Целая ночь впереди

      Ацуму хотелось биться головой о стену. Ха, ещё бы. Он ведь любит собственного брата. И лучше бы эти слова были тем, чем должны быть. Но, кроме шума в ушах и лишних синяков на лбу, Ацуму знал, он ничего не получит. И близко не родственные, ненормальные чувства никуда не исчезнут, образ брата ничуть не сотрётся из памяти, а боль лишь отрезвит сознание, прояснит размытые слезами черты своего, но в то же время такого чужого лица. От самого себя затошнит только сильнее. Хотя, казалось бы — куда уж больше. Едва ли осознав свои чувства, вразумительного определения к которым подобрать Ацуму решительно не мог (даже ненормальные — звучало слишком невинно для того, кто самозабвенно дрочит на светлый образ своего брата в душе и, нередко, собственной кровати), Ацуму решил честно признаться самому себе в нескольких вещах: Во-первых, что игнорировать периодические наплывы нежных и не очень чувств — дерьмовая идея. Если попытаться найти этому сколько-нибудь логическое и зрелое оправдание: бурлящие не у одного него в этом возрасте гормоны и перемежающиеся с их всплесками кратковременные расставания с собственной крышей и здравым смыслом на пару. Если не пытаться: просто знал, что у него не хватит выдержки одергивать себя раз от раза — с его и без того не отличающимся устойчивостью нравом так и до нервного тика недалеко. Во-вторых, что как бы он чего бы там ни было не хотел, на сопливые признания и нытье в чужие рубашки накладывалось жесточайшее табу: не хватало ему, помимо собственных самокопаний, чужих советов и жалости, а уж тем более злых языков — равно как и раскрытия своего позора его пепельноволосой причине. Ему уже на десять жизней вперёд хватило сокрушительного желания провалиться сквозь землю от простого осознания своего нездорового влечения, очередной порции личных откровений он уже не переживёт. И в-третьих, что дверь в собственную комнату у него всегда должна быть закрыта на замок, вне зависимости от времени суток и рода занятий засевшего в ней Ацуму: потому что зависнуть — в лучшем случае, только зависнуть — на ровном месте он мог в любой момент, переваривая очередную непонятно откуда вообще взявшуюся эротическую фантазию с непосредственным участием Осаму, и чрезмерно абстрагироваться от внешнего мира, чтобы успеть вовремя среагировать на планомерно приближающийся звук чужих шагов к его обители. Так вот и жил, вполне себе удачно, на протяжении почти года, и был абсолютно уверен, что заслуживает похвалы — хотя бы за невероятную выдержку, успевшую за всё это время не раз и не два удивить даже его самого. И прожил бы всю оставшуюся жизнь (или до того момента, пока весь этот страшный сон не прекратился), если бы не его халатность, будь она проклята. Но, на деле, проклятым оказался именно он. Хотя, всё же, не один.

* * *

Насколько бы абсурдно не звучало, последним оплотом здравомыслия для Ацуму был сам Осаму. Хотя бы потому что понятия «звукоизоляция» ни безымянные строители их дома, ни позже купившие его родители, по-видимому, не знали, а их комнаты разделяли лишь смехотворные десять сантиметров гипсокартона, ничуть не спасавшие от мельчайших подробностей нафиг не упавшей личной жизни своего соседа, вплоть до скрипа кровати и шума работающего кондиционера. О маломальской конфиденциальности в таких условиях можно забыть без задней мысли. Ацуму и забывал. Равно как и о дрочке средь бела дня, как бы ни хотелось — приходилось откладывать до глубокой ночи или очередного похода в душ, но в тот день ему не помог даже он. Второй раз за полчаса отправляться купаться выглядело по меньшей мере странно даже для такого чистюли, как он (в голове то и дело мелькала мысль, что Оми-кун бы им гордился), потому единственным вариантом оставалась глубокая ночь — до полной уверенности, что Осаму спит без задних ног, что, впрочем, ему было свойственно. И ведь всё было бы нормально, даже если бы по каким-то невероятным причинам этот заядлый соня проснулся: Ацуму наверняка бы узнал, так ведь мало того, что это действительно произошло, и, ладно, Ацуму, дыши глубже, ты не услышал, как скрипит за стеной чужая кровать, он ещё и дверь на замок закрыть забыл! Боже, за что ему такая дырявая память? Ни отнять, ни прибавить, конечно, Осаму проснулся именно потому, что сквозь сон вспомнил, что посеял где-то свои тапки с лисами, и, естественно, где ж ещё им быть, если не в комнате брата, в которой он не был уже без малого две недели. Логике и природному чутью Осаму Мии можно было разве что похлопать. Хорошо, ладно, пропажа тапок вообще заботила нормальных людей исключительно в два часа ночи, но чужие задушенные стоны и шумное дыхание за стенкой, то есть, не колышат вообще никак? Типо, перед вселенской проблемой отсутствия возможности комфортного перемещения по дому чужое личное пространство автоматически теряет любое значение? Слушайте, это Ацуму такой старомодный, или тут действительно что-то не сходится? В любом случае, для Ацуму всё выглядело именно так, когда он обнаружил нагло впершегося в его комнату Осаму у себя на кровати, на себе. Стоп, погодите, что?! В его кровати? На себе?! Это он на нём тапки ищет или что? Но все мысли выбило из головы вместе с обжигающим ощущением чужих губ на своих, так, словно ему дали поддых.

* * *

Разумеется, причиной столь неожиданного даже для себя самого пробуждения Осаму были никакие не тапки, не близко даже. Вслух о таких вещах приличные люди не говорят, но если б об этой причине узнал Ацуму, он был бы в ауте. Потому что это был сон. Сон с Ацуму в главной роли, контекст додумать нетрудно. Не зря же говорят, что у близнецов есть какая-то особая ментальная связь, но если даже без неё — мыслили они совершенно одинаково. Осаму сглотнул. В горле было безнадёжно сухо, а хотя бы до раковины плестись нужно через весь этаж, не то, что до кухни на первом этаже. Который это уже раз за последние несколько недель? Второй? Пятый? Десятый? Да какая разница, когда коротило его после такого резко и наверняка — не отпускало чуть ли не весь следующий день, который Осаму дышал буквально на ладан, чтобы позорно не спалиться перед собственным братом — стояк не сходил ни под каким предлогом или обстоятельством, издевательски оттопыривая ширинку брюк и приправляя изрядной порцией боли и дискомфорта при любом движении. Боже, за какие грехи ему это всё? Картинка перед глазами с каждой новой попыткой придать ей хоть немного осмысленный вид рассыпалась, текла как песок сквозь пальцы, а органы чувств и вовсе отказывались адекватно воспринимать окружающий мир, настойчиво возвращая к фантомным прикосновениям Ацуму во сне. Осаму с силой потер глаза, однако, тут же признавая, что просто закрыть их было максимально отстойной идеей: образ пошло стонущего под ним брата с широко разведенными — специально для него — ногами отпечатался в памяти слишком живо — так, что Осаму не сразу смог понять, что стонал Ацуму не в его фантазии, а очень даже наяву, за стенкой, и, постойте… Он услышал своё имя?.. Мозг напрочь отказывался анализировать полученную информацию, выдавая лишь одну за другой ошибки и сбои в нервной системе, потому что контролировать самого себя с каждым новым приглушённым стоном за стеной становилось всё сложнее. А на очередном шумном выдохе и почти неслышном «Саму» сквозь задушенный стон крыша свалила окончательно, не забыв помахать на прощание ручкой: сейчас уже точно, далеко и надолго. Вылетел из собственной комнаты Осаму, как ошпаренный. Боже, какие тапки с лисами, у него таких не было и в помине — просто ничего вразумительнее на роль оправдания собственных полоумных действий за те короткие пять секунд, что он шагал к комнате брата, Осаму придумать просто-напросто не успел. И не был уверен, что успел бы, будь даже в тот момент его голова менее забита непотребными мыслями. Осаму не имел ни малейшего понятия, каким таким непостижимым образом допотопная дверь не проскрипела на все лады и ближайшие кварталы, оповещая вперёд него самого о наглом вторжении в чужое личное пространство, но открывашаяся перед ним картина, безусловно, стоила всех пережитых им мучений и превосходила все его фантазии в десятки, если не сотни, раз. Ацуму лежал на кровати, полностью голый, с разведенными в стороны коленями — твою мать, намного больше, чем Осаму мог себе представить, — и ласкал себя, загнанно дыша и откровенно трахая себя рукой: назвать это как-то по-другому язык просто-напросто не поворачивался, потому что спереди он себя почти не трогал, и без того уже доведенный до предела пальцами, которых, божеблять, в нём было уже четыре. Ацуму откинулся на подушки и, зажмурившись, крупно дрожал, душа в себе стоны и то и дело зовя Осаму по имени. А тот уже не знал, каким богам молиться за то, что остался незамеченным. Осаму чувствовал себя преступником, которого нашли на месте преступления, хотя как раз сейчас всё было с точностью да наоборот. Но его воспаленное сознание это мало заботило. Осознание происходящего не просто ударило поддых, оно сложило его пополам, не оставляя и шанса себя проигнорировать: у Осаму горели не то что плечи, а даже шея со стороны спины, если не она сама, хотя оценить масштаб катастрофы ему сейчас представлялось невозможным. Потому что он уже не видел ничего перед собой, кроме Ацуму. Он хотел, хотел, хотел до искр перед глазами. Оттрахать по потери сознания, выбить дух целиком и полностью из этого похотливого тела, сломать, уничтожить. И не отпускать от себя никогда. И не стал себе в этом отказывать — тем более когда его так любезно приглашали. Шумно сглотнул, поправил резинку домашних штанов, чтобы хоть как-нибудь облегчить своё плачевное состояние, оторвал, наконец, абсолютно невменяемый взгляд от чужих идеальных пальцев и в считанные секунды оказался напротив брата, забираясь на кровать и нависая над ним сверху, и окончательно пропал, стоило ему припасть к чужим губам в глубоком, несдержанном поцелуе. Ацуму била крупная дрожь, но у него самого руки и ноги сводило не хуже, а возбуждение уже не просто накатывало волнами — оно полыхало внутри багряным заревом, так, что яркие вспышки мелькали на внутренней стороне век. Пульс трепыхался в подушечках пальцев, а сознание плавилось, опасно близкое к температуре кипения. Осаму прошёл точку невозврата, когда Ацуму вскинуло в его руках, стоило ему распахнуть в изумлении глаза, но слишком поздно, потому что ощущение, кроме своих, чужих пальцев в себе швырнуло за край и не спешило отпускать, окончательно лишая способности здраво мыслить. А ещё потому что взгляд у Осаму был абсолютно невменяемый, заполненный безумным влечением до краёв, а его обладатель ни на секунду не раскаивался в нём. Как будто бы у него было время, чтобы задумываться над такими бесполезными вещами, как чужое и общепринятое мнение. Он услышал, как Ацуму захлебнулся его именем в очередной раз, стоило ему отстраниться, чтобы перевести дыхание, и снова поймал его губы своими, вылизывая нёбо, повёл по кромке зубов и с силой надавил на корень чужого языка — Ацуму выгнуло дугой, где-то внутри умер задушенный стон, не найдя выхода наружу, и Осаму снова отстранился, но только лишь за тем, чтобы напомнить:  — Родителей нет. Ацуму нашёл в себе силы усмехнуться и зажать рот рукой — ему назло, и Осаму всё же не выдержал, ведясь на откровенную провокацию: зарычал, оторвал чужую руку ото рта и, упреждающе сжав в тисках запястье, крепко зафиксировал над головой — ты сам напросился, Цуму. Да, Осаму повёлся на это — но просто Ацуму не знал, на что подписывается. Хотя, подумал Осаму, ему будет в самый раз. В очередной раз с трудом оторвавшись от чужих губ, он заставил себя начать спускаться поцелуями ниже, клеймя каждый сантиметр чувствительной кожи на шее новыми засосами, укусами и метками, но теперь уже Ацуму не выдержал, чтобы не притянуть его к себе за волосы, снова вовлекая в поцелуй. И, только лишь взглянув в чужие приоткрытые глаза, Осаму почувствовал, как сердце пропустило удар: Ацуму смотрел на него до одури нежно, так отчаянно влюблённо, что у него в глазах всё разом потемнело и подёрнулось пеленой. Изо рта моментально исчезла вся влага, и лучше бы ему не думать, куда она может уйти. А Ацуму льнул к нему всё больше, пропускал непослушные вихры сквозь пальцы, исступленно шептал его имя раз за разом, стоило им оторваться друг от друга, — всего на полсекунды, — чтобы вдохнуть. Только бы убедиться в том, что это он, Осаму, что он здесь, что это не иллюзия и не очередная фантазия, что он никуда не уйдёт. Что ему не нужно больше плакать. А Ацуму рыдал. Загнанно дышал, смотрел так испуганно, что в груди всё затягивалось в узел и опрокидывалось куда-то вниз, и слёзы без остановки текли из его глаз. Осаму стирал их тыльной стороной ладони, слизывал, расцеловывал каждый сантиметр такого любимого лица и хотел прошептать слова утешения, но так и не смог подобрать нужных.  — Только не останавливайся, — и Осаму не нужно было повторять дважды, чтобы наклониться под правильным углом и только и успеть шепнуть на выдохе, прежде чем резко войти на всю длину:  — А зря. И назад дороги уже нет. Мосты сожжены, и отказаться от своих слов так же, как Осаму — от решений, Ацуму не сможет. Он внутри очень скользкий от смазки и горячий — член входит легко, и Осаму таки рвёт крышу. Он срывается почти сразу, за гулом крови в ушах так и не услышав глухое:  — О… Саму… Сто- — через слово хватая ртом воздух. — Боль… шой… Ацуму выгнуло в немом крике до хруста позвонков, но почти сразу разбросало по кровати в волнами накатывающем наслаждении, так быстро, что Осаму едва ли успел запомнить его выражение лица в тот момент. Но ничего. У них впереди ещё целая ночь. И Ацуму ничего не сможет сказать ему против. Хотя бы потому что Осаму собирался вытрахать из него всякую способность говорить уже сейчас. Соображать — тоже. Потому что, что до него… Был ли это его первый раз? Да. Страшно ли ему было? Ацуму не успевал об этом думать, когда его нещадно втрахивали в матрас. Не то что не успевал — просто не мог, сведённый с ума бешенным темпом. Дрожащий, цепляющийся на чужие плечи, но не имеющий сил, чтобы сжать пальцы, оставляя полосы на коже. Ацуму откинулся назад, запрокидывая голову и приглушённо выстанывая имя брата, боясь своего голоса, боясь не выдержать и сорваться на крик, потому что Осаму не останавливался, чтобы он мог привыкнуть, ни на секунду, размеренно, с оттяжкой вытрахивая из него всякую способность соображать.  — Родителей нет, — почти рык, и Ацуму от этого голоса вставило почище прошлого раза. Хриплый, осевший на два тона, который уже не требовал — приказывал.  — Н-но… Озлобленное рычание и резкая боль в районе ключиц — Ацуму застонал в голос, чувствуя, что уже на краю. Осаму сорвался за ним следом, но всё равно не остановился, переворачивая его на живот — тщетно, потому что на локти подняться Ацуму так и не смог, а колени разъехались в стороны с самого начала.  — Саму, подо- Не-ет, Цуму, так не пойдёт. «Только не останавливайся» — чьи это слова? В таких вещах Осаму воспринимал всё, иногда, слишком буквально, но ещё ни разу об этом не пожалел: как не жалеет и сейчас, смотря на обессилевшего брата перед ним, такого открытого, беспомощного, только его. Ещё, ещё, ещё. Больше, больше, больше. Осаму нужно всё, до последней капли, до последнего вздоха. И Ацуму вело от его прикосновений, плавило и подкидывало: он отдавал Осаму всё, что мог, и не жалел для него ничего. Он видел звёзды перед глазами, терялся, стонал в его руках и сходил с ума. И когда они уже вновь повалились на кровать, рядом друг с другом, Осаму вдруг встрепенулся.  — У нас утром тренировка.  — К черту её, — ответ послышался почти сразу, тихий, потому что голоса уже не было.  — Согласен. И притянул к себе протестующего брата. Снова. Потому что у них впереди ещё целая ночь.