Творцы Слова

Рин носит юбки с оборками и застенчиво поправляет бант. Никогда не смотрит в глаза, а если смотрит, то тут же извиняется. Каждую субботу он подкрашивает корни. Рин альбинос, но при дворе нынче в моде блондины. Двор диктует моду. Родители Рина диктуют кем ему быть. — Ты же мужчина. Поправь юбку и будь учтивей. И Рин ведет себя учтивей. — Как это не мужественно — заниматься фехтованием. Лучше возьми иголку и закончи вышивку. Твой отец как раз говорил на днях что хочет обновить подушки в гостиной. Рин убрал рапиру в кладовку. Его учитель говорила ему что он весьма талантлив, как для парня. С годами тренировок он бы стал искуснее. Но Рин убрал рапиру и стал мягче. Его хотели воспитать как принцессу. И воспитали. Вскоре место фехтования занял вальс, а рапиру сменила игла. Рин вырос принцессой в башне. Заперт, скромен, послушен. Он сидел в поместье и смотрел в окна, выглядывая суженого на белом коне. Суженого всё не было. Рина привлекали особи его пола. Но как правильный, послушный родителям сын, о своих пристрастиях он молчал. Хотя это не мешало ему в книжках представлять вместо женственной дамы с мечом — мужчину. Рин спасался в своих фантазиях. Реальность с каждым годом всё больше его отталкивала. Однажды к поместью подъехала карета. Она была запряжена белыми лошадьми (что весьма непривычно в их краях — обычно дворяне предпочитали темную масть, для «контраста с их персонами»). Всё внутри Рина скрутилось в узел. Он будто почувствовал: «Вот он! Мой принц!». Из кареты вышел статный юноша в юбке с прямым кроем. Весь его образ был сдержанным, а приглушенный оттенок зеленого выгодно подчеркивал цвет его глаз. Он вошел в поместье не робко, как того требует этикет. Он ворвался свободным ветром. Так не повел бы себя благородный юноша. Рин с каждой секундой всё больше верил в то, что он пришел за ним. «Он моя судьба!» — подумал он. Сердце его замедлило ритм. Притаилось в груди. Оно выжидало: ускорить ли пульс, когда он войдет в комнату или выскочить из груди, чтобы вложить орган в подставленные руки. «Я уверен, что он тот, кому будет подарено моё сердце» — шептали губы. Но Рин обманулся в своих ожиданиях. Он понял это, когда взглянул в глаза Дига. Вместо строгости, казалось присущей его образу, вместо силы духа, словно раскинувшейся на его плечах — Рин увидел трепетную лань. Увидел и ужаснулся. «Как можно было хотеть, чтобы он стал моим принцем? Кощунственно». С тех пор Рин все чаще уходил в свои мысли. Казалось с каждым днем ему труднее возвращаться. Он переставал быть человечнее ежечасно. На протяжении недель Рин становился более бледным, а в одно воскресное утро слуга обнаружил, что вся его спина и грудь покрылась слоем фарфора. Он словно рос на нём, врастал в плоть и становился кожей. С каждым днем Рин всё больше походил на куклу. Врачи разводили руками. Родители злились, что не смогут выгодно сосватать сына. Он обрастал фарфором начиная с органов и заканчивая внешней плотью. Рин чувствовал — его сердце обросло и покрылось коркой в тот день. Обманувшиеся ожидания опасны для сердца юноши. Он стал фарфоровой куклой в утро субботы. Лишь у корней было заметно истинный цвет волос — их не успели закрасить. Для всех Рин так и остался очаровательной куклой. Земной проекцией серафима.