Трикстер

      2 апреля, 1994 год       «Она ударила меня. Нет, серьезно, мама, эта чертова грязнокровка Грейнджер только что сломала мне нос!»       В подтверждение на пергаменте расплылись две кровавые кляксы — Драко остервенело смахнул их рукавом мантии, на деле лишь размазав по листу. Ну и пускай. Пусть мама увидит, что сделала эта… эта…       Перо так накинулось на пергамент, что едва не продрало его насквозь.       «Кем она себя возомнила?! Неотесанная маггла: не может ничего, кроме как махать кулаками. Да если я разломлю ее чертову палочку пополам и скормлю кальмару на озере, эта дура даже не заметит. Все равно не умеет ей пользоваться! Как ее вообще могли принять в Хогвартс?!       Драко с натужным свистом втянул ноздрями воздух. По ощущениям, они были набиты ватой. Доверять Пэнси свое лечение было крайне дерьмовой идеей, и он точно знал это, когда скомандовал ей прекратить истерику, достать палочку и «остановить наконец этот долбанный фонтан». А еще — закрыть наконец рот и перестать причитать о том, что же с ним случилось. Не ее ума дело.       Допишет письмо, и надо будет разобраться с Крэббом и Гойлом, чтоб не смели болтать. Это легко: каждый рыхлый центнер на телах их папаш трясется в страхе при виде его отца.       И никто не узнает. Больше никто. Если только…       Нет, она не посмеет никому рассказать. И ее дружки тоже: они ведь не хотят, чтобы их драгоценную зубрилу и палочку-выручалочку во всех предметах, которые их мозг размером с горошину не в состоянии объять, выкинули из школы пинком под зад.       Он и сам — невероятно, но факт, — не может этого допустить. Только не из-за этого случая.       Если он пойдет к Помфри, скажет Снейпу, скажет директору, да скажет хотя бы отцу — она вылетит отсюда, как пробка. Со свистом. Уж в этом-то он не сомневался, но…       Тогда вся школа будет знать, что его — ЕГО, блин, — побила эта грязнокровая идиотка.       Он будет молчать. Но ни за что, ни за что этого ей не спустит.       «Знаешь, раньше у нее были хоть какие-то жалкие крохи мозга. Она хотя бы знала, когда стоит отступить: хотя бы взвешивала риски и не лезла на того, кто ей не по зубам! А сейчас… да она просто спятила. Напрочь.       Вот чего она хотела добиться, чего? Думала напугать меня своим жалким кулачком и заставить пощадить эту парнокопытную курицу? Три ха-ха. Да после такого я потребую, чтобы гиппогрифу рубили голову по частям. И заставлю ее смотреть.       Тогда с ее лица точно слезет это мерзкое победоносное выражение, будто она что-то может. Она сморщится, скукожит губы, пытаясь держаться, а потом… потом наконец зажмурится и шмыгнет носом. Утрет его рукавом и попробует сбежать.       А я не позволю ей, мама. Грейнджер останется. И будет смотреть, как эта чертова птица стонет и бьется в предсмертных конвульсиях.       А я буду смотреть на нее. На каждую ее слезинку на ее дурацких щеках».       Я еще ни разу не видел, как она плачет. Только однажды, еще давно, мне почти удалось…       Драко перечеркнул последнее настолько жирно — несколько раз — чтобы маме не удалось разобрать ни слова. Он не мог рассказать об этом, совсем никак не мог. Мама неправильно его поймет.       Он и сам бы себя неправильно понял.       «Она обязательно будет плакать, и она это заслужила. За-слу-жи-ла — за то, что посмела сегодня сделать со мной».       Вот, так было гораздо лучше. Драко откинул дальше по столу пергамент, выдохнул и прикрыл глаза. Нос саднил и зудел так, будто к нему присосалась сразу вся пчелиная стая, и не чесать его стоило титанических усилий.       В тишине и без дела терпеть становилось трудней. Драко закинул ноги на письменный стол и потянулся перечитать письмо: возможно, туда стоило добавить еще пару-тройку оскорблений. Чтобы текст заиграл поярче.       Глаза пробежались по скачущим яростным буквам. Один раз. Второй. Третий. Он сложил лист пополам и не глядя подбросил на стол.       Теплая густая капля зависла над верхней губой, и он слизал ее, ощутив металлический привкус.       Обычно Драко нравилось перечитывать свои письма. Свои эссе. Все, что выходило из-под его пера. Он всегда писал хлестко — как будто отвешивал пощечину — даже если это был доклад для скучного Бинса о скучном восстании гоблинов.       В этот раз пощечину отвесили ему. И это сквозило в каждой строчке.       В каждой строчке, которой он аж из штанов лез, как хотел убедить — кого только? — что злится на эту пощечину. На пощечину, а вовсе не на то, что заметил в глазах у Грейнджер секундой после.       Самый яркий момент всего случившегося — этот ее взгляд. Черт знает почему. То ли до него все шло так смазано, будто сквозь стену дождя, то ли Драко стало казаться так уже после.       Он даже не помнил, что говорил, подначивая неразлучную троицу. Наверное, что-то про тупую облезлую курицу, которой вот-вот снесут башку. Или ее мягкотелого, грузного хозяина, наматывающего сопли на бороду.       Он даже не помнил. Ничего до того момента, как услышал запальчивый крик Грейнджер: «Ты… ты мерзкий отвратительный грязный таракан!» — и голова отлетела вбок от силы удара маленьких, твердых, как гранит, костяшек. Под веками зарябило.       А потом — как в глазах прояснилось — Драко наткнулся на него. Этот ее взгляд.       Как будто она сама только осознала, что сделала.       Грейнджер уронила руки по швам и смотрела на него, распахнув свои огромные, как у провинившегося домовика глаза, пока в них отражалось все, что она хотела бы сейчас сделать — хотела и не могла себе позволить.       Стать вплотную и обхватить его лицо, крутя вверх-вниз, с ужасом осматривая дело рук своих. Не дыша. Будто не слыша, как он требует, чтоб она убрала свои грязные лапы.       Ужас у нее на лице гнал по венам Адское пламя. Она… эта дура лишила Драко даже возможности самому наказать ее. В чем удовольствие — если она за малым не сдается с поличным Макгонагалл? Ее даже не пугало возмездие.       Она знала, что заслужила.       И дело, черт возьми, не в нарушении школьных правил.       Грейнджер коротко выдохнула, будто бы правда покачнулась к нему, и внутри у Драко начали тлеть кости. Салазар, он возненавидел ее тогда. Так возненавидел.       Он сплюнул на пол и сказал, что никогда ей этого не забудет. Ни слов, ни удара.       Она замерла, словно он ее оглушил, но ненависть не уменьшилась ни на йоту. Пусть Грейнджер ударила его. Пусть. При своих полудурках, при его двух тупоголовых громилах… да плевать. Пусть сделает так еще раз. Хоть сто раз. Больно, бесит, но заживет.       Только пусть не смеет смотреть на него так, словно это значит хоть что-то. Что-то большее, чем просто задира из Слизерина, выбесивший гриффиндорскую паиньку и получивший за это.       Словно ей за него страшно. Словно она имеет право на это чувство.       Эта секунда была просто какой-то чертовой квинтэссенцией ненависти, скопившейся в нем за три года. Пружина выстрелила.       Он хотел что-то сделать… схватить эту дуру. За волосы, в хвост, намертво. Чтобы она, мать ее, осталась на месте. Не опозорила его до конца.       Чтобы скривилась от боли у корней, чтобы вылупилась на него своими глазищами, вдруг позабыв про всякую жалость: демонстрируя ему то же возмущение, ту же ярость — зеркала его собственной. Чтобы гневно задышала.       Поттер и Уизли бы рыпнулись, чтобы помочь ей, но скукожились бы в тени Крэбба и Гойла. А он бы их даже не заметил.       Он бы смотрел на нее. Держал ее. Он бы собрал все свои подарки, как в Рождество под елкой.       Возмущенно вздернутые брови. Огромные распахнутые глаза. Часто хватающие воздух губы.       Немедленно отпусти меня, идиот!       Он бы поцеловал ее раньше, чем она закончила эту фразу.       И об этом он никогда и никому не напишет. Ни в одном чертовом письме.

***

      6 октября, 2000 год       Резко выдохнув, Гермиона негромко постучала в дверь костяшками кулака.       — Войдите!       — Добрый день, мисс Стрэттон, — она скользнула в прохладу кабинета, больше напоминавшего сувенирную лавку. Или трофейный зал заядлого путешественника.       Мисс Стрэттон обожала поездки и никогда не возвращалась оттуда с пустыми руками. Миниатюра Эйфелевой башни, чайная пара, вся в золоте и драгоценных камнях, статуэтка из муранского стекла — это была меньшая часть из того, на что можно было наткнуться в разных уголках ее кабинета. Последнее приобретение (по крайней мере, раньше Гермиона их здесь не видела) — пестрые сицилийские головы из фарфора стояли при входе на вершине стеллажа, заполненного папками с судебной практикой и делами, над которыми мисс Стрэттон работала.       У нее в жизни было три страсти. Юриспруденция. Путешествия. И кого-нибудь поучать.       — Приветствую, мисс Грейнджер, — легким движением руки с идеальным бордовым маникюром мисс Стрэттон поправила пышную укладку-каре.       Что-то в ее холеном, едва тронутом макияжем лице подсказывало Гермионе, что сейчас, несмотря на то, что она оказалась в кабинете мисс Стрэттон по своей собственной инициативе, преподавательница собирается заняться последним из своих любимых дел.       — Я хотела бы обратиться к вам с одним вопросом, по поводу…       — Я догадываюсь, почему вы здесь, — мисс Стрэттон изогнула тонкую бровь и кивнула на кресло наискось от нее. Гермиона присела. — И сама собиралась за вами послать.       Что ж, похоже, внутреннее чутье не подвело ее насчет нравоучений.       — Ваш отчет. Он довольно смелый.       — Он честный, мисс Стрэттон, — Гермиона внутренне порадовалась тому, что голос остался твердым. В разговоре с этой преподавательницей ей частенько изменяла выдержка. Не так постыдно, как при одном только взгляде на Малфоя, но все же.       Тем более, сейчас она врала.       — Честность — не самая сильная сторона будущего юриста, мисс Грейнджер, если она не помогает в достижении цели, — пальцы мисс Стрэттон медленно постукивали по столу. — Так в чем ваша цель?       Окажись Гермиона перед Макгонагалл, объяснение вроде «я хочу справедливости для заключенных» было бы воспринято на ура: с едва заметной улыбкой и с гордостью за свою ученицу. Но мисс Стрэттон была выпускницей Слизерина. Для нее требовалась другая выдумка.       — Мне нужен выдающийся диплом. Я способна на большее, чем мои сокурсники, и хочу, чтобы при приеме на работу это было видно сразу.       — Хм-м, — мисс Стрэттон скептично на нее взглянула. — И как в этом поможет та разгромная критика уголовно-исполнительной системы Министерства, которой вы посвятили свой отчет?       — Я хотела бы взять дело того заключенного, о котором писала, в качестве выпускной работы.       — Абсолютно исключено.       По позвоночнику опустился жар.       — Могу я… могу узнать почему?       — Потому что заключенные — это не дипломные работы, мисс Грейнджер. Это люди, и вы, не обладая достаточной квалификацией, рискуете им навредить.       — Вряд ли что-то может быть хуже Азкабана, — выпалила Гермиона и тут же прикусила язык под пронзительным взглядом преподавательницы. Она смягчила тон: — Вы ведь видели мой отчет, мисс Стрэттон: у этого заключенного есть абсолютное основание, как минимум, для освобождения…       — Какое абсолютное основание для освобождения от наказания вы знаете?       — Психическое расстройство, лишающее возможности осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий или руководить ими, — мгновенный ответ.       — Вы медик, мисс Грейнджер?       Гермиона открыла рот и в растерянности захлопнула его.       — Нет, но…       — Тогда о каком «абсолюте» мы говорим? — мисс Стрэттон подняла обе брови.       Гермионе потребовалось несколько секунд, чтобы выстроить линию защиты, и все это время она чувствовала, как взгляд преподавательницы прожигает дыру в ее лице. Должно быть, она сейчас была красной, как рак.       Но сдаться она не могла.       — Конечно, я не медик и не могу делать заключений, но у меня создалось впечатление, что психическое состояние… Драко Малфоя, — она почти не запнулась, — позволяет говорить об освобождении от отбывания наказания. И я хочу ходатайствовать о проведении судебно-медицинской экспертизы.       — В качестве?..       — Его представителя. Если вы позволите, — добавила Гермиона, глядя мисс Стрэттон прямо в глаза.       — Вас не смущает, что у вас нет статуса адвоката?       — Кавалеры ордена Мерлина первой степени допускаются в суд в качестве защитника на безвозмездной основе, — она проверяла уже тысячу раз.       — На безвозмездной основе… — протянула мисс Стрэттон. Ее алые ногти вновь забарабанили по столу. — Один вопрос, мисс Грейнджер.       — Да? — замерла Гермиона.       — Подобное рвение сейчас… оно как-то связано с попыткой получить доступ к закрытому архиву Министерства, которую вы предприняли на первом курсе?       Глаза распахнулись так, будто кто-то потянул за невидимые нити. Мисс Стрэттон лишь усмехнулась.       — Перси Уизли ужасно хранит секреты.       Гермиона молчала, вперив глаза в стол. Господи. Черт возьми.       — Вы ведь знаете, что представитель не может иметь личной заинтересованности в деле.       Это было написано в Кодексе адвокатской этики, которую они проходили в прошлом семестре. И мисс Стрэттон была об этом прекрасно осведомлена. И это было не в ее правилах — подсказывать ответ, а не спрашивать.       Если только преподавательница не давала ей шанс. Гермиона подняла голову и встретилась с ней взглядом. Не нашла там ни одной подсказки и все равно решила рискнуть.       — У меня нет личной заинтересованности в этом деле. Просто научный интерес.       На лице мисс Стрэттон отразился немой вопрос.       — Дело… Драко Малфоя действительно странное. Его оправдали из-за добровольного отказа по делу о покушении на Альбуса Дамблдора, а потом, буквально через пару недель, случился тот закрытый процесс…       Гермиона до сих пор помнила свои эмоции, будто это было вчера. То, как на первом слушании она стояла на галерке среди зевак и беззвучным шепотом опережала аргументы адвоката (до сих пор не могла простить ему то, что психическое принуждение к получению Темной метки было оставлено почти без внимания: так Малфой бы избежал штрафа… хотя, наверное, для него тысяча галлеонов была сущими копейками).       Она помнила, как две недели с того момента, как услышала вердикт Визенгамота, ходила будто пьяная от счастья. Две недели.       А потом был тот выпуск «Ежедневного пророка» за завтраком. Дрожащие пальцы, вцепившиеся в чертову газету. Сдавленное: «Мне нужно в туалет», быстрые шаги по лестнице в Норе, будто она еще могла куда-то опоздать, Заглушающее, брошенное на автомате…       И истерика, вдавив лоб в холодный кафель унитаза. Лупя кулаком по сидушке.       До икоты, до немоты.       Это был его день рождения.       За заслуги перед страной ей зачли ЖАБА автоматом. И она поступила в юридический колледж тем же летом.       — Что такого мог сделать вчерашний школьник, что его дело слушал особый трибунал из трех судей, а дело было изъято из доступа сразу, как был оглашен приговор? — слабо сказала она, возвращаясь из воспоминаний, убивающих ее каждый день. — И если он совершил нечто настолько ужасное, что это требовало такой секретности, почему ему дали такой… маленький срок? Третий уровень — это ведь даже не убийство.       Годрик. Маленький срок. Она не верила, что ее язык мог произнести это даже в угоду логике.       Мисс Стрэттон очень внимательно на нее смотрела.       — Не убийство, но покушение. Например, — медленно сказала она. Слишком медленно, чтобы Гермиона не расценила это как подсказку. Но почему? — Вы знали, что оба судьи Визенгамота дали Верховной чародейке Непреложный обет молчания, мисс Грейнджер?       — Нет, — ошарашенно произнесла Гермиона. — Я этого не знала.       — Советую подумать еще раз, стоит ли этого ваш научный интерес.       Гермионе не потребовалось даже секунды.       — Стоит.       — Что ж, — мисс Стрэттон вздохнула, отведя от лица короткую светлую прядь. — Я обсужу этот вопрос с мистером Бруствером. Если он даст добро, вам предоставят доступ к делу. Я сообщу.       — Благодарю вас, мисс Стрэ…       — Но о замене дипломной работы не может быть и речи. Вы будете писать ее наравне со всеми, а это дело будет дополнительной нагрузкой. Возможно, я позволю зачесть его вам в качестве преддипломной практики.       Гермиона с готовностью кивнула, не в силах выдавить из себя и слова. К горлу от волнения и бешеной радости подкатил ком.       — Вы узнаете о результатах разговора с министром сегодня вечером.       Еще один быстрый кивок. Гермиона поднялась с кресла и направилась к двери, заставляя себя идти ровно. Спокойно.       Она уже взялась за дверную ручку, когда мисс Стрэттон окликнула ее:       — В этом деле действительно полно странностей, мисс Грейнджер. Вы должны быть готовы, что можете проиграть, даже если сделаете все, что от вас зависит.       Гермиона хотела сказать, что справится. Что она подготовится, перероет всю судебную практику, изучит дело от корки до корки, докопается до решения, и добьётся не просто освобождения от наказания, а отмены чертового приговора. Потому что иначе она не могла.       Но у защитника не должно было быть личной заинтересованности в деле. Она промолчала.       — Это может быть ваше первое и последнее уголовное дело, — пальцы крепче сжали холодный металл. — Когда юрист проигрывает такие дела, чаще всего он начинает ненавидеть эту сферу своей профессии.       Дверная ручка щелкнула под ее ладонью, поворачиваясь.       — Это стоит того, мисс Стрэттон, — тихо, но твердо сказала Гермиона и получила в ответ до странного понимающий кивок.       Оказавшись в прохладной пустоте министерского коридора, она все же задумалась о суровом напутствии, которое получила. И больше всего ее интересовало, связано ли оно как-то с тем, что сама мисс Стрэттон, насколько Гермиона знала из ее биографии, после своего переезда из Германии специализировалась исключительно на гражданских делах.

***

      7 октября, 2000 год       «Миссис Малфой,       Думаю, Вам следует знать, что теперь я являюсь защитником Вашего сына. Сегодня я ходатайствую перед судом о его освобождении от наказания. Если он будет следовать моим рекомендациям, у него есть все шансы уже скоро оказаться дома.       К сожалению, я сомневаюсь, что он прислушается к письму, которое я ему отправлю. Прошу Вас повлиять на это: очень важно, чтобы он понимал, как ему себя вести.       Безусловно, даже если все получится, это не освобождение от ответственности как таковой. Пока. Суд может наложить на Вашего сына определённые ограничения, однако, на мой взгляд, это все равно лучше, чем Азкабан.       Пожалуйста, проследите, чтобы Ваш сын выполнил то, о чем я его прошу.       Гермиона Грейнджер».       Она отложила перо и шумно выдохнула, выпуская напряжение, стоявшее поперек горла. Хуже булыжника. Прикрыв глаза, Гермиона откинулась на спинку кресла — пара минут покоя, пока не просохнут чернила.       Она написала письмо для Нарциссы Малфой. Годрик. Ей было так страшно.       Если Нарцисса знает, в каком случае освобождают от наказания, она убьет ее. Наверное. Хотя Гермионе хотелось верить, что она из тех матерей, которые сделают для своего сына все.       А что, если она… Что, если она догадается? Обо всем. Что, если поймет, что Гермиона… боже, что она не просто защитник? Что, если Нарцисса уже в курсе?       Что, если он рассказал матери еще в школе? Так, чтобы посмеяться.       Клубок из эмоций мешал дышать — стягивался в груди узлом, будто состоял из змей. И каждая из них норовила куснуть.       При последней встрече у «Мадам Малкин» Нарцисса Малфой смотрела на Гермиону, как на кусок дерьма. То ли ее сын и правда постарался… то ли так для нее пахла грязная кровь. Только вот альтернатив у Гермионы все равно не было.       Она нуждалась в поддержке единственного человека, способного хоть как-то повлиять на него.       Кажется, чернила уже готовы. Для верности Гермиона немного поколыхала пергамент в воздухе — едва-едва.       Она сложила его пополам и, опустив в конверт, зачерпнула ложечкой горячий воск. Прикусив язык, медленной струйкой вылила воск на середину конверта и скорее — пока не растекся — придавила печатью.       Пять долгих секунд ожидания она не дышала.       Убрав печать, Гермиона наконец глотнула воздуха: незамысловатый круглый оттиск теперь плотно скреплял конверт.       Стоило осознать, что это значит, и письмо дрогнуло в руке.       Только вот альтернатив у Гермионы не было.       Она выбралась из-за стола и направилась к клетке Сычика, пытаясь игнорировать колотящееся в груди сердце и целую кучу разбросанных по полу измятых листов с практически одинаковым текстом.       Наверное, их стоило убрать до того, как Рон вернется домой.       Они почти не общались с неудавшегося похода в театр. Так, перебивались общими фразами.       «Как работа?»       «Есть черные вещи? Я стирку затариваю».       «Я тут чай сделала. Если хочешь, он на столе».       Не то чтобы Гермиону действительно волновало, будут ли у него чистые носки, выпьет ли он чай, и как прошел очередной рейд. Вопросы скорее были индульгенцией за то, что ее это совершенно не волновало.       И Рональд настолько нехотя снисходил до ответов, что она, если честно, особо не испытывала вины. В теле, напичканном сотней поводов для волнения, просто не поместилась бы еще и эта эмоция.       Даже сейчас, когда маленькая совушка выпорхнула в окно, эмоции остались натянуты внутри Гермионы, как корабельный такелаж. Впереди ждало самое трудное.       Письмо для него. Письмо, в котором придется разложить каждое слово до атома, чтобы не написать лишнего. Письмо, в котором придется притвориться, что она не думает каждую секунду о том, как он грубо давил ей на язык пальцами, пока их бедра сталкивались, дрожа. Притвориться, что между ними все осталось по-прежнему.       Письмо, в котором она будет учить трикстера играть по ее правилам.

***

      8 октября, 2000 год       — Подъем, Малфой!       Крик и лязг ключа в тишине его камеры могли бы звучать пробуждающе. Если бы Драко спал.       Он моргнул пару раз, веки прошлись по сухим глазам наждачкой.       Судя по узкой зарешеченной полоске окна почти под потолком, сейчас была несусветная рань. Но небо стало явно светлее, чем — сколько? час? — назад: плотный беззвездный черный сменился туманным синим.       Это сраное подражание сраному звездочету было его единственной возможностью определить, сколько времени прошло.       Тут обзор закрыла тучная фигура, пуговицы натянулись в петлях на выпирающем животе. В лицо ударил свет фонаря, и Драко скривился.       — Я что, повторять должен? — надзиратель пнул его койку ботинком так, что Драко вздрогнул.       Резко сел, проглотив соблазн задержаться лежа и вынудить жирдяя повторять. Он еще в первый месяц выучил, чем это кончается.       Вслед за надзирателем он вышел из камеры и побрел дальше по коридору. Другие заключенные — первая партия на помывку — уже держались за свои решетки и, как только надзиратель отпирал их, присоединялись к унылой процессии. Все они вяло переставляли ноги, зевая, но не решаясь потереть глаза: здесь не двигали руками без разрешения.       Их выдергивали из камер, расположенных друг от друга подальше, чтобы пресечь не то что сговор, а просто шансы переброситься парой слов. Драко даже не знал имена — никого, кроме Гойла, который, естественно, всегда ходил мыться во второй партии.       Но это не мешало всем заключенным, идущим впереди — Драко никогда не позволял никому оставаться у себя за спиной — то и дело оглядываться на него.       И он знал, о чем они думают. Он выебал ту дежурную или не он?       Линия рта напряглась, когда очередной придурок с сальным блеском во взгляде украдкой к нему обернулся. Драко уже седьмое утро делал вид, что понятия не имеет, чем вызвано это херово внимание к его персоне.       И рад был бы реально не иметь понятия.       Потому что, если охрана узнает… первые два года покажутся ему раем. А то, что будет с ней…       Когда он переходил к этой части размышлений, в паху начинало приятно тянуть. Ему нравилось думать о том, как Грейнджер пострадает. Как ее выгонят с работы — или что она там делала? училась? — как ее обольют дерьмом в газетах, как ее осудит весь волшебный мир и все ее вонючие друзья…       И останется только он. Единственный человек, повязанный в этом с ней.       И он тоже ее пошлет.       Да. Ему охереть как нравилось представлять это. Но он никогда не выходил за рамки собственного воображения: даже самое сладкое издевательство, угрожающее его безопасности, априори того не стоило.       Поэтому сейчас, зайдя вместе с остальными в просторную (в сравнении с его одиночкой) камеру со сливом в полу и ведрами ледяной воды для каждого, чувствуя, как десяток пар глаз бурит в нем дыру, Драко спокойно стянул с себя полосатую робу и спустил штаны, кинув их на вбитый в стену тупой крюк. Разве что в последнюю неделю делать это стало чуть противнее, чем всегда.       Он до сих пор помнил отвратность своей первой помывки. Как их всех завели сюда, и он пытался разобрать хоть что-то в полутьме сквозь тяжелые веки, которые еще помнили, что такое нормальный сон — еще хотели его.       Как оказалось, чужие вялые члены и волосатые обвисшие яйца — не то, во что он мечтал утыкаться взглядом каждое утро.       Азкабан вообще был концентрацией всего, о чем он не мечтал.       — Минута пошла! — гаркнул надзиратель.       Целых шестьдесят секунд. Драко только здесь осознал, какое это богатство.       Он быстро, вперед двоих заключенных рядом с собой, схватил кусок мыла с выступа в стене. Окунул в ведро, растер до пены по влажным ладоням и кинул обратно — самому передавать что-то другим было запрещено.       Голова, подмышки, пах — секунд десять, чтобы все намылить. Пару раз зачерпнул воды, промыл везде, морщась от липкого холода. Взялся за ведро и приготовился к самому мерзкому.       Р-раз — и ледяной поток обрушился на голову, потекло по торсу, по бедрам. Кончики отросших волос прилипли к шее.       От студеной воды в тело впились мурашки, зубы столкнулись друг с другом и застучали.       Драко быстро подхватил с крюка вещи, ими же обтерся и натянул на себя. Откинул упавшую на глаза мокрую челку, с которой на язык текли холодные капли. Выдохнул.       — Закончили! — скомандовал надзиратель. Драко был уверен, что прошло даже меньше минуты, но все они до одного уже были одеты.       Он вдруг заметил, что к надзирателю присоединился другой мужик, тоже в форме, только новее. Этот явственно отличался от привычного Драко жирдяя: поджарое тело, цепкий хитрый взгляд, который сейчас переходил от одного заключенного к другому.       Драко показалось, что на нем мужик задержался дольше обычного. Подозрение усугубило то, что в тот же момент он наклонился и что-то сказал надзирателю на ухо. Тот кивнул.       — На выход! Все, кроме Малфоя!       Внутри все похолодело. Десять пар глаз приклеились к нему пуще прежнего, и Драко хмуро зыркнул в ответ исподлобья, хотя на деле хотел заорать. Блять! Блятьблятьблять. Неужели кто-то в крысу сдал его?       Драко не мог пошевелиться. Просто наблюдал, как вслед за надзирателем остальные заключенные по одному выбираются из душевой сквозь решетку.       Мужик в форме смотрел на него все это время, он знал. И тоже наконец перевел на него взгляд.       — Мистер Малфой, — произнес он настолько вкрадчиво, что Драко прям ахуел от такой учтивости после двух лет помоев в свой адрес, — пройдемте в мой кабинет.       Одеревеневший подбородок едва дернулся вниз. Мужик указал Драко на выход из камеры, как бы говоря, что он должен идти первым.       Кажется, он не единственный предпочитал не подставлять спину. Драко стиснул зубы.       — Я не знаю дороги.       — Не переживайте, я подскажу, — стальная мягкость в голосе пугала до чертиков.       Драко понятия не имел, чего ему ждать, и это было хуже любого самого жесткого удара надзирателя. Даже того, когда жирная гнида хлестнула его стальным прутком по ребрам за какую-то колкость, и еще месяц каждые движение и слово причиняли невыносимую боль. Потому что от надзирателя перепадало, если перейти очевидную черту, а сейчас… о какой очевидности к черту шла речь, когда сотрудник Азкабана звал его «мистером» и на «вы»?       И то, что он знал, что накосячил — пиздец как накосячил, — только усугубляло все.       Но выбора не было. Он пошел, держа спину прямо, и молча повиновался этим леденящим душу вежливым указаниям. Налево, мистер Малфой. Прямо по коридору и направо. Теперь налево, пожалуйста, и остановитесь у двери.       Мужик отпер железную дверь, впустил его в кабинет и с лязгом закрыл ее. Из мебели тут были только жестяной шкаф в углу, кресло и стул на тонких ножках, разделенные пустым столом. Все серое. Здесь стояла пугающе стерильная чистота.       И тишина, которая давила на барабанные перепонки, как бетонная плита.       — Присаживайтесь, мистер Малфой, — Драко умостил свою тощую задницу на куцый стул и уставился перед собой. Ладони замерли на штанинах, еще влажных после помывки. — Меня зовут Джон Спенсер, я заместитель начальника тюрьмы. Занимаюсь организацией связи заключенных с внешним миром.       Скорее следишь за ее отсутствием.       — Вы наверняка знаете, что требования безопасности, введенные Министерством после войны, вынуждают нас подвергать письма, которые получают заключенные, внешнему досмотру, — Спенсер вздохнул так, будто ему действительно было жаль. И будто «внешний досмотр» значил, что они щупают конвертик, а не читают под лупой каждое слово. — Вам пришло письмо, мистер Малфой, и с ним… возникли некоторые трудности.       Драко очень медленно поднял на него глаза.       — Вот как, — хрипловато с непривычки проговорил он. — И что за письмо?       Главное не показывать облегчения. Не показывать, как он, блять, охренительно счастлив, что весь сыр-бор не из-за того, что кто-то спалил, как он трахнул…       — Оно от мисс Гермионы Грейнджер.       Блять.       — И какие с ним, — Драко сглотнул, но пожар, обжегший горло, никуда не делся, — трудности?       — Мы не можем его осмотреть. Восковая печать, судя по всему, создана на основании вашей ДНК, — Спенсер задержал на нем пристальный взгляд, — а значит, открыть его можете только вы.       В кабинете повисло молчание. Спенсер будто ждал от него чего-то. Чего? Готовности влезть в это гребаное дерьмо?       — Мы бы с радостью пропустили эту неприятную процедуру, мистер Малфой, но таковы требования Министерства. Это сделано для вашей же безопасности. К сожалению, мы не раз сталкивались с тем, что недоброжелатели под видом обычных писем присылали заключенным проклятья…       Звучало, как самая убедительная на свете херня. Драко сдержался, чтобы не фыркнуть: с каждой минутой Спенсер становился все более и более темной лошадкой. Люди, которые, проведя в этом сраном месте полжизни, выбирали сказать «недоброжелатели» вместо «злобные ублюдки» и помнили такие фразы как «с радостью» и «к сожалению», заслуживали того, чтобы их опасались.       Спенсер достал из ящика стола серовато-белый конверт, скрепленный красным сургучом, и положил на стол между ними. Девочка-Гриффиндор. Это вызвало бы кривую усмешку в любой иной ситуации. Как и то, что она настолько осмелела после одного раза, когда его член побывал в ней, что решилась настрочить ему письмецо.       С другой стороны, у Драко была слабая, призрачная надежда, что его ставка все же сыграла.       — Так что вам придется открыть его здесь. В моем присутствии.       — Мне обязательно его открывать? — Драко глянул на конверт максимально пренебрежительно, кривя верхнюю губу.       — Я предполагаю, вам будет интересно узнать, что в нем, мистер Малфой.       — Понятия не имею, с чего Грейнджер решила мне написать.       — Тем более, раз это так неожиданно, — во вкрадчивом голосе Спенсера слышался легкий нажим. — Хотите сказать, вам не любопытно?       — Ни капли.       Ему было пиздец как любопытно. Плевать даже, что там могла быть очередная порция ее раболепного обожания, хотя даже это было бы вкусной мерзостью в сравнении с тем дерьмом, которым их тут кормили. Плевать.       Там мог быть его единственный шанс. Грейнджер была конченной дурой в том, что касалось его, но всегда оставалась поразительно, раздражающе умной во всем остальном. Она бы не запечатала конверт просто так.       Там мог быть его единственный шанс. И он мог не вписываться в закон.       Она бы не запечатала конверт просто так.       — Вы знаете, что неделю назад мисс Грейнджер оставалась здесь на ночном дежурстве?       — Возможно, я что-то слышал, — пожал плечами Драко, усилием заставляя себя не смотреть на конверт вообще. Он пытался не вызывать подозрений, блять.       Самое херовое в разговоре с такими людьми, как Спенсер, было в том, что тебе казалось, тебя раскусили еще на первом слове. Но ты не знал этого наверняка.       — Вы были дружны в школе?       — Она сломала мне нос.       — Понимаю, — Спенсер со смешком покачал головой, будто они были приятелями. Только его глаза не смеялись. — Мистер Малфой, мне не хотелось бы влезать в вашу частную жизнь, но ситуация выглядит странной. Если вы с мисс Грейнджер не были дружны раньше и не поддерживали два года связь, как она позаимствовала ваше ДНК для состава воска?       — Без понятия.       — И у вас нет предположений, зачем ей отправлять вам письмо?       — Ни единого.       Спенсер слегка прищурился.       — И вы не хотите узнать, что там?       Драко покачал головой с безразличным видом.       — Знаете, мистер Малфой… — пауза, которую выдержал Спенсер, напоминала зажатую пальцем соль на пианино. Самую низкую. — Ваш отказ не может не вызывать во мне определенных подозрений.       — На что вы намекаете?       — Мне, конечно… не хотелось бы так думать, но складывается впечатление, что вы что-то скрываете.       — Я два года сижу в одиночной камере, раз в три месяца ко мне приходит мать, — Драко смотрел на него не мигая. — На наших встречах присутствует охранник. Что я могу скрывать?       — Однако мисс Грейнджер почему-то написала вам письмо и запечатала его особым образом.       — Я ведь уже сказал, что не знаю, почему она это сделала, — негодование в голосе даже не пришлось изображать.       Драко был, блять, в ярости от того, как тупо он сейчас, возможно, просирал свой шанс. Из-за нее в том числе. Могла бы придумать способ получше.       — Слушайте, она ненавидит меня с первого дня учебы! — с пятого, если быть точным. — Может, она за этим и прислала свое письмо: чтобы лишний раз испортить мне жизнь, откуда мне знать!       Это не было криком. Но с непривычки так надавило на связки, что Драко зашелся кашлем. Спенсер, ничего не говоря, скептично наблюдал за его попытками продрать горло.       — Мне плевать, что будет с этим письмом, — хрипато выдавил Драко. — Гойл недавно жаловался, что ему не хватает бумаги, чтобы подтирать зад, — хотите, отдайте ему. Я это читать не собираюсь.       У него лишь едва участилось дыхание, хотя внутренности сжались в плотный комок. Это было жесть как нагло. Скажи он такое надзирателю, катался бы уже по полу, сжимая зубы от боли, чтобы не взвыть от очередного удара тяжеленным ботинком в печень.       Спенсер молчал, продолжая гипнотизировать его взглядом. Он тоже не отводил глаза.       Виски сжал спазм, и Драко сразу узнал это чувство: Спенсер пытался применить легилименцию. Перед глазами заплясали черные точки, но стена вокруг сознания осталась неподвижной.       Боль становилась сильнее с каждой секундой. Кажется, он слышал хруст черепных костей. Но держался. Держался.       Держался… блять. На лице выступил пот.       — Что ж, мистер Малфой, — произнес Спенсер, вдруг отпустив его разум, и Драко шумно схватил ртом воздух. — Возвращайтесь к себе в камеру.       Наверное, эти слова должны были ощущаться, как выигрыш, но он их едва разобрал.       Надзиратель уже ждал его у выхода и, конечно, когда дверь за ними закрылась и коридор погрузился в темноту, не отказал себе в удовольствии толкнуть его в спину. Обессиленный, Драко споткнулся и едва не грохнулся носом в пол, за что получил еще один пинок.       — Шевелись!       Черт. Он почти скучал по этому дерьму.       Мысль о письме, лежавшем на расстоянии вытянутой руки, не отпускала его до вечера. И все стало только хуже, когда до него дошло, что, раз Грейнджер хватило мозгов запечатать конверт так, чтобы его мог открыть лишь он, ей могло хватить мозгов и составить его так, чтобы понял лишь он.       Но теперь было уже поздно.       Он просто останется здесь. Еще на три гребаных года.       — Мистер Малфой, — он резко повернулся на вкрадчивый голос. Из-за прутьев решетки на него глядел Спенсер, и его глаза странно блестели. Дай Салазар, чтобы это был отсвет фонаря. — Представляете, вам пришло еще одно письмо.       На пол камеры с шелестом упал изумрудный конверт, и Драко не глядя узнал букву «М» на надломанной печати.       — Оно от вашей матери.       Драко не двинулся с места.       — Я подожду здесь. Читайте.       Впервые это был настоящий приказ. С холодеющим нутром Драко слез с койки и опустился на пол, беря в руки пергамент. Он мгновенно узнал мамин идеальный почерк.       «Дорогой Драко,       Мисс Грейнджер должна прислать тебе письмо. Пожалуйста, делай все, как она говорит.       Скучаю,       Мама».       — Дело приобретает интересный оборот, не так ли?       — Я по-прежнему не понимаю, о чем они, — ответил Драко с непроницаемым лицом, сжав письмо в руке.       — Возможно, это как-то прольет свет? — Спенсер протянул ему знакомый серовато-белый конверт сквозь ржавые прутья.       Это был первый момент и — пожалуйста, блять — последний, когда все надежды в его жизни сосредоточились на мозгах и изобретательности Грейнджер.       К черту. Драко выдохнул и взялся за письмо… но Спенсер удержал его на месте.       — Не так быстро, — губы напряглись в улыбке. — Сначала вы откроете его для проверки.       Не отводя взгляд от Спенсера, Драко медленно нащупал восковую печать, чувствуя под пальцами каждую ее неровность. И теплую вибрацию магии, которая, кажется, узнала его. Он потянул язычок письма вверх, и печать надломилась.       Ладонь тут же сомкнулась на пустоте. Спенсер отступил от его камеры и, подняв фонарь повыше, триумфально забегал глазами по пергаменту. Драко настороженно следил за ним, но с каждой секундой тень от морщины между бровей замначальника тюрьмы становилась все глубже, а линия губ сжималась все крепче.       Наконец Спенсер остановился в замешательстве, и Драко едва сдержал ухмылку. Едва сдержал внутри чертово восхищение от того, как ей это удалось.       — Пожалуйста, мистер Малфой.       Вот оно. Вот эта фраза, вкупе с протянутым сквозь решетку письмом, наделавшем столько шуму, действительно ощущалась как выигрыш. Как глоток огневиски, которого он не пил сто лет: таким же обжигающим нутро…       И с таким же послевкусием, от которого передергивает с непривычки, потому что Спенсер остался стоять, где стоял. Драко выжидающе поднял бровь.       — Что-то еще?       — Отнюдь, — Спенсер кивнул ему и скрылся в тени коридора. Его манера говорить осталась все той же пугающе бархатистой, как двойное дно у шкатулки, но Драко тоже кое-что знал про самоконтроль. У Спенсера получалось неплохо, но он явно испытывал разочарование.       Драко дождался, пока его шаги по коридору станут едва слышными, далекими, и наконец развернул сложенный пополам пергамент.       «Здравствуй, Малфой,       Когда я была на дежурстве, меня ужаснули условия, в которых живут заключенные, и я намереваюсь это исправить. Прежде чем я направлю в Министерство свои предложения, я хочу подробней узнать о том, как в Азкабане соблюдают ваши права. Понимаю, наша история в школе была скорее негативной, чем позитивной — особенно на третьем курсе, — но ты кажешься мне наиболее подходящим кандидатом.       Вот несколько вопросов:       1. Применяли ли надзиратели к вам когда-нибудь физическое насилие? Если да, то в какой форме? Доходило ли до переломов?       2. Водятся ли у вас в камерах насекомые? Жуки, сколопендры или эти мерзкие отвратительные грязные тараканы?       3. Достаточно ли вас кормят? Если да, то чем? Конечно, я уже расспросила одного из надзирателей о меню и порциях, но, к сожалению, слова не всегда то, чем кажутся.       Надеюсь по каждому из этих вопросов получить твой ответ в письме. Можно коротко. Буквально в четырех словах.       Буду ждать,       Гермиона Грейнджер».       Драко пялился на текст, ощущая себя ну просто конченным дебилом — на первом месте со стороны дна. Пару секунд. А потом в мозгу что-то щелкнуло. Третий курс. Ее чертовы выпиленные из гранита костяшки.       «Слова не то, чем кажутся».       «В четырех словах».       «Водятся ли у вас в камерах насекомые? Жуки, сколопендры или…»       Вот сука. Она ведь могла выбрать любое другое воспоминание.       Драко скосил глаза на коридор, чтобы убедиться, что там пусто. Прикрытие балансировало на грани: будь на месте Спенсера надзиратель, давно бы уже распял его на решетке: просто потому, что Грейнджер захотела в качестве стукача его, а не кого-то другого.       Но за пределами камеры было пусто. Темно и пусто. Даже ни отсвета фонаря.       Казалось, это могло значить только одно: Спенсер скинул грязную работу на надзирателя, и уже скоро его действительно ждет поток пинков и словесных помоев. Драко не верил в везение.       Он склонился к письму. Молись, Грейнджер, чтобы оно того стоило.       — Мерзкий отвратительный грязный таракан, — выдавил он шепотом.       Буквы тут же расплылись по листу, меняя положение, и он закусил губы в усмешке. Сука. Какая же ты сука.       Пара секунд — и перед ним лежал настоящий текст.       «Малфой,       Как твой новый защитник, я подала ходатайство, чтобы тебя освободили от наказания. Визенгамот назначил судебно-медицинскую экспертизу на девятое октября: если пройдешь ее, тебя отпустят домой.       Для этого нужно будет притвориться, что ты психически нездоров. Магглы называют это заболевание биполярным аффективным расстройством, среди волшебников оно тоже встречается. Изобразить будет легче его депрессивную фазу.       Что тебе нужно делать:       1. Пожалуйся на бессонницу, плохой аппетит и резкое снижение массы тела, скажи, что еда не имеет вкуса;       2. Покажи, что тебе очень тоскливо, еще можешь упомянуть боли в груди;       3. Как можно дольше думай над ответами на вопросы, которые тебе будут задавать, говори медленно, будет хорошо, если не сразу вспомнишь некоторые слова;       4. Можешь сказать, что слышишь странный шепот или голоса, иногда тебя посещают суицидальные мысли.       Этого должно хватить, чтобы тебя отпустили. А с остальным я разберусь.       Г. Грейнджер».       Пальцы впились в пергамент, смяв по бокам.       Она на хрен спятила, если ждала, что он подпишется на такое. Выставить себя психом на весь волшебный мир, — а такая сенсация проникнет в газеты быстрее, чем нюхль в толстый кошелек, — получить клеймо на всю жизнь вместо того, чтобы потерпеть еще три года?       Вдруг поблизости раздался крысиный писк, и что-то быстро прошуршало мимо его камеры.       Потерпеть. Три. Года.       Драко зажмурил глаза. Сделал несколько вдохов — неглубоких, потому что иначе затхлость и резкий запах полного ведра мочи, которое вынесут только завтра, слишком били в нос.       Три года. Потерпеть.       Или быть гребаным психом.       Или стоит заставить ее подумать лучше. Если Грейнджер не хватило одного оргазма — первого и пока единственного в ее жизни — для достаточной мотивации, что ж, он подумает над вторым. Прямо здесь. Ей стоит только прийти еще раз.       Да. Ему будет так же липко и грязно. Так же мерзко.       Но если для свободы хватит пару десятков фрикций, он готов е…       — Читаете, мистер Малфой?       Этот голос обварил его кипятком изнутри. Выжег мысли до пепла.       Драко медленно, будто ему правда могло послышаться, поднял глаза: Спенсер стоял у его камеры в полнейшей темноте. Вот почему он не заметил, когда был поглощен письмом. Эта сука не взяла с собой фонарь.       — Перечитываю, — губы шевельнулись, точно весили тонну.       Как после литра успокоительного, и было бы круто, если бы летящий галопом пульс чувствовал то же самое.       — Боюсь, мне придется еще раз проверить ваше письмо, — улыбка, едва проглянувшая в тени, казалась антиподом сожаления, которое Спенсер изображал голосом. Приказная. Без единого сомнения.       — Зачем?       — Есть подозрение, что наши слова не всегда то, чем кажутся.       Должно быть, так ощущает себя рыба, когда вместо сухаря, манящего запахом аниса, получает стальной крюк в глотку. Спенсер все понял. С самого начала. Конечно.       Он просто… блять. Он просто не знал слова.       И Драко принес ему все на сраном блюдце со сраной каймой.       — Не понимаю, о чем вы.       — Дайте мне письмо, мистер Малфой.       На самом деле, он мог бы. Что ему будет? Ну не явится он на экспертизу, ну свалит все на Грейнджер и ее больную способность в каждом встречном видеть домашнего эльфа — она как-нибудь отобьется. Всегда мастерски это делала.       Ей вечно все сходит с рук. А он… он останется здесь.       Так странно. Неделю назад то, что ему еще три года засыпать под крысиный писк и запах испражнений, просыпаться от крика надзирателя и мыться ледяной водой за минуту, совсем не трогало. Это было просто его будущее.       Сейчас он чувствовал себя сквибом, который провожал лучшего друга на Хогвартс-экспресс. Жизнь, что он имел, стала невыносимой.       — Нет.       Спенсер вздохнул, будто бы даже с жалостью — будто раньше давал ему шанс, — и Драко понял, что случится дальше, буквально за мгновение до того, как услышал бесстрастное:       — Акцио.       Пергамент вырвался из его рук и перелетел к Спенсеру. Драко затаил дыхание: он понятия не имел, удалось ему или нет.       Утром он считал, что минута — это настоящее богатство, но теперь все галлеоны Гринготтса сосредоточились в тех двух секундах, за которые он скороговоркой прошептал код.       Но Спенсер едва взглянул на пергамент.       — Что вы только что сказали, мистер Малфой?       Драко тихо сглотнул.       — Ничего.       — Не врите.       Драко молчал.       — Если вы признаетесь сами, нам удастся избежать множества неприятных последствий.       — Я ничего не говорил, — громче произнес он.       — Что же, мистер Малфой, — белый лист скрылся в кармане формы, а в руках у Спенсера звякнул металл, — у вас был выбор.       Ключ со скрипом повернулся в замке, и Спенсер зашел в камеру. Сумеречные лучи из узкой полоски окна упали ему фуражку, так что лицо под козырьком еще сильнее погрузилось в тень. И нет, Салазар, Драко сейчас ни хера не был склонен романтизировать. Это выглядело до того жутко, что аж ребра свело.       Он укрепил стену вокруг сознания, скрыв все трещины под жирным слоем бетона.       Зубы Спенсера блеснули в усмешке.       — Нет-нет, это мы уже проходили.       На смену лязгающей связке ключей в его руке бесшумно пришла волшебная палочка. Гладкая. Черная. Значительно длиннее нормы.       — Муффлиато, — равнодушно скомандовал Спенсер.       Теперь их никто не услышит.       — Скажите, какое сегодня число? — вдруг спросил Драко.       Спенсер от неожиданности замер с поднятой палочкой.       — Восьмое октября. Вы чего-то ждете?       — Нет.       — У вас еще есть возможность признаться, мистер Малфой, — интонация Спенсера была мягкой угрозой. Как пальцы, сомкнувшиеся на горле, но не до конца. — Назовите ключ к письму, и мы просто забудем об этом инциденте.       Одна ночь. Только одна ночь.       — Я не понимаю, о чем вы говорите.       — Мне искренне не хотелось прибегать к этой мере… Но вы не оставляете мне других вариантов.       На этот раз Спенсер звучал так, будто ему было действительно жаль. Жаль марать руки.       Отточенным движением он направил на Драко палочку.       — Круцио.

***

      9 октября, 2000 год       Когда все вдруг кончается, в глазах стоят черные пятна. Он не слышит своего крика, но связки режет так, что он просто знает, что орет. Хрипит. Постепенно затихая.       Он начинает заваливаться набок. Лицо задевает что-то твердое, и справа доносится отголосок боли, будто стесал кожу.       Будто комар укусил.       Он сползает на пол. Перед ним расплываются ботинки Сп… Спе… урода, который подходит почти вплотную. Подтягивает ватное тело к себе за воротник робы.       — Твоя девчонка может назначить хоть сто экспертиз, — капли слюны прохладно оседают на раскаленной коже. — Она тебя все равно не отпустит.       Слова похожи на вату. Он не понимает смысл.       Но знает, что бетон продолжает держать то, что осталось от сознания.       И скоро рассвет.

***

      В первой кабинке раздался громкий звук смыва воды, и слегка гнусавый старческий голос разочарованно сообщил:       — Все-таки тот мочегонный сбор, который мне прописала наша Летти, полная дрянь.       Целитель Берк, тщательно мывший руки, издал тяжелый вздох. Кажется, он был не в восторге еще с того момента, как профессор Застенкер очень подробно рассказал ему обо всех случаях опорожнения своего излишне активного мочевого пузыря за прошедшую неделю.       Тяжелый случай, но Гермионе это играло на руку. Его не так страшно было оставить без контроля.       Когда-то Арон Застенкер славился на весь волшебный мир своей методикой диагностики психических расстройств, но в последние годы скорее напоминал сварливого ребенка и будто не интересовался ничем, кроме собственного здоровья. Обучив таких выдающихся целителей как Юстас Берк и Генри Адлер, он постепенно отходил от дел, хотя до сих пор отказывался выпустить из рук пост заведующего отделением Душевных недугов. Так он и оказался в комиссии.       А вместе с ним — Берк и Адлер. У Гермионы брови на лоб поползли, когда она забралась после лекции по судебной психиатрии на кафедру и увидела этот звездный список. Словно Малфой был чуть ли не крестражем Волдеморта. Хотя, после трех ночей, безвылазно проведенных над его делом… ну, она удивилась не так сильно, как могла бы.       Более того, чего-то подобного она и ожидала. Она подготовилась.       Театр одного актера в исполнении Малфоя — хотя он умел чертовски хорошо убеждать, когда хотел, — не подействовал бы на таких мастодонтов. Да вообще ни на одного толкового специалиста: на первом же сканировании будет видно, что серое вещество его мозга в полном порядке.       Им нужна была подстраховка. И Гермиона ее нашла.       Сила ее магии позволяла держать под Империусом двоих взрослых здоровых мужчин в течение часа — проверено на одногруппниках во время семинара. Из плюсов — по отличной оценке у каждого придурка, путавшего «апелляцию» и «эпиляцию». Из минусов — легкий укол совести. Но это она переживет.       Конечно, ее выбор пал на Берка и Адлера: Застенкер был здесь просто для размашистой подписи в заключении. Он вряд ли станет сомневаться в своих учениках. Он хотел остаться хорошим учителем.       Гермиона стояла, прислонившись к холодной кафельной стене мужской уборной, и ждала, пока к Берку и Застенкеру присоединится Адлер. Он был главным чистоплюем из всех: мыл руки после каждой их лекции по судебной психиатрии и после. И в перерыве тоже.       — Где Генри, Арон? Он ничего не говорил? — к ее восторгу спросил Берк у Застенкера, наконец выбравшегося из туалетной кабинки, и теперь застегивавшего штаны прямо у них на виду.       Вернее, на виду у Берка, чьи губы едва дрогнули в этот момент. Гермиону от обоих скрывала мантия невидимка: она стащила ее у Гарри вчера во время традиционного вечера настольных игр (Рон даже при друзьях обращался с ней так, будто она заняла у него сто галлеонов и не вернула) и предусмотрительно забыла на Гриммо сумочку со всякой ерундой, чтобы потом вернуть мантию максимально без подозрений.       — Генри не будет, — Застенкер справился с ширинкой и теперь ковылял к раковинам. — Алиса проснулась и сказала, что ее зовут Джек.       — Ох, опять, — густые брови Берка сошлись к переносице. — Я надеялся, они продержатся в слиянии хотя бы неделю.       — Просто скажи спасибо, что на этот раз обошлось без Марты, — крякнул Застенкер.       Берк согласно кивнул.       Гермиона не до конца понимала, о чем они, но — несмотря на то, что это явно было что-то плохое, — испытала облегчение. Раз Адлера не будет, она сможет взять под контроль обоих экспертов, и тогда…       — Не знаешь, кого пришлют вместо Генри?       Гермиона замерла, и пульс моментально застучал в висках. Другой? Вместо? Кто?       — Интерна. Сына Алисы.       — Интерна? — Застенкер включил воду, и Берк повысил голос: — Он же поступил только два года назад!       — Из-за ситуации ему разрешили использовать Зелье памяти, так что он получил диплом летом. Генри упросил меня взять его к нам в отделение, — Застенкер принялся намыливать руки.       — Вот как, — Берк задумчиво цокнул. — А почему сейчас он? Мне казалось, это сложное дело.       — У этого сложного дела есть очень простое решение, — Застенкер, смыв пену и выключив кран, оторвал бумажное полотенце. — Неважно, мы с тобой это, Генри или мистер Долгопупс: этот мальчик останется в Азкабане. Чем бы он там ни был болен.       — Почему?       Она произнесла это синхронно с Берком. Неразличимым шепотом снаружи. Внутри — оглушительным криком.       Невилл остался в сознании лишь страницей с загнутым уголком. Сейчас Гермиона горела ненавистью к старику Застенкеру и требовала ответов.       — Некоторым женщинам невозможно отказать, мой дорогой Юстас. Генри разве не говорил с тобой?       — Мы должны были встретиться утром, — Берк напряженно хмурился. — Мне не нравится это, Арон. Если он и правда…       — Так бывает, — Застенкер отправил скомканные полотенца в урну, и Гермиона пожалела, что не может поступить так же с его морщинистым обрюзгшим лицом. Пальцы крепче сжали палочку. — Менее влиятельные люди переходят дорогу более влиятельным, встречаются с последствиями… это совершенно не наше дело.       — Но это наша работа.       Застенкер повернулся к Берку с резким вздохом, и Гермиона поняла. Сейчас. Она вскинула палочку.       — Видишь ли, Юстас…       — Империо, — почти одними губами.       — …ты совершенно прав, — голос Застенкера на миг стал медленным, тягучим, как под гипнозом, и вернулся к привычному темпу: — Если мальчик действительно болен, будет неправильно оставлять его там.       — Ну вот, — по тому, как неловко Берк улыбнулся, было видно, что редко так делает. — Теперь я узнаю своего учителя.       Гермионе было почти жаль направлять на него свою палочку.

***

      Когда Гермиона вошла в кабинет вслед за целителями — записи в руках, мантия спрятана в сумочке, подбородок уверенно поднят, красные пятна волнения изгнаны с щек, — Невилл уже ждал их. Он был очень удивлен, увидев ее, так что она просто улыбнулась и сказала, что боевое крещение здесь не у него одного.       В ее случае оно именно такое и было. Боевое.       Мракоборец заглянул спустя пару минут — если верить настенным часам: сама она насчитала чертову вечность, — и сообщил, что «заключенный задерживается».       Страх провел ледяным когтем от первого позвонка до последнего, но она убедила себя, что возраст Застенкера будет достаточной форой для ее способности контролировать заклятие.       Это было сущим испытанием уже сейчас. На то, чтобы забаррикадироваться от мыслей о причинах, по которым «заключенный задерживается», уходила чуть ли не вся концентрация.       Ну, так Гермиона думала, пока не открылась дверь.       Пока их взгляды не встретились, и вдох не замер поперек гортани. Меньше чем на секунду. Потом Малфой отвернулся, и она снова смогла дышать.       Гермиона даже не запомнила, как именно он смотрел. Была поглощена каждой крохотной его черточкой — точно одиннадцатилетка, оказавшаяся на школьном пире по случаю начала года. Первый раз она видела его при свете. Первый раз за эти два года и сто двадцать семь дней.       Такой худой. Годрик. Во впадины его ключиц, видные из-под робы, поместилось бы по спичечному коробку. Скулами хотелось вскрыть вены, хотя это уже, скорее, была ее личная трудность.       Светлые, отросшие почти до плеч волосы мешали рассмотреть как следует его лицо, но Гермиона словно считала все на уровне чувств. Тогда, в камере, он был таким ощерившимся, озлобленным — хуже, чем раньше.       А сейчас… просто очень усталым. И все.       Хотелось думать, что это потому, что он вживается в роль. Что он ее послушал.       Мракоборец кивком головы указал на металлический стул перед длинным столом, за которым его уже ждали Берк, Застенкер и Невилл. Гермионе показалось, ему тяжело было садиться. Хотя, возможно, это он тоже изобразил.       Теперь, когда она видела только его затылок и полосатую тюремную рубашку, с сознания будто спал туман. В мысли вернулся расчет.       Мракоборец занял место в углу зала, и она украдкой на него оглянулась: лицо незнакомо… какая-то мелкая сошка. Гермиона не удивилась бы, окажись тут сам Робардс. После подслушанного в туалете, она скорее была удивлена, что его здесь не было.       Возможно, это ей вместо подарка на Рождество.       — Готовы начать, мистер Малфой?       Она резко обернулась на голос Берка. Малфой лишь фыркнул.       — Какие у вас есть жалобы? — мягко продолжил Берк.       — Она, — Гермиона вздрогнула, когда Малфой, не поворачиваясь, указал на нее. Он говорил так, будто у него село горло. — А еще вы, вы и ты. Какая встреча, Долгопупс.       — Невилл, вы знакомы? — Берк повернулся к нему.       — Учились в школе, — сухо ответил Невилл. — Разные факультеты, и мы никогда не общались… так что, ничего личного.       — Брось, Юстас, — крякнул Застенкер, поправив ремень. — Если бы мы считали личной заинтересованностью учебу в Хогвартсе, то у нас не было бы ни судей, ни адвокатов… и нас бы здесь тоже не было.       Гермиона мысленно усилила давление на Берка — он не спеша кивнул и вернулся к делу.       — Мистер Малфой, можете пояснить свой ответ?       — У нее, — Малфой указал головой в ее сторону, но не оглянулся, — шило в заднице. Вы все тоже какого-то хрена от меня хотите.       — Эй, повежливей там! — подал голос из своего угла мракоборец.       Судя по тому, как скривилось лицо Невилла, Малфой только что прошептал нечто неприличное.       — Пардон! — сипло отозвался он, чтобы мракоборец слышал. По ее ушам будто прошлись наждачкой.       Гермиона сосредоточилась на Берке.       — Давайте попробуем так: я сам задам несколько вопросов о вашем состоянии, а вы скажете, чувствовали ли что-то подобное. Важно, чтобы эти симптомы сохранялись у вас больше четырех дней подряд. Приступим?       — Ну, рискните.       Невилл гневно уставился на Малфоя.       — Хорошо, — как ни в чем не бывало сказал Берк. — Чувствовали ли вы такой прилив энергии, что другие люди отмечали это как несвойственное вам состояние? Или, может, вы были настолько энергичны, что создавали себе этим проблемы?       — Для того, чтоб создать себе проблемы, мне прилив энергии на хрен не нужен.       — Что вы имеете в виду, мистер Малфой?       — Может, то, что я, блять, сижу в тюрьме? — выплюнул он, и Гермиона зажмурилась от досады. Это было совершенно не то, о чем они договаривались.       — Выражения! — тут же гаркнул мракоборец.       — Я раскаиваюсь, дружище! — голос Малфоя снова резанул слух.       Нужно было что-то делать, и срочно.       — Следующий вопрос, — казалось, вся выдержка Гермионы ушла на Берка, потому что он оставался непроницаем. — Бывало ли такое, что вы чувствовали сильное раздражение без видимой причины, кричали на людей, затевали драки?       — Насчет драк все вопросы к моей защитнице, — хмыкнул Малфой. — Она тут спец.       К щекам прилила кровь. Судя по тому, как странно Невилл на нее глянул, выглядело это точно так же, как ощущалось.       Гермиона постаралась донести Берку, что на этот раз вовсе не обязательно просить Малфоя пояснять ответ.       — Бывали ли моменты, когда вы чувствовали себя более уверенным, чем обычно?       — Ну, каждую пятницу мы с соседями по камерам устраиваем ебаный показ мод, считается? Я там главная модель топлес.       Мракоборец встал, его стул резко и громко чиркнул по полу.       — Малфой, ты щас вернешься, откуда пришел!       — Ни в чем себе не отказывай! — крикнул он в ответ, и Гермиона едва не взвыла.       Какого черта ты творишь? Спятил?       Нужно было сейчас же — немедленно — все уладить. Взгляд упал на белоснежную шевелюру Застенкера, и идея родилась сама собой.       — Подождите, — профессор махнул мракоборцу рукой, чтобы тот сел на место, — он, может, и не виноват, что так себя ведет.       Драко пробурчал что-то так тихо, что Гермиона не смогла разобрать, но, судя по тому, что Невилл внешне стал смахивать на своего Тревора, ей это бы вряд ли понравилось.       — Думаю, это гневливая мания, Юстас, — Застенкер негромко обратился к Берку. — Очень похоже, что…       — Профессор, — вдруг подал голос Невилл, — не хочу показаться невежливым, но, мне кажется, вы преувеличиваете. Это вполне стандартное поведение для Малфоя.       О, Невилл… что же ты делаешь?       Как правило «добрый и чуткий мальчик» сегодня подводил ее. Так же, как и второй — изначально не блиставший такими чудными качествами. Но Гермиона физически не могла держать под контролем всех.       Зато могла кое-что другое.       — Уважаемые эксперты? — она привстала, обратив на себя внимание комиссии. Малфой так и не повернулся. — Мне кажется, мой клиент сейчас просто чрезмерно взволнован из-за непривычной обстановки, с ним такое случается. В последнем своем письме он жаловался мне на бессонницу и странное тоскливое состояние, вызывающее боли в груди. Думаю, ему не помешает разговор с кем-то знакомым. Мы можем… можем сделать перерыв? Буквально на пять минут?       Застенкер склонился к уху Берка, и — слава Годрику, старики не умеют шептать тихо, — Гермиона расслышала словосочетание «депрессивный эпизод». Это все, что ей было нужно.       — Пожалуй, мисс Грейнджер, мы можем… Мы же можем дать им пять минут? — Берк выжидающе посмотрел на мракоборца, и тот кивнул. — Хорошо. Поговорите с ним. Это действительно помогает.       Гермиона не знала, были его слова продиктованы заклятием или шли из душевных недр. Но негромкое «спасибо» кислым чувством вины свело скулы. Она попросила пять минут, потому что именно столько могла удерживать Империус без контакта с объектом.       Сожаление утекло, как газ, стоило экспертам и мракоборцу оставить их наедине. Гнев вызывал удушье.       Считанные секунды, потраченные, чтобы засечь время, — и Гермиона уперла ладони в стол, нависая над Малфоем со стороны мест комиссии.       — Какого черта происходит? — выпалила она.       Сжалась внутри. Наверное, это слишком. Между ними сейчас была натянута узенькая леска, которая могла как упрочиться, так и со звоном лопнуть. И Гермионе так не хотелось… так не хотелось, чтобы второе.       Вдруг дыхание прервалось.       Малфой нехотя поднял на нее глаза. Лениво. Длинные волосы по бокам закрывали лицо, и Гермионе пришлось подавить невесть откуда взявшееся желание заправить их за уши.       — Напомни, кто из нас сидит, Грейнджер? Я или ты? — вблизи он скрипел еще хуже. Будто у него ларингит.       Неприязнь, высеченная в чертах лица, не оставляла Гермионе и шанса спросить, как он себя чувствует. Просто решиться на это.       Внутри стало так холодно, будто струпный узловатый палец дементора когтем начертил руну у нее на спине.       — Я не понимаю, — призналась она.       Малфой презрительно изогнул губы.       — Вызвалась быть моим защитником. Подговорила мою мать. Прислала мне сраное зашифрованное письмо. Что тебе, на хрен, от меня надо?       Гермиона застыла, воспроизводя последнюю фразу в мозгу раз за разом, как заевшую пластинку. Это звучало как выброшенные надежды. Как неуды по всем СОВ. Как то, что она законченная дура.       Моргнув пару раз, она осторожно проговорила:       — Но ты ведь сказал, что хочешь…       — О, серьезно? — он хохотнул, словно отвесил ей пощечину. — Дело всего лишь в этом? Ты просто хотела потрахаться на кровати?       Перед глазами начало плыть против воли, и Гермиона сжала губы, чтобы держаться. Нет. Просто… нет. Он не мог так с ней поступить.       Он не мог пошутить тогда. Не мог ведь?       Или?..       — Ой, Грейнджер, ну теперь я тебя узнаю́. А то меня прям пугало, что ты можешь связать больше двух слов за раз.       Его смех стал резче и четче. Малфой тряхнул головой, в этот момент волосы с правой стороны его лица упали назад…       Рот Гермионы раскрылся в безмолвном ужасе. Она сразу — моментально, немедленно, окончательно — простила ему все до единого грубые слова. Навсегда.       На скуле, как слива под солнцем, наливался лиловый кровоподтек.       Малфой быстро набросил на щеку волосы и враждебно глянул на нее исподлобья. Попробуй, мол, только сказать что-нибудь.       — Кто это сделал? — ее голос дрожал.       Малфой скривился, будто она спросила о чепухе вроде пошлого рисунка в школьной тетради.       — Я упал.       — Просто так?       — Представь себе.       — Малфой, — серьезно начала Гермиона, — скажи мне, кто это сделал, и я обязательно разберу…       — Отъебись, Грейнджер! — вдруг сипло выкрикнул он. — Никому не становится лучше, когда ты пытаешься разбираться.       — Это… — глаза распахнулись до боли, — это из-за меня?       — Ага, — он как-то по-пиратски усмехнулся, — прикинь, один ублюдок назвал тебя моей девчонкой, пришлось отстаивать свою честь.       Шут. Он остался таким даже с разбитым лицом. Даже когда решалась его судьба. Даже когда перед ним стояла она: он будто забыл на секунду, что ее не выносит, просто потому, что на язык подвернулась хорошая шутка.       — Я серьезно, — попросила Гермиона. — Это из-за письма?       — Так я тоже серьезно, Грейнджер, — теперь Малфой смотрел на нее без тени иронии. — Отъебись от меня. Ты ничего не изменишь. Ты меня не вытащишь.       Обреченно и непохоже на себя. Где тот парень, который в одиночку шел на поле для квиддича каждый вечер и гонялся за снитчем, пока не падал в траву без сил — все потому, что он снова проиграл Гарри матч?       В нем будто убавилось мятежа — вполовину. Но Гермиона чувствовала это на себе слишком недавно и слишком сильно, чтобы купиться. В каждом из мест, где Малфой тогда прислонялся к ней и сдавливал пальцами кожу. В той жилке на ее шее, которую его перченый шепот заставлял биться чаще.       На ум внезапно пришел подслушанный в туалете разговор. «Этот мальчик останется в Азкабане».       — Это она так сказала?       Плечи под полосатой рубашкой едва заметно вздрогнули.       — Откуда ты о ней знаешь? — отрывисто спросил Малфой.       Гермиона мечтала забросать его в ответ вопросами, как Макгонагалл при подготовке к экзамену, но впечатление «старательной ученицы» было последним, что она хотела создать.       — Я твой защитник, — она пообещала себе как можно скорее разобраться, кто стоит за чертовщиной, творящейся вокруг него. — Это моя работа.       — Хуевая работа, раз я за нее не плачу, — Малфой хмыкнул, будто не он только что пытался скрыть свой страх. — Хотя, постой… ты ведь берешь натурой?       — Боже… х-хватит, — Гермиона затравлено вытаращилась на него, чувствуя, как горло сводит в спазме. У него был талант ранить. Малфой всегда выбирал самый грязный способ, чтобы заражение крови становилось неизбежным. Смертельным септическим шоком.       Под веки будто набились крохотные песчинки, а в носу предательски защипало.       Ей показалось, что в этот момент ухмылка Малфоя дрогнула. Да. Конечно, ей показалось. Единственное, в чем она была уверена, когда дело касалось его лица, — это фиолетовая гематома, расползшаяся на правой скуле. Она необъяснимым образом стирала все остальное.       — Дай… — Гермиона сглотнула, чтобы вернуть себе ровный голос, — дай осмотреть синяк.       Она приблизилась и почти отодвинула пряди, прятавшие кровоподтек, кончиками пальцев, но Малфой перехватил ее запястье. Он скривился при этом, словно даже такое маленькое движение причиняло боль.       — Не смей, — выдавил он сквозь зубы.       — Малфой, я умею заживлять раны, — Гермиона попыталась вырваться из хватки, но он лишь упрямо сжал руку сильнее, вновь морщась.       Он уже прикасался к грязнокровке. Достаточно, чтобы это не было причиной отказа.       Но следующая попытка дала тот же результат. И еще одна. Он стиснул зубы так, будто сдерживал стон, но не позволил ее ладони дотронуться до щеки.       — Отпусти! Не будь таким и… — она осеклась.       В процессе борьбы их лица оказались ближе, чем когда-либо. Ближе, чем неделю назад.       Гермиона смущенно сглотнула, и в глазах у Малфоя мелькнуло странное выражение, которое она не могла прочитать. Он не отодвигался.       — Ну, давай, — с вызовом бросил он. — Договаривай. Хотела назвать меня идиотом?       Она шевельнула губами, но не смогла выдавить ни звука. Взгляд Малфоя опустился к ним.       — Я… я не…       Секунда, и он откинул от себя ее руку. Отодвинулся, скрипнув по полу ножками стула, и Гермиона едва не съела собственное сердце за то, что снова позволила себе представить.       — Вот именно, Грейнджер, — жестко сказал он. — Ты «не». Так что отвали от меня, и не доламывай то, что нельзя исправить.       Она вроде слышала его слова. Вроде даже понимала их. Но не могла осознать, потому что сердце слишком грохотало в ушах, чтобы оставить место каким-то мыслям.       — Нет, серьезно, ты правда считала, что это поможет? — он заговорил громче. — Просто притвориться. Они что, по-твоему, сами клинические идиоты?       На этот раз суть ввинтилась в мозг штопором, и Гермиона наконец поняла. Малфой мог грубить. Мог издеваться. Мог бахвалиться, что все ему нипочем. Но она чувствовала фальшь, как будто он, пытаясь взять ноту, все время ошибался на одну.       Он боялся попробовать, обжечься и снова вернуться туда.       — Комиссия — моя забота, Малфой, — голос Гермионы впервые зазвучал уверенно. — Просто сделай то, о чем я тебя попросила.       — В каком это смысле «твоя забота»? — он не выглядел убежденным.       — Давай позже, ладно? — она взглянула на часы над входом и чертыхнулась про себя. Безалаберная дура. — У нас меньше минуты.       — Я ничего не сделаю, пока ты не скажешь.       Гермиона вздохнула, словно перед ней сидел ребенок. Зато в такие моменты она хотя бы могла складывать слова в предложения.       — Они вынесут нужное решение, Малфой. Вынесут. Даже если ты продолжишь вести себя так же ужасно, как раньше. Но в твоих силах сделать это менее подозрительным, так что помоги мне. Помоги себе.       Ему потребовались задумчивая морщинка на переносице и пара мгновений. А потом он усмехнулся и поднял на Гермиону неверящий взгляд.       — Ты спятила.       Она отрицательно мотнула головой, и его усмешка стала шире. Годрик. Кто знал, что его одобрение ощущается лучше, чем все «превосходно» на свете.       Секундная стрелка в тишине отсчитывала конец щедрости, которую проявило к ним время, и Гермиона покусывала губу, бегая глазами залу, который скоро заполнится чужими людьми. Наконец она решилась:       — Пожалуйста, Малфой. Я знаю, что делать.       Она выдержала его пристальный взгляд. Но не отсутствие ответа.       Следующие слова должны были стать неподъемными, но вылетели у нее на автомате:       — Я меньше всего хочу тебе навредить. Ты ведь… ты ведь знаешь это.       Это было признание. Почти. Или совсем, до конца, с головой и полностью.       Но он ничего не говорил. Только смотрел.       Она уже собралась сказать, что не то, совсем не то имела в виду, когда Малфой вдруг вздохнул, будто смирился с очередной ее авантюрой.       — Ладно уже. Давай, зови их обратно.