставить его понять, — Я собираю их в кучу и молюсь на них, когда мне грустно. Чем не священное?  — Я… — Вилбур видит, как Шлатт пытается сконцентрироваться, — Наверное, я понимаю.  — Помнишь, когда мы пытались забраться на нашу яблоню, Шлатт? — Вилбур кладёт свою ладонь чуть ближе к Шлатту, но тут же отдёргивает. Не время. — Но она была такая гибкая, что выдерживала только одного из нас. И мы сидели на ней по очереди. Это был первый раз, когда я заставил себя запомнить что-то. Запомнить, и потом вспоминать. Даже если ты уйдёшь от меня, я всё равно… Я всё равно очень сильно хочу тебя вспоминать. Вилбур кладет неугомонную ладонь себе на колено и поджимает его к груди. Между ним и Шлаттом — метровый пробел, поблескивающий теплой черепицей; чтобы не расплакаться, Вилбур представляет, что его нет. Без Шлатта, заполняющего пробелы, вытягивающего его за руку, поддерживающего его за спину, напоминающего ему пристегнуться, он бы, наверное, не знал, кто он. Вилбура без Шлатта нет. Вилбура без Шлатта не было бы, потому что он бы не выкарабкался без своих воспоминаний о нем.  — Зачем мне уходить от тебя? — негромко спрашивает Шлатт, — Я хочу помогать тебе. Слушать тебя. Быть рядом с тобой или что тебе понадобится. Но ты иногда делаешь это таким, — он колеблется, смотрит Вилбуру в глаза, потом быстро отводит взгляд, — трудным. Иногда мне кажется, что тебе это совсем не нужно.  — Я знаю. — тихо, очень тихо признаётся Вилбур, — Я… делал это специально.  — Но зачем? — Шлатт звучит потерянно, обесточенно и пусто, и Вилбур чувствует себя так, словно ему дали пощечину.  — Я этого не заслуживаю. — еще тише, — Я этого хочу, но я этого не заслуживаю. Я не заслуживаю заебывать тебя. Я заслуживаю тебя иногда, по праздникам, но не всегда. У тебя должна быть и своя жизнь тоже. Без меня. Теперь Шлатт выглядит так, как будто Вилбур его ударил.  — Я жалкий. — продолжает он, — Я даже убить себя не смог. У меня нихуя в этой жизни не выходит, нихуя…  — Если бы я мог, я выбил бы из тебя все дерьмо. — выцеживает Шлатт и сглатывает, тяжело и несчастно. Вилбур гадко хмыкает.  — Чтобы выбить из меня дерьмо, тебе придется засунуть кулак мне в задницу. — подмечает он. Шлатт смотрит на него пару секунд, с недоверием и ужасом, моргая, а потом разражается фыркающим смехом. «Как я могу засмеяться над этим» — читается в его взгляде, и «как ты мог вообще такое выдумать» и еще что-то, что Вилбур никак не может сформулировать. Или хочет отложить в дальний ящик, чтобы не давать себе слишком много надежды. Но это что-то очень похоже на облегчение.  — Ты — чудо, Вилбур Сут. — говорит он наконец, глядя прямо на него. Вилбур качает головой, не сводя с него глаз, — Давай, двигайся ближе. Я заебался тебя ждать. И конечно, Вилбур пересаживается. Вид с этой точки оказывается знакомым до такой жгучей неги, проламывающей каждую кость, что Вилбур чуть не падает. Чужая рука на его плече сжимается, как узел крепкого спасательного троса.  — Я тоже пытался покончить с собой однажды. — говорит Шлатт. И это выбивает из Вилбура весь воздух, и все дерьмо, и все метафоры. Вилбур поворачивается к нему, пытаясь понять, может, это какая-то жестокая глупая шутка? Страх и грусть прожигают ему грудь. Шлатт смотрит в небо с почти ностальгическим выражением лица.  — Я проглотил чёртову тонну таблеток. Типа, четыре или пять десятков. Я планировал умереть в своей комнате, на полу, и оставить на столе только записную книжку. Я даже убрался заранее, представляешь? Чтобы всё выглядело… приятнее.  — Записную книжку? — выговаривает Вилбур, но его голос едва слышен даже ему самому.  — Записную книжку. — повторяет Шлатт. Его глаза вглядываются в небо. Вилбуру хочется сжать его руку так, чтобы ему стало больно, — С кучей суицидальных писем, целой кучей, серьезно, моя семья бы заебалась отправлять их, если бы попыталась. Одна записка… — он улыбается каким-то своим мыслям, — Одна из них была адресована Вилбуру Суту.  — Дай угадаю, она начиналась с какой-то банальной херни, вроде «не вини себя в моей смерти»? — его голос дрожит.  — Я открыл книжку на ней, чтобы ты узнал первым, и тебе не пришлось волноваться слишком долго. — Шлатт не обращает на его попытку внимания. Вилбуру кажется, что его грудь бритвой разрезают на кровавые ленты. Он сглатывает, — И пока я лежал там, я её перечитал. Пару раз. И потом… Скажем так. Я нихуя не смог сделать больше. Нихуя не смог умереть после этого. Вилбур молчит. Его трясёт.  — Я заставил себя выблевать их все. — голос Шлатта отдаляется и отдаляется, и злость, и грусть в нём кажутся почти что наигранными, — До единой. Мой рвотный рефлекс после этого абсолютно проебан, но я не жалею. Я поклялся себе больше никогда так не делать. — Шлатт поворачивает к нему голову так резко, что Вилбур вздрагивает. Каждый удар сердца отдается в нем ноющей дрожащей болью. Шлатт кривит губы, и глаза у него такие пустые и такие глубокие, что в них можно утопиться к чёртовой матери, — И я больше так не делал. Вилбур дышит так глубоко, как будто пытается сдержать рвоту.  — Я пытаюсь сказать, — и теперь он смотрит на Вилбура решительно и сердито, — что даже не смей говорить, что «не смог убить себя» — это какой-то твой проёб. Это достижение. Я, блять, знаю, что это твое ебанное достижение.  — Я…  — Нет. — Шлатт качает головой, — Ничего не говори. Вилбур снова вдыхает, потом выдыхает, и ждёт.  — Почему ты попросил меня умереть вместе с тобой? — внезапно говорит Шлатт. Звучит больше как утверждение, чем как вопрос. Вилбур хочет сказать что-то важное и монументальное. Хочет иметь ответ. Хочет сказать, что жизнь без него не имеет смысла. Но он уже пытался, тысячу раз пытался, под наркотиками и трезвым, и каждый раз ему не удавалось не наткнуться на металлическую стену из тяжелого вдоха и отведенного взгляда в ответ. Но это не заставляет Вилбура сдаться, почему-то. Это заставляет его попробовать другую стратегию.  — Я отвечу на это, если ты расскажешь, кто в твоей семье ест арахисовую пасту и зачем оно постоянно у тебя в холодильнике. Шлатт поворачивает к нему голову. Он выглядит почти шокированным, но его глаза вспыхивают. Вилбур улыбается ему быстро-быстро.  — Я отвечу на это, если ты скажешь, зачем тебе моя толстовка. — кивает Шлатт, — И мои солнечные очки, кстати.  — Я отвечу на это, если ты скажешь, зачем тебе переодевать меня в нее, когда я напиваюсь. — не сдаётся Вилбур. Он даже не сомневается, что попадёт в точку. Шлатт только фыркает.  — Я отвечу на это, если ты объяснишь, зачем ты приходишь ко мне домой, когда напиваешься.  — Я отвечу на это, если ты скажешь, зачем купил «визин».  — А я — если расскажешь, зачем ты постоянно подкладываешь в карман моего рюкзака свой долбанный «адвил». — Шлатт кривится, но всё его лицо раскрашено дурацкой широченной улыбкой, — Серьёзно, меня уже тошнит от его вкуса. Вилбур вздыхает, резко и громко, позволяя вдоху царапнуть себе горло. Ему кажется, что они сжигают что-то большое и деревянное, и стоят в этом, все осыпанные сияющими исками и пеплом, и смотрят друг другу в глаза. И то, что у них было, сгорает дотла.  — Я расскажу это, если ты скажешь, зачем… — он запинается, но всего на долю секунды, — Зачем ты пытался поцеловать меня? Тогда, на крыше. Ты не играешь в «цыганочку». — осмелев ещё больше, добавляет он, — Я знаю. Глаза Шлатта приобретают то самое ленивое, полузаволоченное выражение, так, что Вилбуру кажется, что всё вернулось на круги своя, что он застрял в той посиделке на крыше полгода назад. Но потом Шлатт прищуривается, и его глаза сияют. Они, чёрт возьми, в самом деле сияют.  — Я отвечу, если ты скажешь, почему ты согласился поцеловать меня.  — Ты хочешь сыграть в «цыганочку»? — Вилбур почти кричит.  — Ты ещё спрашиваешь, долбанный ты идиот! Шлатт вытаскивает незажженный косяк из своего кармана с чрезмерной торопливостью, кидая на Вилбура один взгляд за другим. Руки у него трясутся, как у заядлого алкоголика, и он роняет косяк. Вилбур провожает его: полоска бумаги с травой, красиво вертясь, падает со ската крыши куда-то далеко вниз.  — Знаешь что, Шлатт, — говорит Вилбур, — давай лучше просто поцелуемся. Они разворачиваются друг к другу одновременно и прижимаются губами. Всего на секунду — это похоже на детский, идиотский чмок, детсадовская идея. Их обоих не хватает на большее. Они оба улыбаются. Он чувствует Шлатта рядом. Даже если бы Вилбур закрыл глаза и заткнул уши, он бы всё равно его чувствовал. Руки на его коленях кажутся отдельными от тела, плывущими, невесомыми. Кажется, он больше не может чувствовать своё тело — только ноющую от собственной силы улыбку. — Я скажу это. — говорит Шлатт твёрдо, точно борется с собой, — Если ты… Если ты закроешь глаза. Вилбур чувствует, как плывёт.  — Тогда ты тоже закрой. Шлатт зажмуривается.  — Закрой глаза. — Вилбур закрывает. И в молчаливой неподвижной темноте он чувствует, как рука Шлатта накрывает его руку.  — Я люблю тебя. — говорит Вилбур, едва ощущая собственные губы. И когда Шлатт откликается эхом, он чувствует, как его сбивает с ног звучной кипучей волной.  — Я люблю тебя.  — Я живу мыслями о тебе. — его голос льется отдельно от него. Он — какая-то природная сила, он — гигантское звучное ущелье, он — письма в бутылках, закинутые в глубокое море, на которые…  — Я живу только когда ты рядом. — приходит ответ.  — У меня не получается жить без тебя, и я знал, что умереть без тебя у меня тоже не получилось бы. — сознаётся он, — Это… Это ответ на твой первый вопрос. Повисает пауза. А потом Шлатт тепло усмехается.  — Я рад, что у тебя не получилось. И Вилбур чувствует, как чужие горячие обветренные губы накрывают его. Это другой поцелуй. Тепло пронзает все его тело, как молния, от подбородка до кончиков пальцев. В его сердце нежность взрывается, как граната, ощущения золотом разлиты у него под кожей. Когда он прикасается к Шлатту свободной рукой, за плечо, за затылок, зарывается ему в волосы, прикосновение разбивает его на кусочки. А потом Шлатт обнимает его за спину, и Вилбуру кажется, что он наконец-то на своём месте. Его сердце успокаиваются, его ноги останавливаются, затыкается его рот. Он. Никуда. Не бежит. Шлатт отстраняется первым. Его щёки и кончики ушей пылают, но он не отворачивается. Веки Вилбура трепещут, лицо красное, как свекла. Он моргает. Нужно сказать, нужно сказать, нужно сказать. Он зажмуривается.  — Я чувствую себя так, как будто я потерялся и не могу найтись. — его голос ломается на последнем слове. Он слишком уязвимый: честность ощущается так же, как снимать с себя одежду с кожей, — Как будто моя машина разбилась посреди ничего, а вокруг лес, и я даже понятия не имею, что мне делать дальше, и у меня нет сил решать.  — Эй. — Шлатт тихо зовёт его. Когда Вилбур не двигается, он продолжает, — Посмотри на меня. — говорит он, — Это очень важно. Когда Вилбур открывает глаза, Шлатт от него всего в трёх или четырёх дюймах. На его лице настолько же привычное выражение, настолько же Шлаттовское, насколько незнакомое — настороженность, волнение, мягкое, доброе спокойствие. В глазах Шлатта застревает солнце, и Вилбур видит, что на просвет у него глаза очень, очень янтарные.  — Если… Просто предположим, если твоя машина сломалась, и ты оказался в лесу, ты бы позволил мне себя забрать?  — Что? — Вилбур сильно сбит с толку. Его сознание крутится так быстро, что он даже не может сосредоточиться на одной цепочке мыслей. Шлатт близко, но не в интимном смысле, а так, словно хочет рассказать ему секрет. Вилбур готов слушать.  — Забрать тебя. — Шлатт улыбается во весь рот, — У меня тоже есть машина, забыл?  — А. — Вилбур кивает, — А, ну да.  — И скажем так, гипотетически, если бы я сказал, что привезу тебя туда, где ты будешь знать, что делать… — Шлатт смотрит вверх, будто раздумывая, — Это не рай, но ты будешь знать, что делать дальше, что делать каждый день… Ты бы сел ко мне? Вилбуру даже не требуется раздумывать.  — Чёрт возьми, да.  — Хорошо. — говорит Шлатт, — Хорошо. А теперь расскажи мне всё остальное. И Вилбур говорит. Рассказывает о том, как боится, что он всё-таки алкоголик, или наркоман, или курильщик, и что он, возможно, никогда не сможет бросить, и что он запорол свою жизнь уже сейчас. И что он не хочет, чтобы хоть кто-то его видел, но он боится умереть один, и он боится темноты, и он боится быть оставленным. Он рассказывает, как купил кокаин и выбросил его в море. Он рассказывает, как выходил из депрессии неоднократно, но всегда, всегда возвращается в ту же самую яму, и ему страшно и больно жить дальше, потому что он думает, что, возможно, однажды он просто не выберется. Как чувствовать себя полумертвым и больным, и несчастным, входит для него в норму, и как он не может помочь себе сам, но не готов принимать помощь от других. И как его отец старается, и его братья стараются, но этого всегда недостаточно; и как он плохой сын и плохой брат, и как он старается тоже. И как его жизнь — ходячая катастрофа, разбитая машина, над которой — небо, под которой — море. И как он не хочет гордиться собой, но гордится собой за то, что не умер. И за то, что выбросил кокаин. За это тоже гордится. И Шлатт гладит его по спине, и стирает его слезы, и называет его по имени, снова, и снова, и снова, пока оно не теряет смысл, превращаясь в мягкий и теплый сбитень из букв. А потом Шлатт плачет вместе с ним. И они смотрят друг на друга, и смотрят друг на друга, и говорят, говорят, говорят. Вилбур чувствует себя обнаженным, и осипшим, и кровавым, и заново переродившимся, и живым. А потом появляются первые звезды, и они залезают внутрь. * * * Вилбур сжимает в руках край подноса — два коктейля, бургер и картошка, — и оглядывается, чтобы посмотреть, как там Шлатт. Шлатт трёт пустой стол мокрой тряпкой, но поворачивается и подмигивает ему, прежде чем продолжить. Вилбур улыбается. Теперь им не нужно скрывать эти постоянные «как он там»-проверки, эти переглядывания, это желание поймать чужой взгляд, такое сильное, что тянет в груди. Потому что Шлатт, как оказалось, занимался той же хернёй, которой занимался Вилбур, чуть ли не дольше, чем он сам. Может, и не дольше. Они никак не могут сойтись в таймлайне. Вилбур надеется, что выиграет в «я люблю тебя больше», но в то же время, конечно, надеется, что проиграет.  — Ваш заказ, мэм. Когда Шлатт сказал, что отведёт его туда, где ему будет легче, Вилбур совершенно не представлял, куда. Он вообразил, что это будет какая-то красивая сцена, где они будут стоять на пустыре и кричать под «Радиохэд», или что-то в этом роде. Но Шлатт довёл его до какой-то городской кафешки, в которой Вилбур никогда не был, и, пока он глазел по сторонам, отправился в комнату для персонала. Шлатт покивал на приветствия, открыл дверь с надписью «менеджер» и сказал ему «сядь». И Вилбур сел.  — Вот. — гордо сказал Шлатт, — Привёл. Это он. И Вилбур охуел. В ходе разговора с «менеджером» — молодо выглядящим парнем в забавной шапке — выяснилось, что им не хватает свободных рук, и что у Вилбура много свободного времени, и что он «парень очень упорный и обязательный». «Есть всего одно обещание, которое он дал мне и не выполнил. — сказал Шлатт, — Но поверьте, это оказалось только к лучшему». Вилбур вздохнул и позволил этой подъебке проскочить. Заслужил, что сказать. Таким образом, Вилбур устроился работать в закусочную. Сначала он не понимал, почему Шлатт сказал, что это ему чем-то поможет. Потом понял. Очень, очень хорошо понял. У него был повод двигаться каждый день. Шлатт всегда был рядом. У него был повод вставать, одеваться, завтракать, заводить машину и переодеваться в рабочую форму. Шлатт брал на себя его проебы и учил его тому, что Вилбуру не получалось понять. Он приходил домой, не измученный, а просто усталый, и засыпал крепким, спокойным сном. На Шлатта можно было оглянуться, можно было подойти и потрогать его, можно было перекинуться тупой шуткой и заставить его смеяться. Шлатт был рядом с ним. У него появился стабильный источник дохода. Если бы захотел, он мог бы прожить так всю жизнь. Прожить скучную, но долгую, долгую жизнь. Они оба договорились не выпрашивать друг у друга почитать прощальные записки, но пару дней спустя от того разговора Шлатт подошел к нему после смены и попросил рассказать ему те самые вилбуровские ситуации, которые он запоминал, чтобы радовать себя. «Твои священные вещи» — сказал Шлатт и подмигнул ему, — «Мне нравится. Иметь такой запас — хорошая стратегия. Я тоже хочу ее попробовать». Поэтому каждый вечер после смены они садились за свежепротертый стол, тот же, который занимали в «Вендиз», и Вилбур рассказывал ему по одной из своих глупых историй. Какие-то из них Шлатт помнил, какие-то позабыл, о каких-то даже не слышал. Какие-то из них вызывали у него умиленные вздохи, какие-то — желание зашвынуть салфетницу в стену, потому что «Ну и вот как ты не понял, что я был в тебя влюблен, просто скажи мне? Как?!», пару раз он вставал и уходил «покурить» через черный ход. Вилбур всегда давал ему проплакаться. Даже когда ему очень хотелось пойти следом. Но теперь они, к счастью, всегда рядом. И — помяни дьявола — затянутый в красную рубашку локоть пихает его под рёбра.  — Это не твой мелкий там? — вопрошает Шлатт, указывая на столик где-то в дальнем углу. Томми там нет, но Таббо, которого Вилбур отлично помнит, раскинувший ноги на два стула сразу, до визга хохочет над чем-то, что сказал Ранбу. Это всё выглядит так знакомо, что внутри Вилбура понемногу, по чуть-чуть начинает закручиваться противная холодная спираль. Ему так жаль этих детей, ему так жаль себя пару недель назад, и ему так сильно не хочется, чтобы кто-то повторил его судьбу. Но возможно, в этом суть судьбы, нисходящей спирали, ведь…  — Они заказали вафли. — говорит Шлатт, улавливая его настроение, — Не переживай. От желания заплакать и расцеловать Шлатта прямо здесь, и выдать ему золотую медаль за «чуткость, понимание и успехи в труде» Вилбура останавливает только недюжинная воля и свежевыписанные антидепрессанты. Примерно это же не даёт ему уломать Шлатта на секс, когда они остаются одни у Вилбура в комнате и целуются, пока не чувствуют губ; но это ничего. У них ещё будет время. Как минимум, целое лето.  — Хочешь подойти к ним и позанудствовать насчёт того, что они ведут себя слишком громко? — улыбается Шлатт, — Так уж и быть, отдам эту честь тебе. Вилбур улыбается ему в ответ, широко-широко, хотя его зрение почему-то размывается.  — Ты правда сделаешь это для меня? — его голос смазанный и дрожит, но он знает, что будет в порядке через пару минут. Когда схлынет эта волна благодарности, — Я не могу описать, как я польщён. Шлатт вкладывает ему в руки меню.  — Сделай своё самое злобное лицо. — Вилбур делает. Шлатт критически гм-кает, — А теперь иди и испорть этим детишкам день. И они оба кивают друг другу.