священные вещи, которые я сохраняю (для тебя)

Как только Вилбур переступает порог, несколько вещей происходят все и сразу. Он слышит перестук шагов со стороны кухни, пока что-то торопливое и светловолосое не прижимается к нему так сильно и так отчаянно, что выбивает из его живота весь воздух. Вилбур смотрит вниз. Томми. «Что ж, — думает он, неуверенно обхватывая брата со спины, — по крайней мере, теперь я точно знаю, что Шлатт позвонил моей семье». Вторые шаги — глуше, тише, болезненнее. Дэйв возникает на пороге кухни, как призрак, и сглатывает, точно не может двинуться дальше. Точно боится, что если он пересечет эту невидимую границу, Вилбур растает в воздухе. Его лицо неживое, осунувшееся от бессилия. Его глаза покраснели. Он что, плакал? Но зачем? Третьи шаги. Фил пересекает рамку дверного проёма. Его лицо обеспокоенное, его взгляд тревожный, и вся его поза горит желанием обнять Вилбура изо всех сил. Но он держится — точно так же, как Дэйв, боится к нему прикоснуться из страха его потерять. Две пары глаз нервно ощупывают его, точно не веря в то, что он здесь, и Томми держит в кулаках ткань его толстовки и всхлипывает ему в грудь, и Вилбур не может, просто не может…  — Вил. — Вилбур буквально слышит, как много сил требуется Филу, чтобы звучать как нормальный живой серьёзный родитель. Каждая мышца в его теле натягивается в напряжении, пока Фил запирает дверь, которую Вилбур случайно оставил открытой. Вилбуру хочется бежать. Вилбур не двигается. Фил кладёт руку ему на плечо.  — Пойдем на кухню. — они оба делают вид, что Филу не приходится тащить его по коридору. Томми отцепляется от Вилбура и семенит рядом. Дэйв притворяется, что он не здесь. Вилбуру хочется бежать так сильно, что он чуть не кричит. Он отговорил себя от самоубийства. Он больше не хочет смерти — по крайней мере, пока. Но ему хочется оказаться где-то далеко отсюда — где угодно, на любом другом конце света, в песках или льдах, лишь бы не в этой кухне, под этой лампой, под этим молчанием, весящим тысячу тысяч тонн. Он не хочет смерти, но хочет исчезнуть, и это желание прячется в его горле, как ядовитая ползучая змея. Он старается не обращать на него внимания. Ему подтаскивают стул, включают свет, ему в руку впихивают чуть теплый стакан воды. Он выпивает всё, потому что не хочет их расстраивать ещё сильнее. Хотя вряд ли сейчас он может что-то изменить.  — Вил. — повторяет Фил. Вилбур ощущает, как три пары глаз, прикованные к нему, ждут, когда он заговорит. Поэтому он молчит, пристально разглядывая остатки воды в своей чашке. Капля на дне, сиротливо прижавшаяся к краю, выглядит особенно любопытно. Вилбур уверен: даже если бы он попытался, он бы не смог добыть ее оттуда. Фил разрушает тишину первым. — Не хочешь рассказать мне, в чём дело? Вилбур проводит пальцем по ободку чашки. Когда он смотрит на палец, размазанной воды на нём почти не видно. Даже отблеска нет.  — Не особенно.  — Вил. — повторяет Фил ещё раз, и Вилбур не может злиться на него за эту настойчивость. В конце концов, Фил, наверное, думал, что больше никогда не сможет произнести его имя, — Ты исчезаешь из дома в непонятном направлении, а потом мне звонит Шлатт, — Вилбур силится усмехнуться от того, что его отец наконец выучил имя его лучшего (?) друга, но только вздыхает, — и говорит, что ты позвонил ему и сказал, что хочешь убить себя, и потом мы все не слышим от тебя ничего, ни звонка, ни сообщения, больше двух часов. — Фил выдыхает, тяжело и безнадежно. Он изо всех сил пытается злиться, но у него, кажется, не выходит, — Мы не могли дозвониться до тебя. Боже, мы все так волновались, ты и представить себе не можешь. «Интересно, как так вышло?» — пытается думать Вилбур, чтобы не скатываться в куда более жуткие, куда более темные темы, мысли о которых горчат на языке, — «Как я умудрился лежать и думать о жизни на утесе целых два часа?» Фил ждёт. На этот раз точно его очередь говорить.  — Вы не могли дозвониться, потому что я выбросил свой телефон. Вопрос виснет в воздухе прежде, чем кто-то успевает набрать полные легкие этой тяжкой, обездвиживающей пустоты, чтобы задать его вслух.  — Я выбросил его из окна машины на шоссе. После того, как позвонил Шлатту. — говорит Вилбур, потому что он не жалеет себя. Потому что им больно. Ему не больно и не тяжело. Ему не может быть больно и тяжело. Он сам виноват. Кто-то из его семьи вздыхает. Вилбур не может понять, кто, потому что их лица расплываются перед глазами.  — Ты можешь просто… — Фил замолкает, и Вилбур понимает, что он подыскивает слова. «Ничего, — думает Вилбур, — я тоже не знаю, что сказать». Он не понимает, становится он более добрым или более равнодушным, — Расскажи нам, что с тобой творится. Прошу тебя.  — Не знаю. — говорит Вилбур. Что-то неприятное и скользкое вертится в его желудке, забивая пищевод. Это что-то не умеет говорить, не может выразить словами «что я чувствую» или «почему я так сильно хочу умереть». Оно беспомощное и ядовитое, и от него Вилбура сильно тянет блевать.  — Ну ладно. — Фил не сдается. Это поразительно. Стоит Вилбуру поднять глаза, он натыкается на занявшую тело его отца бесконечную режущую боль отчаяния. Он отводит взгляд обратно на гладкую поверхность стола, — Можешь просто ответить мне на вопросы? — Ладно. Вилбур не уверен, что вздох Фила можно считать облегченным.  — Ты пытался убить себя? Сегодня.  — Я не знаю. — от режущей пустоты столешницы его глаза начинают слезиться. Всё его нутро застывает и дрожит.  — Как ты можешь не знать? — Вилбур по-прежнему не смотрит на Фила, но слышит, как щелкают его челюсти, когда он слишком сильно закрывает рот, слышит дрожь в его голосе. Томми и Дэйв всё ещё молчат.  — Не знаю. Я собирался это сделать. Убить себя. Но я этого не сделал. Я даже не попытался толком. Теперь я здесь. На этот раз он даже не пытается скрыть свой резкий нервозный вдох. Никто из них не пытается. Вилбур прячет трясущиеся руки под столешницу, и ему думается, что если бы огромный, горящий метеорит смел его дом прямо сейчас, это было бы очень, очень мило.  — Почему ты этого не сделал? — этот вопрос такой неожиданный в своей жестокости, что Вилбур поднимает глаза. Фил абсолютно серьёзен.  — Ты… Ты спрашиваешь, почему я не покончил с собой?  — Да. Вилбур тяжело моргает. Его внутренности болезненно скручиваются.  — Я не знаю. — ему кажется, что он тянет это признание из горла вручную, сцарапывая ногтями слизистую чувствительную гортань, — Я знаю, что я должен был. Я так хотел. Я не смог. У меня не получилось. — он почти добавляет «Мне так жаль», но вовремя закусывает свой собственный рот. Заткнись. Просто заткнись. — Вил… — Мне… — он болтает, потому что он не хочет, так сильно не хочет услышать ответ, — Мне так грустно и… и плохо. Я всё время усталый, я не справляюсь ни с чем, а проблем все больше, и больше, и у меня не хватает ни времени, ни сил, и я устаю все сильнее и сильнее с каждым днем, и я просто устал… устал жить. Устал слушать мое сердце. Я не хочу жить в своем теле, но когда я смотрю на себя со стороны, мне чертовски жалко себя, и я чертовски хочу заплакать, и… Он обхватывает голову руками и сдавливает ее так сильно, чтобы его череп мог треснуть, и теплая мягкая гуща, нервная и обесточенная, могла наконец вылиться оттуда бурным потоком блевотины. У него не выходит. Признание не облегчает его ни на каплю. Он чувствует себя расколотым и ободранным до крови, открытым на посмешище. Смотри, вот сердце Вилбура, гнилое и обугленное! Смотри, вот его пустой желудок, вот черная дыра внутри него, которая расширяется с тех самых пор, как ему исполнилось шестнадцать! Ну разве не смешно?  — Я не знал, что еще делать. — шепчет он срывающимся голосом. Очевидно, Фил тоже не знает, что делать, потому что он молчит. Очевидно, и Томми, и Дэйв не открывают рта. Очевидно, всё в порядке, и это ничего, и грёбанное бесконечно тяжёлое молчание раздавит их всех до четырех маленьких кровавых пятен на полу маленькой светлой кухни.  — Вил, мы любим тебя…  — Я знаю. — перебивает он, но каждая буква в его речи ломко дрожит, — Ты думаешь, я этого не знаю? Если бы вы все обращались со мной херово, у меня хотя бы был бы весомый повод страдать. Моя семья любит меня, я живу в хорошем районе, и у меня впереди целая жизнь, бла-бла-бла. Но мне все равно грустно. Молчание после тянется еще дольше, чем предыдущее. Томми начинает теребить подол своей рубашки. Дэйв смотрит на особенно интересную пылинку на стене. Фил выглядит таким разочарованным, а Вилбуру хочется, чтобы солнце смиловалось и поглотило его целиком.  — Я просто хочу помочь тебе. — наконец шепчет Фил.  — Ты не сможешь.  — Мы можем поддержать тебя. Я знаю, что это не может волшебным образом сделать тебе лучше, но это должно чем-то помогать, верно? Вилбур смотрит на столешницу.  — Я найду тебе психотерапевта.  — Ладно.  — Я буду следить за тобой, хорошо?  — Ладно.  — Есть хоть что-то, что тебя не устраивает?  — Мне всё равно. Прости. Лицо Фила, бодрящееся из последних сил, трещиной прорезает беспомощность, и Вилбуру хочется заколоть себя. Он уже жалеет, что ему не хватило смелости самоуничтожиться. Лучше бы он нахрен разбился на кости и потроха, чем сидел и загружал свою семью гребанными проблемами.  — Мы можем поговорить об этом?  — О чем тут говорить? — спрашивает он тупо.  — О чём… Обо всём, Вил. О том, что ты только что мне сказал.  — Это не важно. Все страдают, я не особенный. Фил качает головой. Он всё ещё пытается донести до него что-то. Это почти вызывает интерес.  — Но ты важен мне, потому что ты — это ты.  — Но я…  — Вилбур. — тихий голос Дэйва прорезает нарастающее напряжение, — Я могу спросить?  — Конечно. — говорит он, переводя пустой взгляд на пятно на стене прямо над головой брата. Бесконечное ничего тлеет в его груди.  — Мои страдания индивидуально имеют значение? Вилбур почти улыбается. Только Дэйв мог в такой ситуации использовать слово «индивидуально».  — Я вижу, что ты пытаешься сделать. — наконец выговаривает он, с вялым энтузиазмом пялясь на свои кривые пальцы.  — И теперь ты видишь, что твоё утверждение ошибочно, да?  — Наверное. Но я всё равно считаю, что вам должно быть всё равно, когда речь заходит про меня.  — Но почему?  — Потому что мне всё равно.  — Но нам не все равно. — глаза Дэйва горят решимостью и чем-то необъяснимым, — Мы заботимся о тебе. Разве это ничего не значит?  — Не знаю. — бормочет Вилбур вполголоса, и ему сложно сосчитать, сколько раз он уже сказал это, — Я правда не знаю, прости. Дэйв обессиленно хмурится. Вилбур опускает голову, чтобы не видеть ужасного, душераздирающего выражения на лице Фила, и решает, что он, вероятно, худший человек на планете. Или что-то в этом роде. Если бы он мог говорить хорошо и правильно, он бы сказал: мне постоянно кажется, что моя жизнь подходит к концу. Что моя жизнь — это просто фильм, длинный, на целых два часа, но он вот-вот должен закончиться. И я каждую секунду жду этой концовки. Я каждую секунду жду чёрного экрана, и титров, и заедающей музыки на фоне, когда я просто смогу навсегда исчезнуть. Иногда он забывает об этом. Но иногда, когда воздух теплый и солнце медовыми пятнами падает на пол через окно, между предложениями какой-то истории, которую рассказывает Шлатт, у него появляется отчетливое ощущение, что титры случатся именно сейчас. Сейчас, когда ему легко и хорошо, когда кадр красивый, чтобы уже перестать затягивать и обрубить фильм. На высокой ноте. Но момент проходит, Шлатт продолжает говорить, и легкие Вилбура продолжают втягивать в себя воздух, и дезодорант, и слова, как будто искренне веря, что так может продолжаться всегда. Он не может принять, что в принципе способен жить дальше. Для него нет университета, нет колледжа, нет собеседований и работы, нет семьи и детей. Титры по часам должны быть уже как пять минут — только концовка почему-то затянута. Увлекательно, но грязно, хороший урок для детишек, как делать не нужно, но, конечно, никаких положительных впечатлений. Он сидит, и ждёт, и пьёт, перематывая вперёд время, только чтобы обнаружить себя в очередном затянувшемся дне. И он не может так больше.  — Шлатт звонил без остановки. — пробует Фил, — Каждые пять минут, как по часам, спросить, не появился ли ты. Вот это парень, да? — он натянуто усмехается, — Кажется, он беспокоится.  — О. — его сердце запинается, запертое в грудной клетке. Миллион маленьких кусочков радужного стекла оседают в легких, в грудной полости, взрываются фейерверками, вспышками, которых он не может называть.  — Ты хочешь ему позвонить?  — Да. — Фил кивает, и Вилбур вскакивает и подбегает к их дешевенькому грузному стационарному телефону. Пальцы сами бегают по клавишам, вбивая выученный ещё давно-давно номер. Его лёгкие сжимаются, когда он нажимает на звонок. Телефон гудит. Ему кажется, что он медленно отделяется от своего тела. Что он вылетает через крышу, что он поднимается к небу, голубому и прозрачному, теплому на ощупь; к восковым перистым облакам и милосердному солнцу, откуда изумрудные пучки деревьев, машины и домики кажутся не более, чем игрушками. Он чувствует себя лёгким, невесомым и теплым изнутри, как какая-то маленькая птичка — вот, что с ним происходит, когда он думает, что вот-вот услышит голос Шлатта. Телефон гудит раз, другой. Три раза, четыре, пять… А потом Шлатт отвечает. И Вилбур рушится с небес, вдребезги разбивает крышу и падает всем телом, каждой мышцей разбиваясь о деревянный пол. Потому что Шлатт плачет.  — Да? — или плакал. По его голосу очень сложно понять. Он выдыхает.  — Привет. Вилбур знает, что звучит как конченный идиот, но просто не может это изменить.  — Блять. — и это самое болезненное, самое отчаянное и пронзительное «блять», которое Вилбур слышал в своей жизни.  — Это я. — говорит он, потому что что ещё можно сказать? — Я звонил тебе… — Шлатт звучит так разбито, что внутри Вилбура сжимается его слабое глупое сердце, — Я-я звонил твоему бате, на ваш домашний, и я звонил на твой старый телефон, потому что вдруг он до сих пор у тебя есть, и я не звонил копам… Я не звонил, честно, но если ты… Если я тебя галлюцинирую, клянусь богом, Вилбур, я позвоню, я…  — Нет. — обрывает его бормотание Вилбур, прижимая трубку к уху всем телом, точно пытаясь обнять сам голос Шлатта, беспомощный и до боли несчастный, — Всё хорошо. Я… Это я. Я здесь. Живой. Шлатт всхлипывает. Вилбур молчит.  — Мой телефон, он… Совсем не со мной. — продолжает Вилбур, — Мы потеряли его в лесу, тогда, помнишь?  — Помню. — Вилбур почти видит, как Шлатт на том конце провода кивает, — Но вдруг ты его нашел? Я надеялся… на чудо. — и Вилбур слышит: «Только на чудо. Только чудо могло тебя спасти». Ну, не совсем чудо. Скорее, перепад настроения.  — Пойду сделаю горячий шоколад. — бурчит Фил и шаркает куда-то в сторону плиты.  — Вилбур, я… — Шлатт пытается начать снова, он пытается звучать оптимистично, он пытается — он проваливается, — Я просто пиздец как сильно ненавижу тебя, чёрт возьми, ты грёбанный ублюдок, ты… Ты с ума сошел, и я, я так рад, что ты здесь, и я… Пожалуйста, выслушай меня, ты ведь выслушаешь меня, да?  — Конечно. — говорит Вилбур, потому что что ещё он может сказать?  — Я-я, поверь мне, когда я сказал, что не смогу сбежать с тобой, я… — он торопится, точно Вилбур вот-вот сбросит, как тогда, и Вилбур вдруг отчетливо видит, как Шлатт онемевшими от напряжения пальцами сжимает телефонную трубку, набирая его номер раз за разом, и раз за разом не получая ответа. От этой картины ему хочется разрыдаться, и убить себя, и жить — только чтобы такого никогда, никогда не случилось.  — Шлатт. — пытается успокоить его Вилбур, — Я знаю.  — Нет, ни черта ты не знаешь. — выругивается он. — Я сказал тебе, что не сейчас, потому что моя мама обнаружила мою тройку и заперла меня дома, и запретила мне выходить. Эта долбанная женщина встала перед дверью, и что я мог сделать, ударить её? Но если ты подождёшь до темноты, я смогу сбежать, и увезти машину, и я заберу тебя. И мы уедем и больше никогда здесь не появимся. Хочешь? Вилбур ощущает, как всё его тело, по кусочкам, вылетает в открытое окно, подставляя волокнистые мышцы солнцу. Ему хочется смеяться — в истерике и облегченно. Всё оказалось так просто! Сбежать. Просто сбежать. От вредных привычек, от полумертвых братьев, от слабохарактерных отцов. Сбежать от учебы и от работы, и от ответственности, и от желания расцарапать себе грудину, вытащить из неё омертвевшее сердце и качать его вручную насосом, пока оно не начнет работать нормально. Запрыгнуть на переднее сиденье, опустить окна, включить плейлист и нажать на газ. Просто. Так просто. Так чертовски просто. Он отодвигает трубку от уха и смотрит на свою семью.  — Вилбур! — тут же выкрикивает Томми, подпрыгивающий от нетерпения, видимо, всё время, пока он говорил, — Мне плевать, что ты о себе думаешь! Мы тебя поддерживаем, и мне все равно, если тебе это не нравится! Вот так вот. Вилбур выдыхает тихий смешок.  — Как скажешь, гремлин.  — Он прав. — кивает Дэйв, — Нам всё равно на то, что тебе всё равно на тебя, потому что нам далеко не всё равно.  — Хм. — врёт Вилбур, потому что он всё ещё ни черта не понимает, — Наверное, вы правы. На лицах его братьев — две очень похожие самодовольные улыбки. В их глазах читается облегчение. Вилбур избегает их взглядов и, может быть, надеется, что метеорит в этот раз пролетит мимо его дома.  — Нет, Шлатт. — он возвращается к разговору. Он не осознает, от чего так натянуто его лицо, пока не понимает, что улыбается, — Давай мы не будем сбегать.  — Хорошо. — легко соглашается Шлатт. — Ладно. Все будет хорошо. Вилбуру кажется, что глоток воздуха только что обжёг ему горло. Взболтанная до липких пузырей смесь из противоречивых эмоций рвётся из его желудка наружу. Никто ещё не пытался предлагать это предсказание вот так, прямолинейно. Но он правда очень-очень хочет, чтобы это было правдой.  — Может быть.  — Тогда, «может быть», ты объяснишь мне, что с тобой происходит? Затаённая усталая боль в его голосе, разрывающая, жестокая бессмысленно, как содранный о камень ноготь, пугает Вилбура сильнее, чем если бы Шлатт начал кричать.  — Я не знаю. — говорит он бесцветно и вымученно, — Но мне очень плохо, и тошнит от всего, и мне кажется, что наступил конец света. Я не знаю, и даже не могу обещать, что разберусь. Понимаешь? Шлатт молчит, а потом тяжело выдыхает.  — Господи, Вилбур, ты должен был поговорить со мной, если тебе было так плохо. Я бы… Мне очень нужно, чтобы ты говорил со мной об этом.  — Я думал… — у Вилбура пересыхает во рту, — Я думал, суть нашей дружбы в том, что мы просто… не говорим о таком.  — Да в задницу дружбу. — требует Шлатт, — Ты мне нужен. Живым. Если это — то, куда тебя привела наша дружба, то нахуй дружбу. — Шлатт выдыхает. Вилбур переминается с ноги на ноги, дергая телефонный шнур, — Еб твою мать, Вилбур, какой же ты идиот.  — Но? — с плохо скрываемой надеждой добавляет Вилбур, — Ты же скажешь «но»? Шлатт ещё раз раздражённо выдыхает, но в этот раз ясно, что раздражение у него наигранное. Вилбуру становится немножко легче, и совсем чуточку светлей.  — Но ты мой идиот. — бормочет он, — И я не хочу потерять тебя, ясно? Ни за что на свете.  — Ага. — Вилбур облизывает губы. Его расфокусированные глаза все еще упираются в стену. Он не знает, есть ли в них слезы. — Все в порядке?  — Да.  — Вилбур?  — Нет. — сдаётся он, — Но мы поговорим об этом завтра.  — Хорошо. — снова долгая пауза, Шлатт неопределенно шаркает на другой стороне линии, а затем, — Приходи ко мне завтра, хорошо?  — Да. Ладно.  — Ты обещаешь? — уточняет Шлатт, и Вилбур слышит в его голосе отзвук того напряжения, которое он пережил, пока раз за разом, каждый раз в пять минут, набирал телефонный номер, за которым его ждал один и тот же ответ. Он вдруг отчётливо понимает: Шлатт уже никогда больше не сможет доверять ему так, как раньше. Теперь всё будет по-другому. Но возможно, просто может быть, что это «другое» будет веселее предыдущего. Что станет немножечко лучше. И выдыхает.  — Обещаю.  — …Ну, — Шлатт сглатывает, — увидимся.  — Давай. — говорит Вилбур, — Люблю тебя. Щелчок. Вилбур медленно отводит трубку от лица и смотрит на нее. Ему кажется, что весь мир перевернулся с ног на голову, и теперь вращается вокруг своей оси слишком быстро, чтобы он мог хоть что-нибудь разобрать. Он оборачивается. Вся семья смотрит на него.  — О боже.