Трикстер

      22 декабря, 1995 год       Они с Пэнси уже несколько минут пялятся друг на друга в кромешной темноте. Лежат на кровати под наглухо задернутым пологом — без одежды. Вообще, о том, что Пэнси еще здесь, а не сбежала в панике, стоило ему снять трусы, Драко напоминают только ее редкие вздохи и неловкое копошение.       — Это и есть твой «предрождественский» подарок? — иронизирует он, когда волнение начинает давить в районе груди.       Пэнси нервно сглатывает, затем издает тихий смешок — и ему это внезапно нравится. Стеснение. Неуверенность. Возможно, даже страх. Ему почему-то нравится вызывать у нее эти эмоции.       Очевидно, что она никогда раньше не делала ничего подобного.       Как и он.       Пэнси — оно и в темноте понятно, — смотрит четко ему в глаза. Будто там, «внизу», находится как минимум Василиск, один взгляд на которого моментально обратит ее в камень.       — Это всего лишь член, Паркинсон. Можешь посмотреть, — он нервно фыркает.       И ждет — блин — почему-то очень живо рисует дальнейшее, словно проходится яркой краской по напряженно-белому шуму в голове.       Ну же. Взгляни. Засмущайся.       И чтоб щеки пошли красными пятнами. Плевать, что не увижу — почувствую.       — Тут… Тут темно, Драко…       Это глупое бормотание — смешное, жалкое противодействие — сбивает настрой не хуже мяуканья миссис Норрис.       — Тебе Люмосом посветить?       Резче, чем стоит обращаться с девчонкой, которая лежит перед тобой полностью голая и явно — хочется надеяться, что явно, — собирается предложить тебе нечто приятное.       — Ну же, Пэнс. Мы не кусаемся.       В ответ ее рука слегка дергается вниз и даже почти задевает головку, но в последний момент тормозит.       Черт — это смешно. Нет, ну серьезно, Пэнси — я-утру-нос-любому — Паркинсон решается на то, чтобы наконец просто ему подрочить, так долго, будто от нескольких движений рукой по члену зависит вся ее дальнейшая жизнь.       И Драко явно не нравится такое сопротивление: слепое и запуганное, как собака, которая сходит с ума, слыша раскаты грома, и просто забивается глубже в поисках «безопасности». Это совершенно не похоже на Пэнси. Ей не идет, даже если она делает это искренне.       Другое дело — он догадывается как-то интуитивно, — если бы она хоть попыталась сделать то, что сама же задумала. Да, это будоражило бы: неловкие движения изучающих пальцев, боязливо водящих по коже. Сначала внизу живота, потом…       Или нет — даже не так. Можно по-другому — кажется, вообще идеально.       Просто заставить ее смотреть только вниз. Туда, куда она так боится.       Он может даже сделать все сам — быстро и хорошо, — только бы наблюдать за тем, как у нее сбивается дыхание от одного взгляда на его член.       Картинка вспыхивает в голове внезапно, и Драко аж потряхивает от желания. Да. Да. Странно — так внезапно хочется именно этого. И рука уже…       Но ладонь Пэнси вдруг ложится на головку — нежно-приятно-давяще, выпуская из него все мысли, как воздух из шарика, — и скользит ниже. Ох… черт… Задевает уздечку.       Секундная вспышка удовольствия вынуждает его закусить изнутри губы.       Но Пэнси — блин — доходит рукой до самого основания, и то самое ощущение пропадает так же быстро, как и появилось.       — Так… Драко?       Пэнси неуверенно сжимает его член и снова медленно проводит ладонью по всей длине. Он уже собирается сказать: «Выше», когда она — возможно, случайно — надавливает пальцем на головку, и — черт. Он зажмуривается крепче и выдыхает:       — Да. Сделай так еще раз.       Но теперь она давит слишком сильно — Драко морщится.       — Легче, — сквозь зубы.       — Да… я сейчас… прости.       Ладонь едва касается — скользит вниз к паху.       — Тебе… нравится?       — Да, но… — он накрывает ее пальцы своими и наконец поднимает выше — делает несколько мелких и частых движений, показывая, как надо. — Не опускайся так. Здесь, и сожми руку си…       — Так?       — Д-да, — на выдохе.       Потому что послушалась. Потому что глаза невольно закрылись, а зубы сжались. Сами.       — Прости, я просто… Немного нервничаю. Я никогда раньше…       — Я вижу, — с иронией. Так, будто сам уже тысячу раз оставался наедине с полуголой девчонкой.       Драко чертов лжец, но ему плевать.       Пэнси сжимает его сильнее, — до глухого полустона — и он придвигается ближе к ней. Прочерчивает языком влажную дорожку по пухлой нижней губе и проникает внутрь раскрытого рта, наощупь — в полной темноте — находит рукой небольшую торчащую грудь.       Сминает ее, углубляя поцелуй.       Движения ладони Пэнси по члену становятся уверенней и быстрее, а стон, который она вдруг издает прямо ему в рот, — неожиданно громким.       «Наверное, подсмотрела где-то» — отстраненная мысль. Такая неправильная сейчас. Совсем не к месту.       И нет — ему хорошо, ему очень хорошо, и внутри все аж… аж стягивает на фиг от удовольствия, но как-то…       Мало, что ли?       Этого всего как-то мало. Как-то слишком гладко и правильно, будто он летит на метле, касаясь травы носками ботинок.       Вроде как в воздухе, но не отрывается от земли. Безопасно.       Вот если бы Пэнси смущалась так, как ему хотелось в самом начале…       Слегка отстраняясь, но продолжая поглаживать пальцами ее напряженный сосок, Драко тут же — у ее губ — шепчет на выдохе:       — Смотри вниз.       И Пэнси слушается, но разочарование дает ему внезапную болезненную затрещину: она делает это быстро, без сопротивления, даже… с готовностью?       Нет. Он определенно хотел не этого.       Хотел замершего вздоха и покорно опущенной головы, когда пальцы — выдавая Пэнси с потрохами, — неуверенно бы касались его.       Хотел, чтобы стеснение обжигало ее, чтобы аж перекручивало внутренности.       — Он… большой, — шепчет Пэнси.       — Знаю.       Можно подумать, она действительно видит это в темноте. И нет, он ни секунды не сомневался в себе, просто Пэнси…       Она так старается сделать все правильно.       Она даже дрочит ему теперь идеально правильно — быстро и сильно сжимая, не хуже, чем он сам это делает, — так, что Драко всерьез задается вопросом о том, были ли ее прежние сомнения и ошибки в движениях настоящими.       Вряд ли это то, о чем любой парень его возраста стал бы думать в такой момент.       Но ему, блин, хорошо и тошно одновременно. Хорошо, потому что удовольствие сверкает под зажмуренными веками и спускается к паху, заставляя пальцы, ласкающие грудь Пэнси, подрагивать. Тошно, потому что всего этого и мелких поцелуев, которые Пэнси оставляет у него на челюсти, недостаточно, чтобы заставить его кончить.       Потому что ей тоже нравится — нравится без примеси стыда. Без тени смущения. Без…       — Ты соврала мне.       Пэнси вопросительно мычит, крепче прикладываясь губами к его шее, будто собирается оставить там вмятину.       — Так быстро учишься… Много раз дрочила Нотту, прежде чем прийти ко мне?       В ответ она прикусывает его в районе ключиц и пошло ведет по коже языком. Будто эти слова только подогрели ее желание.       Черт возьми. Ему нужно кое-что проверить. Иррационально, но вдруг так нужно.       Отпускает ее грудь и поднимается выше: нежная шея идеально спокойна, разве что немного учащен пульс. Водя пальцами по коже, он не чувствует этого…       Мелкого униженного дрожания жилки, которое обычно замечает у нее, стоит только бросить ей пару колких фраз.       Нет. Твою мать…       Не снова.       В сознание врывается девчонка с раздражающе широко распахнутыми глазами. Ее рот завороженно приоткрыт, а дыхание сбилось. Взгляд пожирает его обнаженную спину с недопустимой жадностью. Провожает каждую каплю воды.       Пальцы на ногах поджимаются от удовольствия, а яйца гудят в ожидании разрядки.       Он дрожит.       Драко будто опять видит ее силуэт через слегка запотевшее окно в отражении и ловит себя на мысли о том, проникли ли ее пальчики под мокрую ткань белья.       Закусила ли она губу? Закатились ли у нее глаза?       Почему она сбежала и не дала ему узнать это наверняка?       Маленькая сука.       У него вырывается громкий надсадный стон — дикого, сносящегося крышу кайфа и отчаяния одновременно, — и Пэнси видимо принимает его на свой счет: сжимает член сильнее, двигает рукой активней.       Это должно его разбудить, напомнить, с кем он. Но ни черта подобного. Ни черта. Драко пытается вынырнуть, выплыть, но он будто провалился под лед и только разбивает голову о твердую корку, захлебываясь в своих больных фантазиях.       Там, внутри, она толкает дверь Ванной старост, открывая ту шире. Открывая ему обзор. Там ее щеки горят алым, будто кто-то измазал их краской. Там ее тонкое запястье скрылось под юбкой, а торчащие коленки дрожат и сталкиваются друг с другом при каждом ее движении.       Там она запрокидывает голову и протяжно шепчет имя, которое никогда не должна шептать.       Его имя.       Мышцы живота скручивает тугим узлом, все его тело прошибает сладкий охренительно сильный импульс, и рот беззвучно распахивается.       Да. Черт возьми. Бля-я-ять… Да. Грейнджер.       Чертова Грейнджер… Я ненавижу тебя.       Я так хочу испачкать твои грязные руки.       Хочу видеть, как ты оближешь пальцы.       Да… Черт… Грейнджер…       — Подашь палочку?       Не ее голос и ощущение пустоты там, где ее рука только что сжимала его, раскололи сознание пополам.       — Что?       Драко медленно разомкнул тяжелые расслабленные веки и поблагодарил Салазара за то, что вокруг сгустилась темнота и все, что он видел, — очертания фигуры. Поблагодарил за то, что Пэнси не могла увидеть его лицо. Не могла увидеть разочарование, наверняка выписанное у него во взгляде буквами, размером с весь этот долбанный замок.       Разочарование не в том, что перед ним лежала Пэнси. Разочарование в том, что он кончил, думая, что перед ним не она.       Он впервые кончил с девушкой, представляя, как чертова грязнокровка Грейнджер доводит себя до исступления, подглядывая за ним.       Он был противен себе до тошноты, и блаженная пустота в теле только все усугубляла.       — Подашь палочку? Мне нужно… очистить руки, — Пэнси посмеивалась, будто это забавная мелочь.       Вся ее ладонь была испачкана спермой, — впервые? — а она даже не смутилась. И он зажмурился снова, запрещая мысленной цепочке завести его дальше.       — Драко, ты меня слышишь?       Реальность накатывала на него волнами, и он не мог противостоять. Мощный поток ударил в грудь и выплюнул его на берег — в тишину спальни мальчиков. Драко машинально схватил с пола боксеры и натянул их. Подобрал палочку и, отогнув полог, бросил ее на кровать.       — Держи, — подавленно. Реальность хлестнула его по щекам, и уши заложило.       Пэнси пробормотала: «Тергео» — и высунула из-под полога руку, пытаясь нащупать футболку и трусики. Он не стал помогать, не захотел, наоборот — отшатнулся назад.       Просто от ее руки.       Когда Пэнси вылезла из-под полога и, встав на ноги и довольно — с гордостью от проделанной работы — улыбаясь, потянулась к нему за поцелуем, он увернулся, не в силах даже смотреть на нее.       Она была свидетелем того, как низко он пал. Как низко он падал, начиная с того вечера в сентябре, когда увидел в окне Грейнджер, наблюдавшую за ним сквозь приоткрытую дверь Ванны старост.       Потому что каждый раз, когда Драко был на грани, тот вечер просачивался сквозь стенки черепа, будто самый нежеланный гость на свете, и нескольких секунд было достаточно, чтобы он откинулся на подушки, вздрагивая от сильнейшего оргазма.       — Малыш?       Почему Пэнси все еще здесь? Почему она вообще здесь была?       Почему она все испортила?       Нет, не так. Почему она все испортила?       Грейнджер, я так тебя ненавижу.       — Я устал, Пэнс, — лениво вздохнул, буравя глазами изумрудного цвета стену. — Увидимся утром.       — Ты ведь помнишь, что обещал поехать со мной на Рождество? Родители ждут тебя, — от этой требовательно-мечтательной, предвкушающей интонации ее голоса хотелось размозжить себе череп.       А смысл дошел до него через пару мгновений. И лучше бы не доходил.       Вот дерьмо. Две недели встречаться за завтраком, сидя напротив и упорно пряча глаза в тарелке. Две недели запирать комнату на ночь всеми известными заклинаниями, моля Салазара, что Пэнси не помнила их все.       Две недели делать вид, что все осталось по-прежнему.       — Конечно.       Пэнси все же ухитрилась чмокнуть его в щеку на прощанье. Когда дверь за ней тихонько закрылась, мозг взорвался сотней идей.       Драконья оспа?       Обсыпной лишай?       Простая ангина?       Может, Гойл «случайно» сядет ему на ногу и сломает ее?

***

      3 октября, 2000 год       Все, что случается под покровом ночи, утром кажется призрачным. Будто вот-вот рассеется, как сизая дымка, стоит только солнцу набрать силу.       Оставив только нечеткие воспоминания, которые исчезнут в суматохе следующего дня.       Трясущейся рукой забрав свою палочку и сдав связку ключей и фонарь на выходе из Азкабана, боясь даже поднять на охранника взгляд, Гермиона все еще думала, что спит. Что скоро она откроет глаза и опять будет пялиться в потолок, разочарованная возвращением в реальность.       Возвращением из одновременно лучшего и худшего на свете сна.       Из сна, где тот, кто клялся никогда не прикасаться к ней, оставил отпечатки своих ладоней по всему ее телу. Такие ощутимые, будто реальные. То легкие и дразнящие, будто он хоть на секунду задумывался о том, чтобы — боже, какой абсурд — соблазнить ее. То грубые и отчаянные, будто от того, с какой силой он вгонит пальцы ей под кожу, зависела его жизнь. То исступленно дрожащие, будто ей удалось доставить ему удовольствие, которого он еще не испытывал.       Это просто не могло быть правдой. Гермиона с испугом, сковывающим сердце, ждала, когда же она проснется.       Ждала потолок спальни. Широко распахнутые глаза. Молчание, когда в действительности хочется зарыдать.       Но вместо побелки на потолке был колкий ветер, обдавший лицо холодом: он разбудил и ее, и улыбку, которую она прятала весь остаток ночи, патрулируя первый и второй уровни.       Все правда. Все правда. Все правда.       Ей даже не захотелось себя ущипнуть.       Третий уровень она трусливо и спешно, будто вор, заслышавший вой полицейской сирены, покинула по лестнице у камеры Драко Малфоя, каким-то чудом умудрившись попасть ключом в замок.       Она хоть закрыла камеру? Ведь если не закрыла…       Годрик.       Улыбка сменилась дрожанием губ. Надзиратели все узнают. Министерство узнает. Ее выкинут с юридических курсов раньше, чем она успеет…       «В следующий раз я хочу сделать это на кровати», — его, уверенное.       «О… О чем это ты?» — ее, дрожащее.       «Ты же умная девочка, Грейнджер. Догадайся».       …вытащить его.       Она определенно закрыла камеру.       Но Малфой хотел, чтобы она вытащила его оттуда.       До самого утра, пока усиленное Сонорусом громогласное «ПОДЪЕМ!» не заполнило внезапно коридоры Азкабана, Гермиона размышляла об этом. Мысленно перелистывала страницы Закона об уголовном праве, изученные ею дела, меряя шагами первый и второй уровни.       Лишь бы не думать о том, что случилось несколькими часами ранее. Лишь бы не верить, что это реально.       Пункт второй статьи восьмидесятой…       Стоит ли поискать что-то в Законе о наказаниях?       И дело Имоджен Берк, определенно, можно использовать в качестве…       В тот момент, когда она, кажется, нащупала лазейку, ей стоило поистине титанических усилий удержать себя: не броситься на третий, с треском ломая тонкие шпильки туфель, не прижаться к решетке и не зашептать Малфою свой план.       Вдруг… Вдруг она ошиблась?       «В следующий раз я хочу сделать это на кровати».       Скорей бы попасть домой, чтобы убедиться в своей правоте. Или найти новый способ. Любой. Главное — не зацикливаться на том, ради чего именно она это сделает.       «Ты же умная девочка, Грейнджер. Догадайся».       Гермиона откинула волосы назад, позволяя ветру с остервенением путать их за спиной, и зажмурилась. Вытянула палочку вперед, сосредотачиваясь на двери квартиры.

***

      Дом встретил ее рассветными лучами солнца, пробивавшимися через окно, подобно тюльпану, что прорастает через асфальт: такая погода в Лондоне начала октября — большая редкость.       Как и улыбка на ее собственном лице.       Погода словно улыбалась Гермионе в ответ. Словно сама жизнь наконец улыбалась ей, потому что никак иначе она не могла описать то, что все нити, тянувшиеся к ее мечтам, вдруг связались у нее в руке тугим узлом.       Накинув на плечи халат, висевший на крючке при входе, Гермиона с радостью стала на четыре дюйма ниже — скинула туфли. Громко выдохнула. Медленно прошла на кухню — почти вслепую, запершись внутри своего сознания.       Сгорая дотла от каждого…       «Так ты себе это представляла?»       «Хорошо тебе?»       «Громче, блять».       «Громче».       Жестокий шепот Малфоя — зажженная спичка; Гермиона — пергамент, облитый бензином. И сильные пальцы, которые она все еще чувствовала у горла, поднесли огонь к краю листа.       «Хочешь быть хорошей девочкой?»       Пергамент съежился, объятый пламенем.       Она на автомате пощупала пухлый металлический чайник — горячий. Бросила во френч-пресс ложку молотого кофе и попыталась залить его кипятком — попыталась, потому что расплескала воду. У нее была весомая причина.       «Для хорошей девочки у тебя слишком торчат соски».       Низ живота закрутился спиралью, а белье моментально стало влажным, и это, последнее, заставило щеки полыхать так, будто к ним приложили раскаленные угли.       Гермионе определенно не помешал бы… душ. Потому что единственным способом «очищения» ночью стала рука Малфоя, одернувшая ее юбку. Возможно, он тогда сделал это неосознанно, даже не задумавшись, но…       Он стер с ее ягодиц свои следы.       Это воспоминание не помогло — стало только хуже. А глоток горячего кофе — горького — подбросил внутреннему пожару дров.       Гермиона уже повернулась к холодильнику за молоком, как вдруг наткнулась взглядом на Рона, облокотившегося на барную стойку.       Выпустила кружку из рук.       Кухню наполнил звон разбитой посуды.       Горячий кофе растекся по полу, намочив чулки.       Зашипев, Гермиона отпрянула к сухим половицам, поджав болезненно пекущие пальцы ног.       Рон вопросительно поднял бровь, выглядя при этом больше обиженно, нежели заинтересованно.       — Где была?       Она все еще находилась в оцепенении от неожиданности. Спазм сковал горло, не пропуская слова. Но превозмогая это — превозмогая закладывающий уши гулкий стук сердца, Гермиона откашлялась и ответила:       — На дежурстве в Азкабане, — заметив, что к выгнутой брови Рона присоединилась вторая, она быстро добавила: — Случайно вышло.       — Ты не предупредила, — упрек.       — А как бы я это сделала? — вдруг огрызнулась она. — У меня были только фонарь и ключи от камер: палочку отобрали на входе.       Рон пожал плечами, словно сдаваясь — принимая ее объяснение, и подтянулся на локтях по барной стойке, заглядывая вниз. Пробежался глазами по тому, что осталось от кружки и утреннего кофе.       — Я так понимаю, дежурство прошло не ахти?       Заданный им вопрос прозвучал как минимум полуутверждением, и Гермиона усмотрела в этом некую иронию.       — Лучше, чем я ожидала, — проговорила она, и оцепенение, вызванное неожиданностью, окончательно сошло на нет.       Правда и ложь внезапно смешались в одном флаконе, так что она едва могла различать их.       Рон вновь пожал плечами, но уже с долей скепсиса: что, мол, хорошего можно встретить в коридорах Азкабана?       Ох, Рон… Ты даже не представляешь.       Боясь, что улыбка выдаст ее, Гермиона сосредоточилась на разбитой кружке: подхватив со столешницы палочку, шепнула: «Репаро» — и удалила бытовым заклинанием остатки кофе.       Она прислушалась к себе, ожидая, когда же чувство вины захлестнет ее: станет чем-то большим, чем тот первый укол — будто случайно коснулась острия иголки, — который она ощутила в груди, только заметив Рона.       Гермиона изменила ему — с виду, чистая правда. Но внутри почему-то было так спокойно и ровно, точно на море в безветрие.       Словно этой ночью она наконец поступила правильно. Словно все полтора года до этого — конечно, ночи можно было пересчитать по пальцам, — она изменяла самой себе.       — …на плите.       — Что? — Гермиона вздрогнула, вернувшись в реальность.       — Завтрак, говорю, на плите.       Рон кивнул на конфорки за ее спиной — повернувшись, Гермиона обнаружила на одной из них сковородку, незакрытую крышкой. Половина яичницы с беконом — значит, он уже поел. Это принесло облегчение, за которое ей почему-то даже стыдно не стало.       Еще не склонившись к плите, Гермиона уже была уверена, что на белке блестит слизь: Рон всегда недожаривал.       — Давно приготовил? Думаю, ее стоит немного подогреть, — Гермиона потянулась к шкафчику с посудой за крышкой, параллельно включая плиту.       Длительное время не слыша ответа, Гермиона обернулась к Рону: он застыл в той же позе — сидя на барном стуле, чуть горбясь, водрузив локти на стол, — и выжидающе на нее смотрел.       Гермиона удивленно подняла бровь, но почти сразу мысленно усмехнулась: точно, и как она могла забыть?       — Спасибо, Рон.       Веснушчатое лицо моментально растянулось в довольной улыбке. Он что-то сделал — получил благодарность. Миссия выполнена.       Еще вчера эта его черта казалась забавной, не более, но сейчас отчего-то подняла в груди волну раздражения.       А как бы повел себя Малфой, приготовь он ей завтрак?       Первым делом пустил бы себе в лоб Аваду, но все же…       Вряд ли он сидел бы перед ней в молчаливом ожидании похвалы. Скорее он подошел бы к ней сзади — точно как ночью — и отрывисто, с раздражением спросил бы:       «Понравилось, Грейнджер?»       Она бы замерла, от изумления растеряв слова.       «Понравилось? Говори».       Малфой резко развернул бы ее к себе за плечо, взбешенный отсутствием ответа — это было бы видно по огню у него в глазах, — и потребовал бы…       — Эй! Ты меня вообще слышишь?       Давление чуть выше локтя казалось слишком реальным, чтобы быть лишь фантомом.       Она моргнула — взгляд сфокусировался на вороте белой мужской рубашки. Стремительно подняв голову, Гермиона столкнулась с Роном лицом к лицу.       — Тебя снова «не было», — пусть он улыбался, но смотрел и говорил обвиняюще.       Как и всегда, когда она погружалась в себя, — он даже придумал этому название.       Тебя «нет».       — Я… задумалась об отчете для миссис Стрэттон. — Желудок будто сделал внутри нервный кульбит: Гермиону беспокоила ничтожность расстояния между их телами. — Его нужно сдать к завтрашнему вечеру.       — Ты справишься, я уверен. — Рон отпустил ее локоть и вдруг потянулся вверх, заставив ее пройти очередное испытание: не скривиться, когда он мягко заправил ее непослушные волосы за ухо.       Еще вчера Гермиона считала этот жест милым знаком внимания. Сегодня же он казался ей почти неосязаемым — слишком медленным, слишком легким, слишком не таким. Сегодня он раздражал.       — Я встречу тебя с учебы, — кончика носа коснулось его прохладное дыхание. Мятная жвачка? Только почистил зубы? А не все ли равно? — Не засиживайся там допоздна.       — Это зачем? — она среагировала моментально и резко.       Недовольство, поднявшееся в голубых глазах, будто ил со дна реки, осело так же быстро, как и возникло.       — Только что рассказывал, — покачал головой Рон, наклоняясь к ней. — Но, знаешь, так даже лучше: пусть будет сюрприз.       Когда его напряженная улыбка коснулась ее щеки возле губ, у Гермионы перехватило дыхание.       «Хочешь быть хорошей девочкой?»       Благо Рон отстранился раньше, чем она решила оттолкнуть его: это повлекло бы за собой невероятную обиду.       Впившись глазами в магниты на холодильнике — Каир, Париж, Флоренция, Рим, — она пробормотала что-то вроде: «Ого. Буду ждать» — и принялась считать минуты до того момента, когда Рон наконец покинет их квартиру, бросив ей на прощание…       — Закрой за мной!       Следующий вдох дался Гермионе много легче, чем предыдущий, несмотря на то, что в нос ударил запах горелой яичницы.

***

      Когда вечером, при встрече, Рон потянулся поцеловать ее, Гермиона извинилась, сказав, что весь день ничего не ела.       Двигаясь рядом с ним по Стрэнд, Гермиона отстраненно поддерживала беседу о последних новостях из «Пророка», стараясь все-таки больше слушать: о том, как прошел их с Гарри традиционный субботний вечер в баре, обо всех тех удивительных вещах, с которыми Рон сегодня столкнулся на рейде…       Она еще ни разу на него не взглянула: делала вид, что страшно увлечена попытками разглядеть Темзу в узких просветах между домами, магазинами и оживленными ресторанчиками. И неважно, что до реки был еще целый квартал.       Только когда из глубины домов показались сверкающие буквы «Савоя» — величественное здание казалось еще масштабней из-за мягко подсвеченных в темноте окон, — Гермиона замерла, с опаской глядя на вход.       Нет — пожалуйста — пусть сюрпризом Рона окажется не романтический вечер в отеле, не ужин при свечах, не громадная вычурная кровать с одним одеялом на двоих… Все, о чем она сейчас просила Годрика: пусть этого не случится. Пусть, иначе она не выдержит.       Желание немедленно вернуться домой разрослось в груди, как дьявольские силки, и опутало легкие.       — Ты чего застыла? — мягко, но с легким недовольством окликнул ее Рон. — Нам дальше.       Раньше, чем успела это проконтролировать, Гермиона выдохнула так облегченно, словно до этого держала на плечах небо, а теперь наконец сбросила свою ношу.       Обернувшись, заработала удивленный взгляд. Вот черт.       — Просто устала на учебе, — помотала она головой, быстрее продолжив путь. — Хотела перевести дух.       Рон пожал плечами, ровняясь с ней, и Гермиона непроизвольно сжала руку в кармане пальто: ладони в тепле успели взмокнуть, но подставлять их прохладному — удивительно приятному для октябрьского вечера — ветерку она по понятным причинам отказывалась.       — Так куда мы идем? — спросила она, прервав неловкую тишину.       В действительности ее не особо интересовал ответ — больше тяготила пауза: воспоминания о прошлой ночи только и ждали, когда разговор сойдет на нет, чтобы заполонить голову.       «Скажи это».       «Скажи, что скучала по мне».       — А ты догадайся, — в голосе Рона отчетливо слышалась улыбка, которая была сейчас абсолютно — раздражающе — неуместна.       Слишком явный контраст с бунтующими мыслями. Буквально война.       — М-м… Сомерсет-хаус? — выдала Гермиона первое, что пришло на ум.       Рон и художественный музей? Правда? Самой не смешно?       Будто подслушав, о чем она думает, Рон мягко рассмеялся:       — Твоя вера в меня умиляет, но нет — сегодня у нас по плану другой вид искусства.       Мысленно пробежавшись по карте близлежащих кварталов, она предположила:       — Театр? — Рон одобрительно хмыкнул, и она решила продолжить изображать заинтересованность: — Друри-Лейн? — отрицательный кивок головы. — Королевский на Ковент-Гарден?       — И снова мимо. Лицеум, — объявил он таким голосом, словно только что заработал для Гриффиндора минимум сотню очков.       — Разве там играют не только «Короля Льва»? — осторожно поинтересовалась Гермиона, побывавшая на этом спектакле еще в прошлом году, под Рождество, вместе с родителями.       Определенно, тогда она делилась впечатлениями с Роном: взахлеб, до глубины души восхищенная постановкой.       Вдруг — она вздрогнула. Рон ладонью коснулся ее лопаток и подтолкнул по направлению к уходящим ввысь резным колоннам театра, предваряющим оживленный вход.       Так быстро? Годрик. Она даже не успела…       Морально подготовиться? Выдумать причину, чтобы не идти?       Сквозь гомон собравшихся на ступеньках зрителей до нее донесся ответ Рона:       — Ну что тут скажешь? Ты как всегда права: «Король Лев» и есть наша сегодняшняя цель. — Гермиона сама уже убедилась в этом, ведь со стен театра на нее смотрели карикатурно суровые хищники, изображенные на красном фоне. — У нас места в первом ряду, между прочим.       Между прочим.       — Как чудесно.       Он всегда говорил именно так: ненавязчиво, но настойчиво, чтобы — не дай Мерлин! — его старания не остались незамеченным. И если раньше Гермиона относилась к этой особенности его характера с улыбкой — пусть натянутой, но все же улыбкой, — сейчас она стиснула зубы, подавив в себе желание закатить глаза.       Каждое слово, которое сегодня произносил Рон, било по ней прицельно — в самую точку. Будто ее угол зрения изменился кардинально всего за день: Гермиона заметила в поведении своего… парня больше недостатков, чем за девять лет их знакомства.       Еще вчера она бы только фыркнула в ответ на попытки Рона произвести впечатление, максимум — отпустила бы едкий комментарий, дабы спустить его с небес на землю, а потом, посмеиваясь, наблюдала бы за тем, как он дуется напоказ. Еще вчера это вызвало бы в душе тепло, максимум — легкий налет неудовольствия.       Сегодня же Гермиона покрепче сжала палочку в кармане пальто.       «В следующий раз я хочу сделать это на кровати», — Малфой внутри нее протянул это с упреком, словно напоминая, чем она должна сейчас заниматься.       Но вместо страниц Закона об уголовном праве пальцы цеплялись за тонкую подкладку карманов, чтобы помешать Рону переплести их руки, если он вдруг того захочет.       — О, смотри, кто там! — привлек он ее внимание, указывая на кого-то в очереди. — Бэлл и Каннинг! Пойдем поздороваемся?       Рон опустил ладонь ей на поясницу раньше, чем Гермиона успела хоть как-то отреагировать.       Она невольно вздрогнула, потому что в памяти тут же всплыл похожий жест Малфоя. Более настойчивый. Требующий, чтобы она прогнулась глубже.       Тогда она не дрожала.       Дыши.       Проследив за рукой Рона, она действительно заметила у подножия лестницы Кэти Бэлл, широко и искренне улыбавшуюся какому-то высокому темноволосому парню. Кажется, Гермиона пару раз сталкивалась с ним в министерском лифте.       Она помахала Кэти, едва заставив себя прикусить язык и не сделать Рону замечание за то, что он просто невоспитанно ткнул в них пальцем.       Каждое слово. Каждый жест.       Гермиона балансировала на грани своего безграничного терпения.       — Нет, ну какая встреча! — Рон обошел ее и приблизился к Кэти. Приобнял ее, а затем пожал ее парню руку, смеясь: — Кал, приятель, вот стоило уходить с работы, чтобы встретить тебя здесь?       — Вы работаете вместе? — поинтересовалась Гермиона, поравнявшись с ними.       Кэти быстро чмокнула ее в щеку, а «Кал» улыбнулся, легко подхватив ее ладонь под пальцы. Где-то Гермиона читала, что по правилам этикета стоит здороваться именно так.       Она улыбнулась ему в ответ.       — Калидус, — мягко произнес он низким голосом, и кажется, не будь у него бороды, Гермиона смогла бы разглядеть ямочку на щеке. — Да, мы с Рональдом вместе стоим на страже порядка.       Рон внезапно хмыкнул:       — Ага. Не знаю, как ты, Кал, а я полирую свою палочку каждый день.       Гермиона вытянулась как струна — по телу пополз жар стыда. Она не оборачивалась к Рону, но и так была уверена, что слышала в его интонации укоряющие нотки.       Она не сомневалась, что Кэти и Калидус тоже уловили намек: их короткий наигранный смех и удивленные лица красноречиво свидетельствовали об этом.       Желание испариться отсюда заполнило ее всю и наверняка отразилось на лице, но Рон, похоже, даже не обратил внимания.       — Кстати, вы где сидите? — спросил он как ни в чем не бывало.       — Ой, не помню, — задумчиво нахмурилась Кэти. — Кали, ты?..       — Вроде в пятом ряду, — он полез в карман. — Сейчас скажу, — выудив оттуда два билета и пробежавшись по ним взглядом, ответил: — Вру, четвертый ряд, пятнадцатое и шестнадцатое. Вы где-то рядом?       Гермиона заранее знала, что будет дальше.       Рон приосанился и будто бы между прочим вздохнул:       — И да, и нет. Я решил взять нам билеты в первом ряду. Конечно, такие места вышли очень недешево, но зато теперь Гермиона сможет рассмотреть все вблизи.       — Как чудесно, что я уже видела «Короля Льва», правда? — яд сорвался с языка раньше, чем она сумела его сдержать.       Раньше, чем она захотела его сдержать. Во многом потому, что больше она не хотела.       Она рывком развернулась к Рону — тот помрачнел, напряженно косясь на их собеседников. Но Кэти и Калидус, несомненно, были куда воспитанней его: они тут же вежливо извинились и засобирались вслед за очередью — ох, Рональд, ну какая незадача, — медленно ползущей вперед.       Краткий миг — и он перевел на Гермиону предупреждающий и, возможно, даже просящий взгляд.       Давай, мол, не при всех.       Гермиона усмехнулась, качая головой. И повысила голос:       — Раз уж билеты стоили так дорого, Рональд, думаю, ты найдешь, кому продать мой. А если тебе все же не повезет — пришли мне счет. Я оплачу.       Она оступилась и кубарем полетела вниз — за грань своего безграничного терпения, с виду зашагав прочь от театра спокойно и с гордо поднятой головой.