Трикстер

      22 октября 2000 года       — Эй, Грейнджер! Да стой ты!              Последним человеком, которого Гермиона ожидала увидеть на выходе из больницы, была Пэнси Паркинсон.              Бывшая девушка Драко, с которой они вместе частенько издевались над «поганой грязнокровкой».              Аманда умерла практически у нее на руках. Скитер едва не опубликовала статейку, которая бы ее уничтожила.              Теперь — Пэнси Паркинсон. Что дальше, метеорит?              — Ну наконец, — Паркинсон затормозила возле нее, переводя дух. — Ты несешься, как гиппогриф! Еле догнала.              — Слушай, Паркинсон, у меня сегодня был адски сложный день, поэтому, если ты хочешь поднять себе настроение за счет ухудшения моего, давай перенесем это на другой день.              — Да знаю я про эту судью, — отмахнулась Паркинсон. — Просто жесть, не представляю, я бы там от страха описалась. И я пришла не портить тебе настроение, дурында. Ты вытащила Драко из тюрьмы, так что я зарыла топор войны, чего и тебе советую. Я, собственно, что хотела: у меня для него подарок.              — Можешь передать его Малфою лично, его разрешено посещать.              — Да это не такой подарок! — цокнула Паркинсон. — Давай отойдем в сторонку, где нет людей, и я все расскажу.              Они углубились в больничный парк и сели на лавочку в безлюдном месте. Пэнси наложила Заглушающее, чем окончательно повергла Гермиону в ступор.              — Что происходит?              — А то, что мы с тобой сегодня бессовестно будем нарушать закон, — буднично сообщила Паркинсон. — В общем, сегодня годовщина казни Люциуса, и зная этого тюфяка, он депрессует. А поскольку он еще и невыносимая задница, то явно портит жизнь Нарциссе и Андромеде. Так что выкради его из дома, своди на кладбище, сделай вид, что не замечаешь его нытья, а потом завалитесь куда-нибудь в бар и хорошенько нажритесь. Можете даже потрахаться, я не против.              Дату казни Люциуса Гермиона не помнила. И то, как Паркинсон говорила о Драко, ее бесило. Как будто она знала те его стороны, которые он больше никому не открывал. Наверное, так и было, но осознавать это было больно.              А от конца фразы Гермиона и вовсе закашлялась.              — Ну как идея?              — Если идея в том, чтобы теперь мы с Драко оба оказались в Азкабане за нарушение условий его содержания, то я, пожалуй, откажусь.              — Ой, я же не сказала! — махнула рукой Паркинсон. — Мой парень интерн в Мунго, он договорился с мракоборцами, типа Драко нужно на какие-то процедуры, ему же назначили принудительное лечение — к слову, я попросила его зачесть это задним числом, потому что у мистера «Я сама нормальность» начнется истерика, если его будут осматривать, — так вот, мой парень сказал мракоборцам, что заклинание надзора испускает какие-то волны, которые мешают исследованиям, и попросил его снять. Для этого присутствие Драко не нужно, они все сделают сами. Мы договорились на три часа, ваше время начинается в семь вечера, то есть через час, так что советую поторопиться.              На секунду Гермиона подумала, что она попала в несмешную комедию. Так просто не бывает.              — И кто же этот добрый самаритянин?              — Не знаю, что значит это слово, но с моим парнем ты хорошо знакома, в Хогвартсе вы учились на одном факультете.              Пэнси пристально посмотрела на Гермиону, давая ей время все осмыслить, и радостно произнесла:              — Невилл Долгопупс!              — Он же его ненавидит, — неверяще произнесла Гермиона. — Ты бы видела, как на медкомиссии он спорил с врачами.              — Да это я ему сказала! Чтоб выбирал тактику в зависимости от поведения врачей. Если бы были против — уговаривал, если бы были за — сопротивлялся. Там же протокол велся, да и мракоборец был, было бы очень подозрительно, если бы все трое были единогласно за.              Гермиона провела рукой по лицу. Господи. Странно, но она испытала огромное облегчение. За последние недели она настолько свыклась с мыслью, что воюет за Драко одна (в том числе и с ним), что помощь сначала Нарциссы, потом Скитер, и наконец Невилла и Пэнси ощущалась как глоток свежего воздуха.              Теперь она не одна. Их пятеро.              Или шестеро, если Драко не будет вести себя как… Как там Паркинсон сказала, как невыносимая задница?              — Спасибо, Пэнси. Это… это очень неожиданно. Я сейчас же пойду к нему. Только скажи, почему ты сама не проведешь с ним время?              Паркинсон как-то странно на нее посмотрела.              — Возможно, это не мое дело, Грейнджер, но крутится у меня еще со школы одно подозрение… И оно мне подсказывает, что ему больше хочется провести этот вечер с тобой.       

***

             Когда Гермиона вошла, Драко снова валялся в кровати. На груди у него лежала книга, а взгляд был устремлен в окно. Лицо хмурилось.              Судя по тому, что открыл ей Сэмпер и сказал, что хозяек нет дома, Драко действительно с утра устраивал всем хорошую жизнь.              — Чего пришла? Мы на сегодня не договаривались, и у меня нет настроения тебя терпеть.              Гермиона вздохнула.              — У меня настроение тоже не супер, но меня попросили передать тебе подарок.              Драко повернулся к ней, выглядя все так же злобно.              — Ты теперь не только адвокат, но и почтальон? Что еще за подарок?              — Три часа свободы, — объявила Гермиона. — Собирайся.       

***

             Когда они оказались на аллее под сенью деревьев в окружении могил, Драко буркнул:              — И какого черта мы тут делаем?              Гермиона растеряно посмотрела на него. Почему он зол? Пэнси же сказала отвести его сюда, неужели она просто хотела ее подставить?              — Сегодня годовщина смерти твоего отца, и мы с Паркинсон подумали…              Драко тяжело втянул носом воздух, но тут же вернул себе невозмутимый вид.              — Ах, с Паркинсон… — ядовито протянул он. — Ты решила подбираться ко мне через моих друзей, Грейнджер, совсем отчаялась?              Он назвал Пэнси своим другом, а не бывшей девушкой. Это все равно било по-больному, но не так сильно.              — Прекрати! — вспыхнула Гермиона. — Она сама меня нашла и попросила тебе помочь! И, кажется, она была права: ты сегодня ведешь себя как…              Она осеклась. Паркинсон, возможно, и имела право право так его называть, но Гермионе на это решиться было страшнее похода в Запретный лес. Ночью. Без сопровождения.              — Ну, как я себя веду? Договаривай.              — Не буду.              — Будешь.              Гермиона втянула в себя воздух.              — Ведешь себя как… как невыносимая з-задница.              Внутри она вся сжалась, как перед ударом. Уж словесно то Драко умел бить ее наотмашь, как заправский мракоборец — не оставляя следов. Но он лишь рассмеялся.              — Пэнси учит тебя плохому. Знай: если перестанешь заикаться, я потеряю всякий интерес.              Драко пошел вперед по аллее и бросил:              — Шевелись. Навестим отца, ты же за этим меня притащила.              Но Гермиона застыла, как вкопанная. Стук сердца в груди был похож на салюты.              Бум. Я потеряю всякий интерес. Бум-бум-бум.              Значит, сейчас она ему интересна?              Бум-бум-бум-бум-бум!              — Мне тебя здесь бросить, или что? — Драко развернулся к ней с недовольным взглядом.              — Нет-нет, — Гермиона поспешила за ним. — Я иду, просто… задумалась.              

***

      

      Как она и предполагала, вместо одинокой могилы Люциуса, их ждал огромный семейный склеп: сделанный в античном стиле, с колоннами и девизом Малфоев на амфитеатре под крышей.       

«Чистота всегда одержит победу»

             Было странно входить в это место. Гермиона даже сомневалась, что двери ее пропустят: она бы не удивилась, если бы Малфои поставили какую-то защиту от грязнокровок.              Но Драко невозмутимо открыл дверь и даже… пропустил ее вперед себя.              Гермиона смутилась и робко вошла в склеп. В лицо пахнуло затхлым ледяным воздухом.              — Не обольщайся, я просто хотел, чтобы проветрилось, — сказал Драко, зайдя следом и хлопнув тяжелой дверью.              Гермиона поморщилась. Ну конечно, что и требовалось доказать.              Но слова Нарциссы и Пэнси давали ей надежду, что он чувствует больше, чем хочет показать.              Заклинанием Драко зажег факелы на стенах, и Гермиона, осмотревшись в склепе, поежилась. По стенам были расположены крупные отсеки, где, очевидно, хранились гробы. На каждом была выгравирована шипящая змея. В отблесках огня казалось, что глаза этих змей сверкают ненавистью к ней.              К грязнокровке, оказавшейся среди людей, которые даже после смерти презирали таких, как она.              — Не о таком знакомстве с моими родителями ты мечтала, да, Грейнджер? — раздался за спиной насмешливый голос.              Гермиона вздрогнула от неожиданности. Она так погрузилась в изучение обстановки, что забыла о Драко.              Что-то изменилось за эти две недели. Если раньше в его присутствии забывала обо всем на свете, то теперь реальная жизнь, другие люди, ее мысли не переставали существовать. И даже увлекали.              Возможно, это потому, что их встречи больше не были редкими, украдкой. Они стали обыденностью, и напряжение, обычно охватывавшее Гермиону при виде Драко: заикания, страх сказать что-то не то, неудержимое желание получить хоть кроху внимания, — начинало ослабевать.              — Это самое безопасное знакомство с твоим отцом из всех, что я могла себе представить.              — Тогда, может, на обратном пути навестим Беллу? Раз мои родственники так нравятся тебе мертвыми.              Голова наполнилась тем, что хотелось забыть навсегда.              Леденящие безумные крики. Визгливый хохот. И боль — острая, входящая в тело как сотня ножевых ранений разом.              Гермиона пошатнулась, но не упала: Драко поймал ее за локоть.              Поставил на место и отпустил, не говоря ни слова.              — Где тут твой отец?              — Когда бы я был здесь, Грейнджер? Меня забрали сразу после его казни, — отрывисто сказал Драко и пошел вперед, заглядывая в таблички на каменных ящиках.              Гермиона шла за ним, не находя слов. Все, что он пережил за эти два года, свалилось на нее тяжким грузом: казнь главного человека в его жизни, два года взаперти в сырой тюрьме, среди дементоров, угроз охранников, ледяной воды и постепенно сходящих с ума заключенных. Без возможности попрощаться с отцом. Без возможности отдать дань уважения и прийти к нему на могилу.              Немудрено, что Драко сегодня такой… противоречивый. Колючий, но при этом… заботливый? Она пока не могла уложить это в голове, но решила, что он уязвим. А значит, это шанс как сблизиться, так и отдалиться, и нужно использовать его правильно.              Драко остановился у таблички на ящике в противоположной от входа стене. Ее обвивала змея, все также ненавидяще глядя на Гермиону, а надпись гласила:       

«Здесь похоронен Люциус Малфой, так себе муж и отец, но мы все равно по нему скучаем»

             Драко рассмеялся.              — Она это все-таки сделала.              — В смысле?              — Когда нас забрали мракоборцы, мы понимали, что отца, скорее всего, казнят. Но мама не хотела в это верить. Сказала, что если он посмеет умереть, она напишет на его могиле такое дурацкое послание, что все его драгоценные родственники в гробах перевернутся.              — Твоя мама, наверное, очень его любила, — осторожно произнесла Гермиона.              — У них были сложные отношения. Отца хотели женить на Белле, он таскался за ней всю школу, а маму воспринимал как надоедливую обузу, которая смотрит на него влюбленными глазами. Никого не напоминает, а, Грейнджер? — со смешком повернулся к ней Драко.              — Дети часто повторяют сценарий родителей, слышал об этом? — она сама не верила, что произнесла это вслух, но фраза вылетела раньше, чем она успела обдумать последствия.              — Для этого тебе нужно было родиться чистокровной, — отрезал Драко.              Гермиона замолчала. Хотелось заплакать.              Вот в чем дело? Просто семья, в которой она родилась? Проще было думать, что она сама — ее поведение или внешность — не подходят Драко, тогда был хоть мизерный шанс это изменить.              Неужели его останавливало только то, что она не сможет изменить уже никогда?              — Если пролить нашу кровь, она будет одинаковой, — выговорила она дрожащими губами. — Думаю, ты помнишь.              Ее распластанное тело на ледяном мраморном полу в его поместье. Струйка крови, медленно стекающая изо рта. Рассеченная пытками кожа.              Тогда она впервые видела столько ненависти в глазах Драко, только вот смотрел он не на нее.              — Хватит. Закрыли тему.              Судя по тону, он был на грани. И хоть Гермиона не понимала, на грани чего, сочла за благо молчать.              Несколько долгих минут между ними была тишина.              — Отец не хотел становиться Пожирателем, его вынудил дедушка, — вдруг сказал Драко. Кончиками пальцев провел по табличке. — Он и правда радел за чистоту крови, но никогда не хотел за это убивать. Как и я. А Белла всегда ловила кайф от пыток, криков и крови. Отец не хотел безумную жену.              Драко вздохнул.              — Он женился на маме от безнадеги, Грейнджер. Не по любви. Просто ему был нужен наследник, а выбора было не так уж много. Со временем они стали друзьями… но отец никогда ее не любил. Мама была идеальным трофеем, он гордился ей. Но не любил, в отличие от нее. И ее это убивало, так что, поверь, никакой романтики в сценарии моих родителей нет.              — Оу, — только и смогла выдавить пораженная Гермиона.              Ей всегда казалось, что между Нарциссой и Люциусом была любовь. И хоть никаких подтверждений этому у нее не было, почему-то она так считала. Всегда. Теперь ее представления о жизни Драко пошатнулись, и она поняла, что совершенно не знает, какой он человек.              Гермионе было жаль его, но она не могла подобрать слова. Что-то подсказывало, что сочувствие Драко только взбесит.              А может, нет? Зачем-то же он рассказал ей настолько личную информацию?              Если она сейчас промолчит, захочет ли Драко поделиться чем-то с ней снова?       Голова разрывалась от тревожных мыслей.              — Все еще мечтаешь выйти за меня замуж? — едко спросил Драко, повернувшись к ней.              — Все еще помню, что чистота всегда одержит победу, — процитировала Гермиона девиз его семьи.              — Так быстро сдаешься, — с притворной грустью вздохнул Драко. — Думал, ты за меня поборешься.              Гермиона выжидающе подняла бровь. Это она-то за него не борется?              — Подожди меня снаружи, — резко сказал он. — Мне нужно попрощаться с отцом наедине.              Та хрупкая искренность, что только что была между ними, закончилась.              

***

      

      Дверь захлопнулась, и Драко остался один.              — По шкале от одного до десяти, насколько ненавидишь меня за то, что я привел сюда грязнокровку? А, отец?              Молчание. Все-таки, с мертвым Люциусом разговаривать гораздо приятнее — можно наконец высказаться.              — Ты говорил, что грязнокровки — отребье, но только благодаря ей я сейчас не в тюрьме. Она нарушила ради меня столько законов, что я устал считать.              Драко не знал, почему говорит о Грейнджер. Он хотел сказать другое: о том, что Люциус был паршивым отцом, который хотел вылепить из него идеального наследника, но не заметил сына. О том, что это из-за него и его Пожирателей у Драко сейчас столько проблем.              Но это было слишком… открыто.              Лучшей местью было говорить о Грейнджер, и оставалось надеяться, что Люциус услышит его где-то там. Наверху. Или, скорее, внизу.              — Я с ней спал, представляешь? С грязнокровкой, от которых ты всегда велел держаться подальше. Я пересплю с ней еще раз: столько раз, сколько захочу, потому что она всегда рядом. И готова на все, что я захочу.              Тишина распаляла его все больше.              — А может, я кончу в нее, и она родит маленьких полукровок. Что скажешь, отец? Насколько я запятнаю династию Малфоев?              Воздух наполнился шорохами. То ли это был ветер, то ли призраки его предков рвались из гробов наружу, чтобы остановить его.              Но злость бурлила внутри так сильно, что у них бы не вышло.              — Только знаешь, чего я никогда не сделаю, отец? Не женюсь на ней.              Воздух затих. Видно, его предки удовлетворились этим обстоятельством. Но он сам еще не был удовлетворен.              — Потому что я не люблю ее. И никогда не женюсь без любви, потому что я не ты. Я не допущу, чтобы хоть одна женщина, даже грязнокровка, прошла со мной через то, через что ты провел мать. Моя жена не будет просыпаться одна, завтракать, обедать и ужинать одна, одиноко слоняться по огромному поместью, ища меня. Надеясь, что я хоть раз осчастливлю ее своим вниманием просто так. Когда мне не нужно, чтобы она сопроводила меня на какой-то прием и сыграла картинку счастливой семьи. Потому что я не ты. Потому что я лучше, чем ты.              Закончив, Драко испытал облегчение. Наконец-то он это сказал.              Теперь можно было уйти отсюда — без груза на сердце, который он носил с собой все двадцать лет.              Перед выходом Драко обернулся и сказал:              — А знаешь, может, я вообще никогда не женюсь. Так и буду до старости развлекаться с Грейнджер, наслаждаясь тем, что род Малфоев осквернила грязнокровка. И ты ничего мне не скажешь, отец. Потому что ты мертв. А я жив.              Хлопнув дверью, Драко покинул склеп с чувством выполненного долга.              Поздравляю с годовщиной смерти, Люциус Малфой, так себе муж и отец.              Кажется, я совсем по тебе не скучаю.       

***

             Драко сделал то, чего был лишен эти два года в Азкабане, — напился.              Грейнджер притащила его в какой-то маггловский бар, в ответ на его возмущение деловито объяснив, что в Косом Переулке и любом другом месте для волшебников его обязательно засекут, а это подставит его самого и всех, кто ему помогал.              То, что три часа свободы ему подарил Долгопупс, до сих пор отдавалось в гортани смехом.              Грейнджер сидела притихшая и грустно потягивала из бокала оранжевый коктейль со льдом долькой апельсина. Как она сказала, апрель шприц: ликер, шампанское и газировка.              Он глушил текилу. Уже не знал, какую стопку. А до этого выпил виски — но ему мало. Он недостаточно пьян, чтобы решить, что делать дальше.              Настроение Грейнджер изменилось сразу, как он вышел из склепа. Потому что он вышел другим — более развязным и опьяненным вседозволенностью. Больше похожим на того, кто трахал ее в камере Азкабана, чем на парня, который какого-то черта рассказывал ей истории про свою семью и даже… шутил?              Я никогда на ней не женюсь. Потому что я ее не люблю.              Трахну еще раз, потому что она ради меня согласна на все.              Слова звучали в голове, напоминая ему о реальности.              Он и Грейнджер — не про любовь до гроба, ораву детишек и совместную старость.              Они — про испачканные в сперме чулки, размазанный макияж. Стоны, пустые после разрядки яйца. Секс без прикосновений.              Все, что связывает их — это сексуальное желание и его чертово дело.              Грейнджер пыталась рассказать ему, что сегодня встречалась с одной из судей, и судя по тому, как она запиналась, там что-то произошло. Но Драко оборвал ее: сегодня ему это было неинтересно.              Сегодня виски. Текила. И унылая грязнокровка на соседнем стуле у барной стойки.              — Что, не так представляла себе вечер со мной? Думала, мы заберемся на крышу, зажжем свечи и будем целоваться под луной?              Грейнджер спрятала глаза и молча потянула коктейль.              — Не в этой жизни, Грейнджер. Но знай: я готов трахнуть тебя в туалете. Как идейка?              — Перестань, Малфой, — тихо сказала она. — Я не понимаю, что у тебя случилось, но, пожалуйста, просто перестань. Я не кукла для битья.              — Ну что ты, — он наклонился к ее уху и пьяно прошептал: — Ты не кукла для битья. Ты кукла для секса.              Грейнджер отодвинулась от него, и его это распалило и разозлило одновременно.              — Что, дорогая, таким я тебе не нравлюсь? Твои мечты о нашей розовой жизни разбились в прах?              — Я не мечтала ни о какой «розовой» жизни.              Она отвернулась. Должно быть, чтобы Драко не видел слез.              — Что произошло в склепе? — тихий вопрос. — Ты вышел другим.              — Я вышел собой, Грейнджер. — Он опрокинул в себя еще стопку и поморщился, закусив лаймом. — То, как я вел себя последние дни, было разовой акцией. Считай, благодарностью за помощь в деле.              — Понятно.              И все. Больше она не проронила ни слова до тех пор, пока не объявила, что Надзор начнет действовать через десять минут и пора возвращаться.              Драко не раз пытался поддеть ее. Пошлые шутки, небрежные касания, высмеивание ее влюбленности.              Раньше это всегда работало. Она реагировала: плакала, заикалась, пыталась задеть его в ответ. Но не молчала, не оставалась равнодушной.              Когда Драко назвал ее куклой для секса, он был уверен, что эта кукла резиновая. Сколько ни тяни, ни толкай — всегда возвращается в прежнюю форму.              Но, возможно, кукла была фарфоровой. И сегодня он ее разбил.              Драко не хотел признаваться даже себе, но эта мысль его напугала.