Трикстер

      2 сентября 1991 года              Гермиона бежала по длинному коридору Хогвартса, тяжело дыша от волнения. Неподъемная сумка с учебниками оттягивала плечо, а она никак не могла найти чертов кабинет Трансфигурации.              До звонка десять минут. Она хотела успеть сесть на первую парту, а мысль об опоздании и вовсе приводила ее в ужас.              Бум! Она столкнулась с кем-то на повороте. Упала, больно ударившись об холодный пол. Сумка раскрылась, книги рассыпались.              Над ней склонился светловолосый мальчик, причина ее беды, и протянул руку.              — Ты в порядке? Давай, помогу.              Он поднял ее на ноги и окинул заинтересованным взглядом серых глаз.              — У тебя аж галстук съехал, ты чего так неслась?              — На урок опаздываю, — буркнула Гермиона, поправляя галстук.              Мальчик тем временем собирал книги в ее сумку. Подняв учебник по Трансфигурации, повертел в руках.              — Ты первокурсница? У меня сейчас тоже Трансфигурация. Старшие объяснили, где кабинет по понедельникам. Они же меняют расположение каждый день, ты в курсе?              — Конечно в курсе, — с вызовом ответила Гермиона, стыдясь своей неосведомленности.              — Ну-ну, — протянул мальчик, отдавая ей сумку. — А я хотел тебя проводить. Тогда не надо?              Вот же… Несмотря на то, что он был очень красивым, он уже немного ее раздражал. Она терпеть не могла, когда кто-то знает что-то, чего не знает она, и дает ей это понять.              — Надо, — нехотя выдавила она.              — То-то же.              

***

      

      Они вошли в класс до начала урока, но галдеж первокурсников замер, стоило появиться Драко. Он сказал Гермионе, что его так зовут.              Судя по тому, как все на него уставились, он был какой-то популярной личностью. Теперь то, что он обратил на нее внимание, Гермионе льстило, хоть и смущало.              — Драко, садись ко мне! — закричала черноволосая девочка с короткой стрижкой, хлопая по пустому месту рядом.              Но он будто не заметил.              — Хочешь, сядем вместе? — спросил он у Гермионы.              Она порозовела. Вчера ни в поезде, ни на ужине ей так и не удалось завести друзей — были надежды на Рона Уизли и Гарри Поттера, но они не оправдались. Что, если Драко, который сначала вызывал раздражение, станет ее первым школьным другом?              — Давай, — робко согласилась она. — Только я хочу на первую парту.              — Не сомневался, — усмехнулся Драко и пошел к свободной первой парте в левом ряду.              Ученики Гриффиндора и Слизерина провожали их удивленными взглядами.              — Малфой влюбился в гриффиндорку! — крикнул кто-то им в спину.              — Не завидуй, Гойл, — так же вальяжно, как и раньше, ответил он, отодвигая Гермионе стул.              Быстро выложив на стол учебник, перо и пергамент, она коснулась щек, которые горели огнем.              Влюбился?              Она не решилась спросить у Драко, что он имел в виду. Весь урок Гермиона просидела как на иголках, почти не слушая профессора МакГонагалл. Даже когда та превратилась в кошку, а потом обратно, чтобы проучить ввалившихся в класс с опозданием Гарри и Рона, Гермиона оставалась погруженной в свои мысли.              Когда Драко предложил ей прогуляться по территории после ужина, она мгновенно согласилась и весь день жила в предвкушении вечера.              Но вечером Драко не пришел.              Она ждала его на поле для квиддича целый час, пока не стало совсем темно.              Наверное, у него что-то случилось, подумала Гермиона, и решила найти его завтра в школе и спросить. Она не хотела верить, что Драко передумал дружить с ней.              

***

      

      3 сентября 1991 года              На завтраке Драко сидел за столом Слизерина и хмурился. Лишь один раз Гермиона заметила на себе его взгляд — не тот, полный интереса, а другой — злой, полный… ненависти?              Что-то явно произошло.              Гермионе удалось поймать его до урока Заклинаний.              — Драко, постой! — крикнула она, догоняя его.              Он замер, как статуя, но не повернулся. Гермиона сама обошла его и заглянула в глаза.              — Ты не пришел вчера… Что-то случилось?              Серые глаза ударили ее холодом и безразличием.              — Ты специально это сделала, да, Грейнджер?              — Сделала что? — растерялась Гермиона.              Мимо них спешили на урок ученики, заинтересованно оглядываясь, но она этого почти не замечала. Весь утренний гул замка перестал существовать, сужая ее мир до злого, неизвестного ей пока слова:              — Не сказала, что ты грязнокровка. Хотела опозорить меня?              — Грязнокровка?.. — она нахмурилась. — Что это значит, Драко?              Он ухмыльнулся. Не так, как вчера на уроке Трансфигурации, когда увидел, что она рисует на уголке пергамента кошку в очках МакГонагалл. Сейчас его лицо выражало лишь презрение.              — Я навел справки, Грейнджер. Твои родители магглы, так ведь?              — Да, они не волшебники. Это какая-то проблема?              — Да, этё какая-тё прёблема, — с ненавистью передразнил он ее. — Ты грязнокровка. Отброс общества. А теперь весь Слизерин думает, что я в тебя влюбился. Я опозорен!              — Драко, я… я не понимаю, — прошептала Гермиона, чувствуя, как к глазам от обиды подступают слезы.              — Я чистокровный волшебник! — зашипел он. — Малфои — древнейший род! И если мой отец узнает, что я спутался с грязнокровкой… я даже не хочу думать, что он сделает! А все из-за тебя!              Он обошел ее и двинулся дальше по коридору. Гермиона побежала за ним и, наплевав, что кто-то может услышать, закричала:              — Драко, постой! Я не понимаю, что это значит! Я ничего не хотела сделать!              В панике она схватила его за плечо. Драко тут же сбросил ее руку и пронзил ее яростным взглядом:              — Никогда не прикасайся ко мне своими грязными руками, поняла? И не смей со мной разговаривать!              Он ушел, оставив Гермиону в слезах.              Весь урок Заклинаний она прорыдала в женском туалете.              Она не понимала, почему Драко отвергает ее. Что с того, что ее родители не волшебники?              Тогда Гермиона даже не могла представить, что через десять лет ситуация повторится. И ей будет намного больнее.              

***

      

      23 октября 2000 года              Гермиона первый раз в жизни прогуляла пары. Соврала Рону, что заболела, осталась дома и просто… Смотрела в потолок. Пила кофе. Плакала.              Она даже выкурила на балконе несколько сигарет (кто-то из одногруппников говорил, что это помогает от стресса).              Не помогло.              Это была критическая точка. Она не хотела видеть Малфоя, говорить с ним, спать, даже помогать ему в деле — ей было противно. От него. От себя.              Она столько лет верила, что все возможно. Цеплялась за угольки надежды, сама раздувала из них огромное пламя и верила… Верила, чтобы услышать:              «Ты не кукла для битья. Ты кукла для секса».              Гермиона столько сделала ради него. Она нарушала закон, врала близким, мирилась с бывшими врагами и его скверным характером. И все ради того, чтобы он унизил ее. Снова.              Она часто задумывалось, что должно случиться, чтобы она устала себя ломать.              Кажется, вчерашнего вечера было достаточно.              Часть ее все еще оправдывала Драко: сложный день, могила отца, Пэнси предупреждала, что он будет невыносим. Безусловно, поведению Драко можно было найти объяснения.              Вопрос лишь в том, хотела ли она дальше терпеть ту боль, которое его поведение, пусть даже миллион раз оправданное, ей приносило.              Пока что ответ был отрицательный. Я не заслуживаю такого отношения. Она напоминала себе это каждую минуту, потому что знала: стоит пустить все на самотек, и она может снова его простить. Как всегда.              Днем Рита прислала ей информацию по делу. Гермиона была так разбита, что поначалу не хотела даже открывать конверт, но любопытство пересилило.              Новости были интересными.              Рита узнала, что Мирабелла шантажировала судей какими-то их секретами, чтобы они не спорили против приговора Малфоя и согласились дать Непреложный Обет. Это она узнала из разговора с Уолтером, которого Мирабелла вызвала к себе после смерти Аманды.              О том, что она подкупила колдомедиков, Гермиона и так знала, но Рита подслушала разговор Верховной Чародейки с одним из них, когда он возвратил ей мешок галлеонов, поскольку не справился с задачей.              Рита также подозревала, что Мирабелла наложила империус на Кингсли Бруствера, Министра магии, потому что только он мог принять решение убрать дело Малфоя из публичного доступа, а должных оснований для этого не было. Рита обещала это проверить.              Еще Рита хотела разузнать больше о том, за что Мирабелла так ненавидела Малфоя, что пошла на столько преступлений, чтобы его посадить. И как это связано с Кэти Белл, которая, как уже знала Гермиона, на процессе заявила о том, что не имеет к Малфою претензий. Однако Мирабелла, сославшись на то, что покушение на убийство и покупка запрещенных законом артефактов — дело публичного обвинения, а значит, не Кэти решать, и продолжила заседание.              В том, что это личные счеты с Малфоем, ни Гермиона, ни Рита не сомневались, поскольку Горбин, который продал Малфою артефакт, ограничился штрафом. В то время как Малфой сел на пять лет.              Рита подозревала, что с Горбина за такое легкое наказание Мирабелла тоже взяла Непреложный Обет молчания о подробностях дела, но после смерти Аманды Гермиона точно не хотела это проверять.              Отложив письмо Риты, Гермиона написала ей ответ, где поблагодарила за проделанную работу и сказала, что ждет дальнейшей информации, и крепко задумалась.              Все, что узнала Рита, нельзя было использовать в суде, — доказательства преступлений Мирабеллы были получены преступным путем, хотя для прекращения дела Малфоя этих процессуальных нарушений было достаточно.              В целом, Гермиона могла подать прошение о пересмотре даже на основании того, что Аманда и Мирабелла были связаны Непреложным Обетом: тут она сама была участником событий и доказательством бы служили ее свидетельские показания и отчет колдомедиков.              Так она и собиралась поступить, но для того, чтобы выиграть дело этого было мало: что помешает Мирабелле подкупить другой состав судей? Или сфальсифицировать доказательства, которые подтвердят, что Непреложный Обет был необходим? От этой женщины можно было ожидать всего, что угодно, а значит, Гермионе нужен был рычаг воздействия.              А пока подкупа колдомедиков (которые вернули ей деньги и ни за что не дали бы показания в суде, боясь за свои места) и подозрений о использовании непростительного на Министре было недостаточно.              Гермионе нужно было что-то, что она сможет доказать в суде, а Мирабелла — не сможет отвертеться. Рита обещала найти это в ближайшие дни, но попросила Гермиону все же подать прошение о пересмотре уже сейчас: Мирабелла явно понимала, что без веских оснований делать этого она не станет, а значит, засуетится и начнет заметать следы. Так Рита и узнает все, что им нужно.              Гермиона застыла над пергаментом с прошением, впервые задумавшись, готова ли она в это лезть. В ней боролись два чувства: жажда справедливости, которая не давала оставить преступницу безнаказанной, а Малфоя — несправедливо обвиненным и… нежелание что-то делать для него.              Да, она сдалась. Возможно, это слабость, но десять лет попыток заслужить любовь — достаточно долгий срок, чтобы позволить себе ее. Жить своей жизнью, не пытаясь изменить ради него свой характер, не подбирая слова и не угадывая его настроение.              Было страшно, что, отказавшись от него, она потеряет надежду на любовь. Драко был ее самыми сильными чувствами. Первым, пусть и недолгим другом. Мальчиком, рядом с которым все смотрели на нее по-особенному. Мальчиком, рядом с которым она почувствовала бы себя в этом мире принятой. Своей.              Но сейчас Драко был мужчиной, которого не примут ни в одном уголке Магической Британии, если она ему не поможет.              Гермиона впервые поняла, что он не заслуживает ее помощи и ее любви. Что моменты его внимания всегда сменялись холодом или яростью. Что он унижал ее, зная, как она в него влюблена. Ему это нравилось.              Она впервые подумала, что это может быть не защитной реакцией, под которой скрыты «настоящие чувства». Возможно, он просто такой и есть. Жестокий. Эгоистичный. Не чувствующий к ней ничего, кроме презрения.              И неважно, что говорят Нарцисса и Пэнси. Они могли идеализировать его, как и она.              Драко был ей не нужен. Но сейчас он нуждался в ней.              А обостренное чувство справедливости в Гермионе всегда побеждало обиду. Поэтому она заполнила прошение и отправила в Визенгамот — не ради него, а ради себя. Чтобы спокойно спать по ночам.              Даже если теперь она всегда будет спать одна.              

***

      

      Гермиона не пошла к Драко вечером. Ей нечего было с ним обсуждать: он рассказал ей про дело все, что знал, а вчерашним безразличием только показал, что то, что может рассказать она, ему неинтересно. Дальше они с Ритой могли справиться сами.              Ему нужно будет только явиться в суд.              Да и, если честно, ей нужно было переварить все случившееся. Не только поведение Драко, но и смерть Аманды, которую она упорно игнорировала уже второй день.              Гермиона чувствовала себя виноватой. Если бы она задумалась о последствиях… Нужно было сразу обратиться к Рите. С другой стороны, если бы не смерть Аманды, у нее бы сейчас не было оснований просить о пересмотре дела.              Чем она лучше Мирабеллы? Непростительные заклинания, ложь, подкуп, убийства. Они шли ради Драко на одинаковые поступки, только Мирабелла — во зло, а Гермиона — во благо.              Но разве можно назвать благом то, что по ее вине умер человек?              Только теперь Гермиона понимала слова мисс Стрэттон о том, что это может быть ее первое и последнее дело. Но не потому, что она проиграет. Просто после стольких преступлений, Гермиона не была уверена, что имеет моральное право быть адвокатом.              Когда Рон вернулся домой, Гермиона спала, свернувшись калачиком на диване. Рядом лежала открытая пачка сигарет, недопитая кружка кофе, а капли чернила с пера застыли на журнальном столике.              Вот как она «болела».              Рон укрыл ее, понимая, что так больше продолжаться не может. Вранье, скандалы, отсутствие минимального вклада в отношения с ее стороны. Он очень старался не терять надежду, хватался за каждый шанс, но она всегда была чем-то недовольна. Рон чувствовал себя пустым местом и безумно устал от этого.              Он был готов сдаться. Возможно, это была слабость, но десять лет попыток заслужить любовь — достаточный срок, чтобы себе ее позволить.              

***

      

      24 октября 2000 года              Днем, когда Гермиона была на учебе, Драко прислал ей с совой письмо.              «Почему ты не пришла вчера? Мы договаривались.              Если ты обиделась из-за вчерашнего, то я реально перегнул палку. Ты не «кукла для секса», Грейнджер, ты мой адвокат. Я буду это уважать.              Приходи сегодня вечером, обсудим дело. Ты ведь встречалась с судьей и хотела мне что-то рассказать».              Гермиона грустно улыбнулась. Интересно, Нарцисса диктовала ему каждое слово или через одно?              Примерно так она и хотела ему ответить, но не успела: началась последняя пара, а после ее сразу вызвала к себе мисс Стрэттон.              Гермиона вошла в знакомый кабинет, уставленный сувенирами из разных стран. В этот раз мисс Стрэттон, кажется, погрязла в работе: весь ее стол был завален толстыми папками с делами.              Она подняла голову от бумаг (как всегда, укладка была безупречной) и кивнула на стул перед ней.              — Садитесь, мисс Грейнджер, надо поговорить.              Гермиона осторожно села: ее настораживала сталь в голосе преподавательницы.              — Ваше прошение о пересмотре дела Малфоя принято, заседание назначено на третье ноября, то есть, у вас есть меньше двенадцати дней, чтобы подготовиться. К этому дню вы должны предоставить суду веские основания для отмены приговора.              — Разве то, что Верховная Чародейка заставила Аманда Гримсби и Уолтера Брауна дать Непреложный Обет о разглашении обстоятельств дела, не является основанием? Это ведь процессуальное нарушение, — Гермиона не хотела показывать мисс Стрэттон, что у нее есть что-то еще, потому что способ добычи доказательств был, мягко говоря, незаконным и мог подвести под статью и ее, и Риту.              — Этого мало, мисс Грейнджер, и вы сами это понимаете. Наверняка вы знаете только об Обете Аманды Гримсби, то, что Уолтер Браун дал такой же, еще нужно доказать, а он ни за что не даст в суде показания против Мирабеллы Торн. Также, поскольку Аманда мертва, Мирабелла остается единственным живым участником событий, а значит, всегда может сказать, что Обет был дан постфактум, а нарушений в процессе не было. С этим аргументом вас в суде размажут по стенке, мисс Грейнджер. Ищите что-то, доказывающее, что сам процесс не был непредвзятым. И так, чтобы эти доказательства были неопровержимы и добыты законным путем.              Льдисто-голубые глаза мисс Стрэттон пристально смотрели на Гермиону.              — Вы на что-то намекаете, мисс Стрэттон? — спросила она, пытаясь скрыть страх.              — Вам очень повезло, что анализ крови Аманды Гримсби показал лишь наличие алкоголя. Мы обе знаем, что есть только одно средство, способное перебить Непреложный Обет, и это сыворотка правды. А поскольку в крови ее не нашли, у меня есть все основания полагать, что вы использовали запрещенное зелье, изъятое Министерством у Джорджа Уизли. Опираясь только на смерть Аманды в качестве доказательства, вы рискуете подставить и его, и себя. Ищите лучше, мисс Грейнджер.              — Х-хорошо, — выдавила Гермиона.              Ее пугала проницательность мисс Стрэттон и то, как легко оказалось раскрыть ее операцию. Она ведь думала, что все просчитала, но кто мог знать, что Аманда дала Непреложный Обет?              — Заметьте, я не осуждаю вас. Адвокат часто использует все доступные ему средства, и я была такой же. Но вы подставляетесь. А Мирабелле Торн сейчас на руку каждый ваш неосторожный шаг.              Мисс Стрэттон взяла со стола палочку и наложила на кабинет Заглушающее.              — Мирабелла сейчас пытается разузнать о вас все. У преподавателей, у ваших друзей и знакомых. И поверьте, она пойдет на любые методы. Вы должны быть кристально чисты.              Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри все сжимается от тревоги. Куда она влезла?              — И еще, мисс Грейнджер… надеюсь, вы помните, что по Кодексу адвокатской этики у вас не должно быть никаких личных связей с вашим клиентом? Если между вами и Малфоем что-то есть, и Мирабелла об этом узнает, ваша репутация будет испорчена навсегда, и о любой юридической карьере вы можете забыть.              — Между нами ничего нет, — ответила Гермиона, понимая, что впервые произнесла это с уверенностью.              Она не знала, что сейчас чувствует острее: облегчение или грусть.              — Хорошо, мисс Грейнджер. Вы можете идти. И помните: времени, чтобы найти достаточные доказательства, у вас мало. Торопитесь.              Только подходя к дому, Гермиона осознала, что между ними с Малфоем все же кое-что было. И об этом знает весь третий уровень заключенных.              С другой стороны, дежурства в Азкабане на последнем курсе раз в несколько дней проходят у разных групп. И ее колледж — не единственный в стране. Заключенные точно не помнят дни, так что доказать, что это была именно она, практически невозможно, даже если Мирабелла решит допросить их всех.              Молясь Годрику, Мерлину и Богу, чтобы так и было, Гермиона вошла домой.              

***

             — Привет, Гермиона! — в прихожую выглянула Джинни, едва за ней закрылась дверь. — Мы собрались поиграть в настолки, ты с нами?              Гермиона вежливо улыбнулась.              — Устала после учебы, так что я лучше понаблюдаю.              — Ну ты как всегда, — пробурчала Джинни и вернулась к ребятам в гостиную.              Прелестно. Рон пригласил гостей и не сказал ей ни слова. Тихий вечер в компании с книжкой накрылся, теперь придется их развлекать.              А учитывая, что Гермиона знала, что Гарри на нее обижен, перспектива провести весь вечер под его косыми взглядами не доставляла ей ровным счетом никакого удовольствия.              Впрочем, делать этого ей не пришлось: едва Гермиона переоделась в домашнюю одежду и появилась в гостиной, Гарри хмуро предложил ей выйти покурить.              Гермиона занервничала, но согласилась. У нее был передоз эмоциональных разговоров в последние дни, но… Гарри есть Гарри. Деваться было некуда.              Едва они оказались на балконе, Гарри плотно закрыл дверь и сказал:              — Я все знаю, Гермиона. Про тебя и Малфоя.              — Ну да, я в курсе, — недовольно сказала Гермиона, поджигая сигарету и протягивая ему зажигалку. Обычно она курила очень редко, но в последние два дня без этого было не обойтись. — Рон полчаса на меня орал, когда ты ему рассказал.              Гарри глубоко затянулся и выдохнул дым.              — Нет, Гермиона, ты не поняла. Я знаю, что ты изменила Рону. С Малфоем.              Она застыла с сигаретой в зубах. Сердце за секунду разогналось до скорости света и застучало в ушах. Кровь прилила к лицу.              — Откуда? — выдавила она.              — А, это все, что тебя волнует? — усмехнулся Гарри.              — Это очень меня волнует, потому что если это так легко узнать, я могу лишиться статуса адвоката! — взорвалась Гермиона.              Гарри обеспокоено на нее посмотрел. Кажется, в этот момент он даже забыл о ее измене.              — Что происходит?              — Сначала расскажи, откуда ты узнал!              Он вздохнул и снова затянулся.              — Я допрашивал Гойла на следующий день после твоего дежурства по одному делу. Он рассказал, что из камеры Малфоя доносились странные звуки. Как будто кто-то… ну, ты понимаешь, — он закашлялся. — Мне стало любопытно, я никому не говорил, но запросил график дежурств в Азкабане, и оказалось… что это было твое дежурство, Гермиона.              — Да, — кивнула она, выдыхая дым. — Это было мое дежурство.              — Почему, Гермиона? — Гарри смотрел на нее с осуждением. — Как ты могла?              — Это долго рассказывать.              Гермиона внутри как будто омертвела. Она дышала холодным октябрьским воздухом. Курила в открытое окно. Ощущала тепло тела Гарри.              Но ничего не чувствовала.              — Ты мой друг, Гермиона. Я хочу попытаться тебя понять, объясни, почему ты это сделала?              — Думала, что люблю его. Ошиблась.              — Любишь… Малфоя? — Гарри скривился. — Но зачем ты тогда живешь с Роном?              — Не знаю, Гарри, — Гермиона затушила сигарету и повернулась спиной к окну, скрестив на груди руки. — Не знаю.              — Ты же понимаешь, что мы должны рассказать Рону? Будет неправильно его обманывать.              — Я сама расскажу ему, ладно? Но, Гарри… я не могу сказать ему сейчас.              — Так нельзя, Гермиона, ты должна рассказать ему сразу. Или это сделаю я.              Гарри кинул бычок в пепельницу и закрыл окно. Отлично, подальше от лишних ушей.              — Рон очень эмоциональный, ты знаешь, и не думает о последствиях. Он расскажет об этом всем своим знакомым, а до третьего ноября мне нельзя, чтобы кто-то знал, что у нас с Малфоем что-то было. Тем более, между нами больше ничего нет. А когда все пройдет… будь что будет, я сама расскажу Рону правду.              — Почему именно третье ноября?              — Это день заседания по делу Малфоя. Если до этого кто-то узнает про нас, меня не допустят в зал суда. А без меня его не оправдают.              — Вот как… — Гарри выглядел растерянным и недовольным одновременно. — Получается, Малфой важнее Рона? Вы вместе три года, мы все дружим десять лет. Как так, Гермиона?              Он всегда был важнее. Даже важнее меня самой.              Но больше нет.              — Гарри, когда Рон об этом узнает и не удержит язык за зубами, велика вероятность, что я лишусь шанса на карьеру юриста. Навсегда. И я ставлю правду важнее этого. Но дело Малфоя я хочу довести до конца, потому что он невиновен. Кроме меня, никто ему не поможет. Ты ведь понимаешь меня, ты тоже спас его в Выручай комнате, хотя не должен был.              Какое-то время Гарри молчал. Обдумывал ее слова. Потом вздохнул и сказал:              — Хорошо, Гермиона. Я дам тебе время, но ты не можешь продолжать с ним встречаться и врать. Ты должна с ним расстаться. Сегодня.              Гермионе некуда было идти. Это была квартира Рона, и если до третьего числа у нее было бы время что-то придумать, то сейчас ей придется уйти вникуда. Жить с Роном после расставания казалось ей неправильным. А просить Гарри приютить ее на Гриммо и терпеть их с Джинни осуждающие взгляды — тем более.              Часть выплаты за Орден Мерлина и победу в войне она потратила на то, чтобы вернуть родителям память, а сейчас, когда она могла лишиться работы и репутации, тратить оставшееся она боялась.              А студенческой стипендии не хватило бы не то, что на покупку жилья, а даже на аренду.              Но Гарри прав. Она должна уйти.              — Хорошо, Гарри. Как скажешь.              — Тогда мы с Джинни пойдем, дадим вам поговорить. Тебе есть, где остановиться?              — Да, Гарри, — соврала Гермиона. — Конечно, есть.              

***

             Рон сидел на кресле в гостиной и смотрел на нее пустым взглядом.              Гермиона только что сказала ему, что им нужно расстаться. Рон отреагировал… никак. Просто молчал.              — Ты знаешь, я тоже вчера об этом думал, — вдруг сказал он. — Это правильное решение.              Гермиона удивленно подняла брови. Рон казался константой, чем-то вечным. Да, крикливым. Да, превращавшем заботу о ней в китч. Но тем, кто будет любить ее всегда, даже если она не может ответить ему тем же.              А теперь он считал их расставание правильным решением.              Гермиона осталась совсем одна.              — Хорошо, — она поднялась с дивана, чувствуя себя странно легко, хотя сердце колотилось от страха перед будущим. — Тогда я соберу вещи.              — Подожди, — Рон тронул ее за руку, когда она проходила мимо. — Я ведь знаю, тебе некуда идти. Ты слишком гордая, чтобы остаться у Гарри и Джинни, а больше друзей у нас нет.              — Ничего, — сказала Гермиона, убирая руку. — Я найду, где жить.              — Ты можешь остаться, пока не найдешь квартиру, — предложил Рон, но как-то… неуверенно.              — Спасибо, не нужно. Я разберусь.              Гермиона пошла за вещами, и Рон не стал ее отговаривать.              

***

      

      Это было самым глупым решением из всех, но она с рюкзаком за плечами и чемоданом трансгрессировала к дому Андромеды.              За время, что она собиралась, Гермиона придумала неплохие варианты: остановиться у одногруппников, переночевать в Дырявом Котле, а завтра утром попросить родителей выслать денег, поменять их на галлеоны и снять квартиру. Или комнату.              Но почему-то выбрала прийти к Драко.              Не хотелось признавать, но надежда внутри нее все еще была жива. Сейчас, когда она осталась совершенно одна, отказ от этих чувств ощущался невозможным.              Они были единственным, что у нее осталось.              Гермиона со свистом выдохнула воздух и позвонила в дверь. Та мгновенно открылась, а на пороге стоял… Драко. В черных домашних штанах и такой же футболке.              Будто он ее ждал.              — Пришла наконец? Я уже думал, ты решила обидеться на всю жизнь.              Тут он заметил количество ее вещей и непонимающе нахмурился. Секунда нервного ожидания. Выгонит?              Но он лишь спросил:              — Что случилось?              — Жить негде. Пустишь?              Драко усмехнулся.              — А по ночам к тебе приходить можно?              — Нельзя.              — Ну слава Салазару, я в безопасности, — картинно выдохнул Драко и забрал из ее рук чемодан. — Заходи.       Когда Драко занес ее вещи в комнату рядом со своей и уже уходил сообщить новости Нарциссе и Андромеде, задержавшись в дверях он сообщил:       — Учти, теперь с Тедди за меня играешь ты.       Гермиона на автомате кивнула. Когда дверь закрылась, она ущипнула себя, до сих пор не веря в происходящее.