Клыки и Когти

За день до того, когда всё началось. Туман. Серый, плотный, душащий. Липкий, будто бы грязный, он не давал возможности видеть дальше собственных рук. Он плотной стеной стоял перед глазами, и он, чёрт возьми, был везде. Куда ни глянь: вверх или вниз, в любую из сторон и хоть развернись вокруг себя – ни намёка на выход из него ты не найдёшь. Из-за этого терялась координация и начинала кружиться голова. Вокруг стояла тишина, такая же плотная, как этот мерзкий туман, изредка нарушаемая какими-то странными звуками. Они были приглушёнными, будто бы весь этот мир находился под водой и эта вода давила на слух своей тяжестью. Попытки различить хотя бы вид звуков оказались неудачными, не то, что найти их источник. Со мной говорили? Меня о чём-то предупреждали? Мне угрожали? Или травили байки и анекдоты? Я не понимала. Но когда я захотела об этом сказать изо рта не вырвалось ни звука. Я попыталась напрячься, и снова сообщить тем, кто со мной говорил, что я не понимаю, но смогла лишь приоткрыть и снова закрыть губы, словно рыба, выброшенная на воздух. Я попробовала встать. Туман оказался против и обвил меня, засасывая в себя. Тяжесть была настолько ощутима, будто на руки и ноги мне повесили гири, только при этом я даже пошевелиться не могла. Это всё начинало раздражать. Где я? Почему я здесь? Что это за место? Ещё утром я перебегала дорогу и меня чуть не сбил легковой автомобиль, водитель которого громко и утробно сигналил мне. Ведь так обычно и поступают водители, даже если сами нарушают правила дорожного движения. Как же я очутилась теперь здесь? Тысячи тысяч вопросов и ноль ответов. Я начала истошно дёргаться, вертеть головой из стороны в сторону. В какой-то момент я вдруг почувствовала, будто бы давление с рук начинает спадать, превращаясь во что-то тягучее. Я, несомненно, радуюсь успеху, и не замечаю, как голоса уже давно перестали звучать. Вокруг меня лишь тишина. А затем громкие шепотки со всех сторон обрушиваются, но я всё ещё не могу понять, что они говорят. Внезапно, вдалеке туман сгущается в странную фигуру, похожую на очертания чьих-то очень крупных глаз. Они начинают мерцать, и почему-то к горлу подступает тягучий ком, и я впервые за время нахождения в этом месте слышу стук собственного сердца – истеричный. Яростный. Оглушающий от ужаса. – Эванс… - я начинаю разбирать, о чём мне яростно шепчут. – Эванс… Эванс! ЭВАНС! Я вскакиваю так резко, что шея хрустит, а колено врезается во что-то невероятно твёрдое, и эта боль отрезвляет меня. Я сижу за столом в лекционном кабинете своего университета. Передо мной – моя тетрадь, перевернувшаяся видимо от моих скачков, ручка укатилась в небытие. Рядом со мной стоит преподаватель, видимо, это именно он и звал меня. А мои однокурсники все поголовно следят за нами. На их довольных лицах так и читается одна надпись на всех: «хлеба и зрелищ». Мартышки. – Эванс! – вновь рявкает преподаватель, со злостью поджав без того тонкие губы. Очки упали с переносицы и, кажется, держатся лишь за кончик носа, лишь бы не свалиться на пол. – По моим лекциям в конце семестра у вас будет очень важный экзамен. И я лоботрясов и бездельников, которые ходят на мои занятия, чтобы поболтать с подругами и поспать, не допущу ни при каких обстоятельствах! С его губ срываются капли слюны на последних словах и мокрыми пятнышками оседают на моей новенькой тетради. Я морщусь. Неужели я действительно уснула на лекции? Со мной подобного никогда в жизни не было. – Извините, больше не повторится, – тихо, с досадным вздохом, отвечаю я, растирая пальцами шею. Хруст сопровождался болью. Внезапно звучит мелодия звонка, не давая возможности мужчине продолжить возмущение, и он, бросив на меня воистину испепеляющий взгляд, уходит за свой стол, гордо выровняв спину. Кабинет моментально наполняется шумом – это студенты повскакивали со своих мест и принялись складывать вещи, громко обсуждая каждый своё. Я достаю влажные салфетки и с некоторой брезгливостью обтираю обложку тетради. На моё плечо тут же ложится чья-то рука с длинными нефритовыми ногтями. – Ну ты даёшь, подруга, – озорно звучит женский голос практически мне в ухо, и затем объявляется его хозяйка. Сперва появляется копна густых рыжих кудрей и улыбка, шире которой бывает только улыбка у Чеширского кота. Затем сама девушка. Именно так и выглядит Мия. Не считая нефритовых ногтей, конечно же. – Для меня это тоже в новинку, – хмуро бурчу я, поднимаясь со стула и вешая ремешок сумочки на плечо. Тетрадь упакована, ручка безвозвратно потеряна, салфетка сжата в кулаке. – Чёрт, такой сон снился… Я не заканчиваю предложение и быстро ретируюсь из кабинета, боясь, что преподаватель может меня окликнуть. По пути выкидываю ненужную салфетку в ведро. Мия догоняет меня быстрее, чем я понимаю, что она отстала. – Что, снились горячие мальчики, делающие тебе массаж? – Она обнимает меня за шею и резко прижимает к себе, точно старшая сестра. – Нет, конечно, – я фыркаю и выпрямляюсь, но рука Мии остаётся на моём плече. – С чего ты решила? – Ну ты так обильно слюни пускала, что кроме парней и массажа тебе могла сниться разве что очень вкусная еда, - она смеётся от моего укоризненного взгляда и уворачивается от тычка локтем в рёбра. Вредина, не было там никаких слюней. – Скорее какая-то пародия на ужас снилась… Просто, он был настолько… реалистичный, что я в нём могла даже осознанно думать, чувствовать и понимать, – мы спустились по ступеням вместе с огромной толпой студентов, и, не сговариваясь, направились в сторону буфета. Послевкусие от этого преподавателя всегда хочется заесть чем-нибудь сладким, иначе день однозначно будет испорчен. – Ну хоть где-то ты можешь думать, слава Богу. Я боялась, что ты этим обделена по жизни, – следующий тычок она точно не ожидает, и ойкает от боли, сбивая кого-то по пути. Громко извиняется, пока на неё орёт какой-то старшекурсник, долго и упорно, а потом ей это надоедает, и она шлёт его неприличной, но очень замудрённой связкой оскорблений и гордо удаляется ко мне, успевшей занять очередь поближе. – Думающая-во-снах, ты уже подумала над тем, что завтра ты идёшь со мной на тайную встречу? – Я кривлюсь, и заслоняю лицо волосами, чтобы подруга не разглядела моего недовольства, но она всё равно будто бы чувствует. – Ты обещала! Молчу в ответ и стараюсь избежать взгляда девушки. Очень удобно для меня подошла наша очередь, и мы совершаем заказ каких-то пирожных с чашкой кофе. Я ко всему прочему добавляю ещё и шоколадку. Пирожные на вкус пресноваты, но кофе исправляет недочёт и, в принципе, перекус оставляет лишь положительное впечатление. Не считая, конечно, разговора. – Не надо меня игнорировать, подруга, я всё равно не оставлю тебя в покое, пока ты не согласишься, – продолжает терзать Мия, на что я только закатываю глаза. – Мий, ты же знаешь, что я не хочу никуда идти, – я почти что не ною и моментально закусываю шоколадкой. – Китти, а ты знаешь, что мне всё равно, что ты там хочешь, – мне удалось её разозлить. Лицо сразу превратилось в самую холодную маску безразличия на свете, приправленную парой складочек меж бровей и плотно сжатыми губами. – Ты обещала мне, взамен на то, что я буду с тобой на этой учёбе. Я поникла с долей грусти, прекрасно понимая, что она права – я, действительно, обещала. Мия Топаз – рыжеволосая бестия, не любящая скрывать собственные эмоции, неважно, положительные они или отрицательные, моя лучшая подруга. Знакомы мы с ней, конечно, не с детства, но уже достаточно большой срок, чтобы знать друг друга наверняка. Она – любительница тусовок, крутых компаний и громкой музыки, крутящаяся всегда среди старших ребят, и чувствующая себя там, как рыба в воде. Она старше меня на год и, окончив школу, никуда не поступала, так как понятия не имела, чего хочет. Учиться она пошла после моих уговоров – вместе со мной, взяв с меня обещание, что я буду ходить с ней на все тусовки и собрания, куда она меня позовёт. Я тогда согласилась, думая, что, когда ей такое взбредёт в голову, я смогу отвертеться. И вот наступил этот момент, а у меня всё не получается от неё отделаться. Я и ныла, и кричала, и отвечала кратко и резко, что, нет, не хочу, но она будто превратилась в глухую и бетонную стену. – В конце-то концов ты должна увидеть моего парня! – О да, у неё появился, новый бойфренд, о котором она щебетала без остановки, как попугай. И мои попытки мягко намекнуть о том, что мне не интересно знакомиться с ним, тоже застряли в её глухоте, как муха в банке с мёдом. – Увижу на свадьбе, – бурчу я, когда она резко цепляется своими когтями в плитку шоколадки и отламывает кусочек. – А до этого все твои «промежуточные» варианты мне до одного места. Почему я вообще должна знакомиться с твоим парнем и друзьями твоего парня? У нас разные интересы и вкусы. То, что мы имеем силы терпеть такого человека рядом с собой, как ты, ни капли не сближает, говорю сразу. Она пропускает колкость мимо ушей и только нахально улыбается мне, не сводя глаз. Вот странно, ещё несколько месяцев назад, как и всё время моего знакомства с ней, мне казалось, что у неё глаза такие же, как у меня – тёмно-карие, похожие на плитку шоколада, которую мы мирно слопали. А сейчас они, казалось, стали более янтарными, почти нереальными. – Ты что, линзы носишь? – не оставляю я незамеченной эту деталь, чтобы просто перевести тему. Ну и потому, что мне очень любопытно. – Нет, я вампир из «Сумерек»*, – она смеётся, и я тоже поддерживаю её шутку лёгким хмыканьем. – Почему ты задаёшь такие вопросы, Китти? – Ну, потому что обычно они у тебя тёмные, а сейчас светлее, такого, тёплого цвета. – Это от любви к тебе, подружка, – я не могу не улыбнуться. Вот хитрюга. – Поэтому, по-сестрински, не переводи тему. Я прихожу завтра за тобой сразу после универа, собираю тебя, и мы идём на встречу. И снова мои губы поджимаются и сами по себе искривляются, от недовольства. Я же прекрасно понимаю, что одной такой встречей всё не обойдётся, и внутри становится немного тошно. Я не компанейский человек, я вообще не люблю знакомиться с людьми. Я, возможно, чересчур стеснительная, а может, просто недоверчивая натура, но мне жутко комфортно в одиночестве. Мия – исключение из правил. Безрассудная, гордая, в ней есть множество качеств, которые я, возможно, хотела бы себе перенять. А может, они просто и так были во мне, но прятались в далёкой бездне, куда я сама не могла достать. С рыжей они периодически включались, но едва я думала об этом, как они тут же разлетались стайкой голубей. – Там будет много парней. Очень горячих парней, – она говорит это так заискивающе, попутно кивая самой себе головой, будто горячие парни были единственным пунктиком, которым меня можно было подкупить. Даже на смех пробрало. – На сколько горячих? – я вальяжно откидываюсь на спинку стула рукой и внимательно слежу за лицом подруги, прекрасно понимая, что никакие словесные пикеты не спасут меня завтра вечером. – Настолько, что ты ошпаришься и будешь долго и нудно благодарить меня. – Я не выдерживаю, и начинаю смеяться, с лёгким намёком на истерику. Заодно встаю из-за стола, подбирая сумку с пола. – Мия, ты сейчас делаешь всё, чтобы я купила самые ранние билеты и сбежала от тебя первым же рейсом, всё равно куда, – я обхожу её, направляясь к выходу, и с досадой вздыхаю, потому что вся эта ситуация вызывает сплошной негатив, спутанным комом, застрявшим в горле. – Ой, да брось, я тебя везде найду. У меня, можно так сказать, нюх на тебя, – она вдруг как-то резко обрывает разговор, а глаза начинают метаться немного нервно. Я приподнимаю брови с немым вопросом о том, что там в её буйной голове происходит. Но она смеётся, обнимает мой локоть рукой и продолжает, как ни в чём не бывало. – В общем, Китнисс Эванс, завтра вы идёте со мной на встречу, и точка. Точно, что точка. Огромная, жирная и противная. Которую не сможет скрыть ни один корректор. В моём взгляде даже слепой ощутил бы укор, а этой всё не по чём. Бесит. Правильно говорят, что у рыжих нет души. Ни её, ни чувств. Эти мысли я не озвучиваю. Не потому, что Мия может обидеться – мне кажется нет ни одной вещи, которая могла бы её задеть, – скорее просто потому, что не вижу смысла. Не оставит же меня в покое. Последние две лекции прошли мирно и тихо. Мы больше данную тему разговора не поднимали. Я же, то и дело, возвращалась мыслями к ситуации, которая произошла – мой сон на лекции. Не то что бы, это было как-то неправильно – я вовсе не примерная ученица. Я просто не поняла, почему именно я уснула. Утром я встала достаточно бодрая и не испытывала какие-то проблемы, чтобы просто отключиться на лекции, в прямом смысле. Я даже не могла вспомнить, как это случилось: как я положила руки на стол, на них свою голову, как закрыла глаза, наверняка с мыслями о том, что «главное не уснуть». Помню лишь то, как я вошла в кабинет и села за свободное место. А дальше пустота, практически, на всю лекцию (!). Зато сон я помнила во всех деталях, будто бы он был реальнее того, что происходит вокруг. От этого мурашки пробегают вдоль хребта, высчитывая позвонки раз за разом. Жуть. После учёбы мы направились домой. В моём случае – это через дорогу, в кампус общежития. Университет находится на окраине нашего небольшого города. Практически, в окружении густого и непроглядного леса. Чистый воздух, живая природа и всё такое. Правда, ходят слухи, что раньше здесь была лаборатория, что под землёй ещё находятся скрытые ходы, лазы и целые помещения. Никто из студентов и преподавателей, конечно, ничего не обнаружили, но надо же пустить легенду, чтобы привлечь внимание молодого поколения. Сейчас в этом, правда, необходимости нет – путешествия между городами ограничены вот уже двадцать лет, и молодёжи некуда идти. Город за это время смог развиться очень хорошо благодаря отсутствию оттока молодых людей. Хоть это радует. Всё дело в том, что приблизительно двадцать лет назад мир сокрушила невероятно жуткая болезнь, смертельная, очень опасная. Она забрала огромное количество жизней и вынудила поддаться эпидемии целыми странами, городами, посёлками. Комендантский час не продлевался позже десяти вечера даже по праздникам. Массовое скопление людей было разрешено, лишь по проверке состояния здоровья, например, как в моём университете. Всё вводилось резко, как ушат ледяной воды. В каждом городе, на каждой улице был постоянный патруль, не совсем военный – был создан отряд специального назначения, разделённый на ячейки. Каждая отвечала за что-то своё. Поднимающиеся митинги и бунты данный отряд уничтожал в корне безжалостно и жестоко, и люди перестали протестовать. Может, действительно, унялись. А может, создавались тайные организации, кто их знает. Когда я начала хоть что-то понимать в этом мире, все было так, будто жизнь во время подобного частичного карантина всегда была такой, никогда не менялась. Естественно, человек ко всему привыкает. Я другой жизни не знала, мне не к чему было адаптироваться. Слов про данный вирус было столько, что голова могла ходуном ходить, но понять, где правда, а где ложь – практически невозможно. Очень много информации было изъято правительством, по их словам, с целями не вводить в заблуждение. Сеть интернета была раздроблена, в некоторых местах – отдельно на города. Где не хватало средств у мэров на подобную «роскошь» – на квадраты, что подразумевало под собой объединение нескольких городов. Мы могли переписываться, заводить онлайн знакомства, искать нужную информацию, но всё ограничивалось определённым количеством человек. У нас – именно таким квадратом на четыре города, похожих на наш. Что было за ними – тайна, покрытая семью замками и мраком в придачу. Иногда я слышала разговоры людей, которые во время начала этой страшной пандемии уже были относительно взрослыми, о том, что в то время люди о «дроблении» Интернета и подумать не могли, и, даже, сто процентов понятия не имели, как сделать подобное. Я в такие моменты понимала, что, по сути, человек способен на всё, если его прижать к стенке. Что было известно про вирус, так только симптомы: первые дня четыре будет очень сильная хандра и температура, невероятно высокая температура. К концу недели будет стабильное кровотечение, при этом побочных симптомов, типа кашля и насморка нет. Во время второй недели начинаются жуткие кошмары, в дальнейшем переходящие в галлюцинации. Человек постепенно сходит с ума. На последней, третьей стадии, он погибает. Так нам говорят. При этом всём внешние факторы, кроме бледности кожи и красных, от недосыпа, глаз отсутствуют, так что понять, болен человек или нет, можно лишь с помощью медицинских тестов, которые проводят только в больницах. Помимо этого, есть определённые приборы, позволяющие определить здесь и сейчас возможное заражение в человеке. Они есть только у Отряда. И их создание подтвердило мою теорию о том, что человек может всё, если очень надо. При возможном подозрении они имеют право подойти к тебе и потребовать диагностику немедленно. Если прибор утверждает, что вирус может быть – тебя увозят в больницу. О чёткости и достоверности работы прибора ничего не известно, может ли он допускать ошибки или нет. Однажды так увезли одного из учителей, прямо у меня на глазах. Он кричал, что это какая-то ошибка, что он полностью здоров и я так пристально за этим наблюдала, что последовала за отрядом. Они увели его в свою огромную бронированную машину, и мне показалось, что в ней же его и вырубили, потому что крики и возня резко утихли. К сожалению, больше я этого учителя не видела. Так же известно, что вирус передаётся через кровь. А быстро распространился он потому, что первыми носителями его были дикие животные, в основном собаки. В дальнейшем, правда, перешло и на котов, и даже птиц. Вторыми носителями его стали домашние животные – все, без исключения. Все становились бешенными, все кусали собственных хозяев и посторонних. Так же это было замечено и у заражённых людей на второй стадии – один из видов галлюцинации это сильный страх, переходящий в жуткую агрессию и обычно сопровождающуюся нападением таких людей с использованием рук, ногтей, и собственных зубов. Вроде как люди становятся, словно бешенные звери. Поэтому домашние животные запрещены. Боюсь думать, что с ними могли сделать, скорее всего истребили всех. Вторая обязанность Отряда при патрулировании – защищать от диких зверей население. Их давно уже не видели – этих диких зверей. Скорее всего, близлежащие окрестности были «зачищены». По этой же причине переезд из одного города в другой был разрешён лишь по особой надобности, и в основном, только самим членам Отряда и известным шишкам – ведь по пути могут напасть одичавшие животные или, что гораздо хуже, успевшие сбежать из населённых пунктов заражённые. Говорят, что лечение, в смысле, вакцина, существует, и она доступна каждому, но на деле понять, так ли это или нет пока не удалось – подобная информация отсутствует. Потому что у нас не было зарегистрировано случаев заболевания, как минимум, при моей осознанной жизни. Быть может, эта информация тоже тщательно скрывается. Говорят, что с появлением этого вируса, истребившего огромное количество людей, как саранча поле с пшеницей, мир стал жесток. По-настоящему жесток, беспощаден и не прощал ошибки. И это была сущая правда. Смертность была невероятно огромной, и дело уже было не в болезни, а в том, как ограничился мир, как урезался бюджет. Множество профессий кануло в бездну с карантинным режимом. Люди умирали от голода, от несчастья, а рождаемость была столь ничтожна, что можно было предположить, будто ещё лет сто, и человечество перестанет существовать такими темпами. Ко всему прочему увеличилось количество грабежей, налётов, убийств, будто без того проблем не хватает. Естественно, это от того, что люди стали жёстче, агрессивнее друг к другу, люди озлобились даже к собственным близким. О словах про сочувствие, милосердие и сострадание можно было забыть навсегда. Вирус изменил всё. Что до меня, то я выросла в приюте. Мои родители погибли от вируса, и по приюту ходили слухи, что мама была больна, когда меня рожала. Однако я оказалась совершенно здорова, ни о каком вирусе не было и речи. Так мне говорили. Там же мне дали имя и фамилию, как домашнему любимцу – Китнисс Эванс. Краткое Китти придумала я сама себе, потому что казалось, будто моя жизнь уже прописана другими людьми, и мне хотелось внести собственную лепту. Я выросла с мыслями, что родилась неправильно. Не в том месте, не тем человеком, не в той жизни. Всё вокруг казалось мне не таким с самых малых лет. Из-за этого я была очень потерянной, и осталась такой до сих пор. Я не знала, чего я хочу. Порой мне казалось, что я просто застряла в себе. Именно так мы и познакомились с Мией – одна беда свела нас вместе. Наши души так чутко понимали друг друга, без слов, потому что мы были очень похожи в своих минусах. Фактически, мы были изгоями. Только Мию в какой-то момент это всё перестало напрягать. В какой-то резкий, в тот, когда она нашла себе компанию, где её приняли со всеми потрохами. В ней же она нашла и своего парня. Меня же каждое новое утро сдавливало в тисках, не давая дышать. Во мне всё кружилось и вертелось, застревая между рёбрами и всё время создавалось впечатление, что вот, вот сейчас. Сейчас я сорвусь, я сойду с ума. Но ничего не происходило, и я не понимала, хорошо это или плохо. И потом всё снова повторялось по кругу. Я очень сильно хотела убежать, но куда, если границы перекрыты. Да и поговорка «от себя не сбежать» в моём случае обретала огромный смысл. Мия проводила меня практически до моей комнаты. Если быть точнее – нашей комнаты. От учебного заведения до города час езды. Её родители, жили именно в городе, но ей иногда было очень лень туда ездить. Поэтому при регистрации мы поселились вместе, но Мия ночевала здесь редко. Так что, фактически, я жила тут сама. Были и свои плюсы – она часто привозила мне огромное количество еды, потому что знала, что я люблю много и вкусно кушать, но чаще всего тогда, когда столовые не работают. Да, их было несколько. Две маленькие, и одна большая, если быть точнее. Некоторое время мы обсуждали прошедший день, в частности, наших сокурсников, с которыми мы так и не смогли сдружиться. Затем ужаснулись от того, сколько на завтрашний день нужно сделать заданий, и моментально принялись их выполнять, попутно обкидывая друг друга всяким мусором и заумными фразами. Мы не были отличницами и не были помешанными на учебе, просто пришли к выводу, что претензий от однокурсников вполне достаточно, и примешивать к этой куче ещё и недовольство преподавателей не было никакого желания. Такие мы были, немного с кукушкой в голове для некоторых. Быстро стемнело и Мия спешно ретировалась из комнаты, не забыв напомнить про завтрашний вечер. На моё удивление, куда она направляется, она только улыбнулась и исчезла, оставив меня с кучей недоумения и дрожащими от недовольства ресницами. И вот вновь, едва я осталась одна, неприятные мысли завертелись цветным вихрем в моей бестолковой голове. Увы, отогнать их, как мух, не получалось. Вместе с ними, почему то, на ум пришли картинки из сна: туман, тяжесть и жгучий страх. Сама того не понимая, я вновь уснула. И снова оказалась в том же самом месте. На этот раз всё было несколько иначе. Теперь уже я стояла, и мои конечности ничто не сковывало и не отягощало. Туман был всё такой же плотный, кружащийся, если приглядеться, завитками, как дым. Однако, не разгоняемый от взмахов руками – он просто обволакивал собой. Я вновь слышала шепотки, уже менее громкие, и будто в отдалении. Изредка разбирала слова, но не понимала сути. Был слышен даже смех, что ввело меня в ступор, потому что он был слишком похож на смех Мии. Точно сознание играет со мной глупые шутки. Я огляделась, но ничего не увидела, кроме тумана. Тогда я сделала шаг. За ним второй. А потом третий. Спустя секунды я уже уверенно шла. Куда? Сама не знаю, просто двигалась инстинктивно – ноги сами несли меня. Однако внешний мир совершенно не менялся – всё было таким же серым. Попытки пойти на звук тоже ничего не дали – шёпот доносился отовсюду в равной степени одинаково. В какой-то момент я остановилась, потому что в голову пришла мысль, что я просто хочу проснуться. Странная мысль, которая обычно никого не посещает во сне. Но и как это сделать я тоже не знала. Предположив, что можно просто очень активно дёргаться, чтобы в реальной жизни моё тело, например, упало на пол, я принялась бегать и прыгать. Однако, спустя время я поняла, что это не работает. Ещё и я к тому же жутко устала. Разве во сне устают? Следующей мыслью, пришедшей в голову, стала попытка сделать больно. Я помнила, что во сне я чувствовала боль, только если в реальности что-то болело, но может, можно было сделать наоборот? Тогда я ущипнула себя. Боль была настоящая, но ничего не происходило. Я ущипнула сильнее, потом подняла правую руку и укусила запястье. Ничего не изменилось. Я укусила сильнее, так, что остались следы на коже и, даже, пошла кровь, было очень больно это делать. Но мир вокруг не хотел меняться на настоящий. Только после этого осознания стало страшно. Немного, но стало. Именно в этот момент туман снова сгустился – теперь гораздо ближе. Передо мной вновь появились очертания глаз, звериных, крупных, немного раскосых. Они пошли рябью и снова стали мерцать, заставляя завороженно смотреть на них, не двигаясь. С ними что-то было не так. Приглядевшись, я увидела, что: из уголков глаз были прочерчены следы вниз, будто бы от слёз, золотистого яркого цвета. Однако куда вниз видно не было, только глаза и дорожки, светящиеся в полутьме. Я судорожно сглотнула. Глядя на эти глаза, я вновь ощутила жуткий, ни с чем не сравнимый страх, сердце отчаянно забилось, готовое сломать мне рёбра и, выпрыгнув из груди, мчаться как можно дальше отсюда. И я бы поступила точно так же, но я не могла пошевелиться – ужас сковала моё тело. В тот момент, когда я это поняла, глаза начали приближаться, покачиваясь, а среди шёпота ясно и четко был слышен цокот. Когтей или каблуков я, почему то, не могла разобрать. Гул крови в ушах начал нарастать, и затем сердце будто бы оборвалось, когда я услышала голос: – Эванс… Я рядом, Эванс… Тебе не уйти… Губы открылись сами по себе, потому что я хотела, очень хотела закричать, но я не могла, как и в прошлый раз. Будто кто-то схватил моё горло цепками пальцами и сжал, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. – Тебе не уйти, – вновь прозвучал голос совсем рядом. Кажется, протяни руку, и он коснётся тебя. Я зажмурилась, так сильно, что перед глазами начали мелькать чёрные точки, а единственной мыслью в голове было одно: я должна проснуться, я должна проснуться! И я проснулась. Но я не могла пошевелиться, лишь глаза смогла открыть. Я была, будто бы, парализована. Я знала, что такое бывает, когда мозг просыпается раньше тела, однако у меня это был первый случай за все девятнадцать лет жизни, и это было очень страшно. Сердце истошно билось о рёбра, и я просто не могла поверить, что сон может быть настолько реальным. Когда я наконец-то смогла пошевелиться, я поняла несколько вещей. Первая, и самая явная – я проснулась посреди ночи. Может, даже ближе к утру. Будто то время, что я провела во сне, я столько же времени и спала. Второй вещью оказалось то, что я очнулась на полу, хотя засыпала в кровати. Значит, я, всё же, упала во время сна, но почему я не проснулась – это было загадкой. Ведь, на самом то деле, у меня всегда был очень чуткий сон, на малейшие звуки, будто я всегда, в любой момент, была готова проснуться. С каждой секундой меня всё только напрягало. Третью вещь я увидела, когда уже встала и раскрыла шторы, убедившись, что время ближе, всё-таки, к утру. Моя рука, та, которую я укусила во сне, кровоточила. И на запястье были те самые следы от моих зубов. Ноги подкосились, и я упала на кровать, с недоумением разглядывая проблему. Что. Со мной. Происходит?! * в трилогии Сумерки вампиры умели менять собственный цвет глаз.