Агония и трагедия

      Из гаража Назаров вышел злее, чем сто волков.       Сначала в замке застрял ключ. Влад провозился с ним чуть ли не полчаса, и «тойота» впервые в своей жизни узнала, где видели её мать. Потом весьма запоздало завопила сигнализация, и Владу пришлось рыскать по дороге, отыскивая внезапно пропавший датчик, чтобы её отключить. Он уже не сильно радовался, что Ральф доверил ему самое дорогое — машину.       Завелась «груда тупого металла» с первого раза. Но за этой маленькой победой последовало дальнейшее разочарование и стремительно вскипающая злость: гараж был закрыт на замок, а к ключам от машины универсальная отмычка, к сожалению, не прилагалась. Промучившись в попытках найти специальный потайной рычажок, с помощью которого двери открылись бы словно по волшебству, Влад плюнул на это дело в прямом смысле слова и пошёл в дом искать возможный ключ от гаража, проклиная все машины на свете.       В голову постучалась назойливая и ехидная мыслишка, что, возможно, Аллен специально издевается над Назаровым за всё хорошее. Прекрасно зная, что теперь Влад из кожи вылезет, но сделает ради него всё, чего бы он ни попросил, Ральф взял себе за привычку потихоньку и незаметно мстить своему бывшему. И когда Влад пытался с ним об этом поговорить, делал круглые непонимающие глаза и нахально улыбался.       Ещё ухудшал положение тот факт, что дальше вдоль леса остановились две машины с персональной охраной персоны Макарова и, возможно, могли видеть все его провальные попытки закончить начатое дело. Как бы не хотелось ему признаваться, но это, оказывается, невероятно смущало.       Гейша всё это время сидела рядом и, словно бы насмехаясь, наблюдала за происходящим с нескрываемым интересом. Закатное солнце светило ей в спину и со стороны казалось, будто по краям овчарку очертили светящейся жёлтой краской.       Поиски ключа в доме ничем хорошим не увенчались, кроме синяка на коленке. Поэтому Назаров, уже открыто бурча ругательства, поплёлся обшаривать ближайшие окрестности. В следующую минуту он уже нехорошо улыбался: слегка заржавевший ключ нашёлся за гаражом между мешков с опилками. Зачем Ральфу опилки, Назаров так и не понял.       С подозрением покосившись на ключ и замок, Влад вздохнул. Оба создавали впечатление, будто ими не пользовались несколько десятилетий. С горем пополам Назаров смог открыть гараж, с трудом раздвинув ворота. Поплевав на руки, он залез в салон.       Влад с замиранием сердца продвигался на машине вперёд в пространство гаража, — лишь бы не оцарапать гордость отца Ральфа в прямом смысле слова. Но он не учёл одной детали: оказавшись внутри узкого помещения невозможно было открыть дверь. Влад почти истерически хлопнул по баранке. Пришлось сдавать назад.       Теперь он держался правой стороны, с осторожностью и опаской прижимаясь к стенке, боясь услышать скрежет. Он проклинал уже не все машины в мире, — но уже готов был добраться и до самого Ральфа. В образовавшуюся щель вылезти было можно, но для этого Владу пришлось выдохнуть из лёгких весь воздух и повернуться боком, сгруппировавшись чуть ли не до размеров детского велосипеда.       Влад со зверским выражением лица кое-как протиснулся к выходу, собрав на себя всю пыль со стенки гаража, после чего вспомнил о ключах, оставленных в машине. В придачу собрав пыль ещё и с машины, Назаров, с ключами и потерянными нервами, двинулся в обратный путь.       Вечер был безнадёжно испорчен.       Однако вставал другой, с виду простой, вопрос: закрывать двери или не закрывать. Влад встал перед открытым гаражом, как витязь на распутье, и тщательно обдумывал сложившуюся проблему. Если только захлопнуть, Ральф, скорее всего, разозлится; если оставить гараж с дорогой машиной открытым — можно смело записываться в компанию весёлых мужичков с длинными рукавами. А закрывать на замок не хотелось — хотелось насолить Ральфу. Хоть чем-нибудь, даже такой мелочью. Потому что взваливать свои заботы на плечи Влада, а потом спокойно уходить любоваться закатом, было со стороны Аллена не толерантно. Если не безответственно.       Назаров со вздохом закрыл гараж на замок. Глупости всё это, что он в чём-то винит Ральфа. А про ржавчину Влад вспомнил только тогда, когда автоматически положил ключ в карман серых спортивных штанов. Ключ тут же был с брезгливостью откинут на землю. Влад изрёк несколько заковыристых нецензурных конструкций, пока отряхивался и снимал с себя кое-где паутину. А вообще. Как Ральф мог в своем гараже допустить паутину? Этот чистюля до мозга костей мало того, что не мог смириться с самим существованием пыли, так ещё и был помешан на чистоте — что физической, что духовной. А, впрочем, что со священника взять.       Влад положил ключи на столик в коридоре, с отвращением покосился на кожаный дипломат Макарова на вешалке, притворил дверь и вышел с чувством исполненного долга, но ощущением однако тягостным.       Вдруг Гейша ни с того, ни с сего заунывно завыла, сорвалась с места и побежала в придорожные кусты. Её шерсть больше не светилась рыжеватым светом, — на Безымянную рощу опускались вечерние сумерки. Влад же, разозлённый прошедшими событиями до чрезвычайности, на странное поведение овчарки никак не отреагировал. Он бросил на серый гараж последний ненавистный взгляд и пошёл по дороге.       Охрана, видневшаяся вдалеке вдоль рощи, куда-то внезапно исчезла. Причём Влад даже не заметил каких-то движений или суеты с их стороны. Да что уж говорить, он даже не услышал возможный шум мотора. Это было, как минимум, странно.       Мрачные мысли не покидали Влада до самого дома. Нет, за Ральфа он не волновался, тот почти всегда с собой ножик таскает, объясняя это железобетонным аргументом — «ну, мало ли что может случиться». Да и сейчас, отправляясь в лес с совершенно незнакомым человеком, священник не преминул сунуть в карман пальто атам. Если действительно что-нибудь случится, то пострадает скорее не Ральф, а нападавший, получив несколько ножевых, не совместимых с жизнью.       Однако Назарова что-то терзало. Когда он провожал в лес две фигуры, чувствуя себя при этом ужасно одиноким, ему казалось, будто Аллен делает это нарочно. Часто куда-то пропадает, держит под семью замками свои секретики, даже в церковь теперь не всегда пускает, сегодня сделал исключение, потому что увязался друг, девать некуда, до дома полтора километра. Более того, он теперь относился в понимании Ральфа к людям, называемым «лишними ушами». Влад не чувствовал себя таким потерянным уже давно. Последний такой раз он не вспомнил бы при всём желании.       Иногда Влад настолько ненавидел Аллена, что смотреть на него даже не хотел. Сейчас же возникало чувство, будто у него уводят собственность — тихо, но неотвратимо. Даже когда у Влада угнали первый раз машину, он не так сильно убивался. Нет, он не бегал по квартире, как ошпаренный, не рвал на себе волосы, а тихо и спокойно пережидал бурю в своём внутреннем мире. Правда, пришлось подзаправиться успокоительным на несколько литров, но в целом Назаров, как ему казалось, по праву считал себя человеком спокойным и уравновешенным.       А сейчас сдерживаться почему-то стало труднее. Он шёл по дороге и пинал плохо лежащие камни, будто они в чём-то провинились, иногда спускался на обочину, ломал маленькие ветки кустиков или топтал только-только вытягивающиеся одуванчики.       Ральф словно из рук уходил.       Влад с неотвратимой ясностью понимал: Аллен теперь ни за что не согласится всё вернуть. Тем более он специально бесил Назарова, строя из себя барана, упёртого и непонимающего «про какие отношения ты, мой странный друг, говоришь?». И ведь его сейчас даже обнять неудобно, не то что поцеловать. Хотя мысль ходить несколько дней с разбитым носом как-то не привлекала Влада.       Ральф однажды поведал Назарову, что, по его мнению, нестандартные люди оказываются более интереснее и живее в общении, чем обычные. Из этой мысли Влад вынес для себя два возможных варианта: либо самому становиться нестандартным, обрекая себя на муки стыда, либо отбивать Ральфа у других таких… шизанутых. Второе показалось более принципиальным и характерным, но на деле оказалось невыполнимым: вокруг Ральфа просто не водилось возможных соперников. Влад подумал-подумал и категорично отказался и от первого, боясь втоптать в грязь самое дорогое, что у него осталось — гордость.       С большим неудовольствием, чем о Ральфе, Назаров подумал о Макарове. Очень мутный тип, взявшийся непонятно откуда, возмущающий своими манерами и съевший всю рыбу в ральфовском доме. «Петух», — уверенно решил Влад. Брат настоящего Макарова вполне мог быть самозванцем, это не исключено, но Назарова очень напрягало поразительное его сходство с Яном. Они были похожи друг на друга, как две капли воды, с одной лишь разницей в возрасте.       Мысль о Яне пошатнула воспоминания, и Влад поспешил отойти от рощи поближе к дороге. Всё, что случилось вчера, он пробовал списать на разыгравшееся от затворнической жизни воображение или хотя бы на банальный сон. Ни одна попытка не увенчалась долгожданным успехом. Вчерашний дикий всплеск адреналина в крови напрочь сбил защитную функцию нервной системы. Влад отчётливо помнил дикий страх, повлёкший его в лес; наверное, он даже меньше испугался, если бы Макаров так же наобум побежал за ним, размахивая ножом. Но его вчерашняя неторопливая поступь позади наводила больше ужаса, чем бег. Она олицетворяла собой что-то неотвратимое, то, что должно обязательно случиться. Однако не случилось по чьей-то убийственной милости.       По странному внутреннему наитию Влад инстинктивно оглянулся и прибавил шагу. Гейша давно отстала, и теперь он шёл один под нависшими розоватыми облаками. Дни становились длиннее, воздух в преддверии лета теплел. Но Назаров всё равно зябко кутался в чёрную кожаную куртку. На глаза лезли длинные пряди волос, что злило Влада ещё больше.       Он заторможено отпер дверь и вздохнул полной грудью. Ручка с глухим стуком ударилась о стену, оповещая о приходе хозяина безмолвный дом.

***

      Ральфу было холодно. Всё-таки стоило хотя бы застегнуться, не лето ведь, однако он демонстративно шагал нараспашку, показывая своему случайному спутнику, что ни на какую деловую встречу он не собирался, и что вообще эту прогулку до реки совершает из чисто эстетической любви к закату.       Евгений в своём коротком красном пальто выглядел крайне нелепо на фоне зелёных деревьев. Но это ему не мешало доверчиво делиться с Алленом своими ностальгическими воспоминаниями. На самом деле он не затыкался ни на минуту, бессмысленно размахивая руками и повествуя о своих знакомых или, реже, о себе. Ральфа удовлетворяло только то, что незамысловатые Макаровские рассказы не требовали каких-то ответов.       — А вот один мой знакомый — президент охотничьего клуба. В прошлом году, летом, он приезжал сюда, вы, наверное, помните, отец Ральф. Чрезвычайно важная персона. Игорь Ильич неоднократно приглашал меня к себе. При ином взгляде эта чудная роща в общем-то и не выглядит таким уж захолустьем. А, да, я здесь был в прошлом году, но, к сожалению, недолго. Знаете, я был чрезвычайно расстроен, но Игорь рассказал о вас, и мне захотелось с вами познакомиться. Вы не удивляйтесь, что прошёл целый год. Я был чрезвычайно занят. Поездка в Германию, кризис, потом крах конкурирующей компании… Слышали? Ну вот. Мой брат, как он сам говорит, ловил угли, ещё совсем горячие, когда горел чужой бизнес. Образно, конечно… Там произошло всё чрезвычайно тихо, никто мелких чиновников даже не тронул. Однако все оставшиеся деньги перетекли кому-то очень легко и без шумихи. Кому — неизвестно. Даже Таранов не хочет в это лезть, хотя он стреляный волк… — Евгений запнулся и как-то подозрительно притих при упоминании о городском шефе полиции, но опомнился, вернувшись к тому, с чего начал. — Вот и познакомились, отец Ральф. Спустя год. Я застал вас при исполнении прямых обязанностей, вы пошли мне навстречу. Чрезвычайно люблю таких людей.       Он неожиданно замолчал и несколько минут, улыбаясь, созерцал Аллена, не смотря под ноги. Ральф же, засунув руки в карманы, старался не хмуриться. Он инстинктивно не выпускал из ладони рукоятку атама, оглядывался на Макарова и тоже из вежливости улыбался.       Река встретила их холодным ветерком и чистым, благоухающим пробуждающейся природой, воздухом. Солнце светило не сильно, так по-особенному мягко, когда на соснах видно каждую светящуюся иголочку, а зелёная трава приобретает приятный рыжеватый оттенок и на неё непременно хочется лечь, раскидав руки в стороны.       Макаров оказался прав: таких красивых закатов на реке давно не было, поэтому священник волей-неволей залюбовался открывшейся картиной, однако всё равно не теряя бдительности. Евгений остановился, когда под ногами захрустели прибрежные камушки.       — Красотища, — сказал он, весело жмурясь.       Ральф спокойно, никак не выказывая восторга, стоял рядом. За всю дорогу он не сказал ни слова. Думая о Владе, Аллен решил про себя, что всё-таки переборщил с шуткой. В конце концов, он не знал, как у русских принято друг друга разыгрывать, а теперь его почему-то мучила совесть. Он сам-то, по правде говоря, ни разу за всё своё жительство здесь гараж не открывал, всецело полагаясь на Гейшу и сигнализацию. Хотя кому тут воровать? В принципе, некому. Да и до этого Ральф ни о чём подобном не думал.       Во всяком случае гаражом он не пользовался. И это было видно абсолютно ясно. Священник надеялся, что Влад поступит благоразумно и догадается о несерьёзности его просьбы, но присутствовало чувство, что тот всё-таки полезет в гараж. Хуже того — поставит туда машину. Хотя даже сам Ральф не имел представления, где ключ от него. На его участке было много всего ненужного, включая старый сухой колодец за домом и мешки с опилками, зачем-то стоящие за гаражом. Но с этим он планировал разобраться с началом лета, пока что руки не доходили. И даже с этим он сейчас чувствовал себя самым ужасным человеком на свете. Но на периферии сознания всё же билась подленькая мыслишка, что Владу «так и надо».       Евгений нетерпеливо и как-то по-детски дёрнул священника за рукав, и тот, сначала слегка насторожившись, перевёл взгляд на закат.       Солнце, кажущееся каким-то бесформенным пятном, светило нежно и мягко, и глазам почти не было больно смотреть на него в упор. Вокруг светло-жёлтого светила расползались косые оранжевые лучи, играя на ветках сосен, траве и колеблющейся глади воды. Окрашенное в девственно чистый красно-розовый цвет, небо создавало впечатление падения за горизонт.       На воде подёргивались рябью неторопливо плывущие розовые барашки, воздушные даже в, словно нереальном, отражении. Плакучие ивы пропускали через себя тёплый свет, словно под невидимым его грузом склонялись ещё ниже, будто стараясь достать до воды. Одинокая верба на той стороне реки с вывороченными над берегом корнями, как старая дева, гордилась в последний раз своими позолоченными серёжками. В реке заплясали бело-розовые крошечные ладьи, переливаясь друг в друга, становясь бликами и играя преломлённым закатным светом.       — Эх, сюда бы художника, — грустно и одновременно умиротворённо сказал Евгений.       — Вы о чём-то жалеете? — свой собственный голос Ральфу показался чужим и неуместным, словно он бы мог разрушить то хрупкое равновесия беспричинного счастья, возникающего просто так, от любования закатом.       — У вас же есть друг, Ральф, и вы с ним на ты. Мне вот тоже хотелось бы быть вашим другом, — Макаров с наслаждением вдохнул чистый вечерний воздух и с надеждой тихо произнёс, — мы ведь можем на ты?       — Можем, — легко согласился Ральф. — Ты о чём-то жалеешь?       — Я мечтал стать виолончелистом, — неожиданно сказал Евгений, и Аллен по одному тону догадался, что повествование затянется надолго и приготовился слушать. — В детстве, когда мы с папой ходили в зоопарк, нам иногда встречались по дороге уличные музыканты. И вы… ты знаешь, у них у всех всегда был печальные глаза. И играли они как-то вымученно и грустно. Звучание альта и контрабаса мне не понравилось. Но вот виолончель тронула меня за душу. Отец говорил, что уличный музыкант — незавидная участь, и что все они нищие и неотёсанные. Он всегда относился с презрением к представителям низшего класса и готовил нас с братом жить широко и ни в чём себе не отказывая. Мне тогда не понравились их грустные глаза. Мой учитель преподнёс мне азы музыки в весьма куцем виде, но я знал, что уличные музыканты играют токкаты Баха. Бах мне тоже никогда не нравился. Мне нравился Шопен. Тогда я решил научиться играть на виолончели, но не так, как музыканты, грустно, а весело. Однако я тогда не знал, что весело на виолончели никогда не получится… Отец, разумеется, был против. И приобрести виолончель мне удалось только в семнадцать лет, когда его не стало. Ян с горя чуть не заболел, но я был даже как-то по-своему рад. Я никого тогда не любил. И сейчас никого не люблю и не раскаиваюсь в этом. Брат для меня всего лишь брат. Так вот. Виолончель была в моих руках, оставалось только научиться. Но я привык жить на всём готовом, можно сказать, что я ничего не умел. Даже тогда, когда детство закончилось, я продолжал жить в уверенности, что планета вертится для меня одного. Глупо, конечно, но таков я был. Точно так же случилось и с коварным инструментом. Стоило мне первый раз взять в руки смычок и коснуться струн, как из виолончели исторглась невообразимо отвратительная какофония мерзких звуков. Я оправился от неожиданности и попробовал ещё раз. Всё повторилось, и было оно ещё ужаснее предыдущего. Я не понимал, почему под моими руками не звучат те дивные высокие ноты, что с профессионализмом выдавал уличный музыкант. Я весь вечер промучил себя и инструмент в тщетных попытках добиться того же звучания, пробовал ставить руки точно так же, как делал это музыкант, но жуткая какофония не покидала моего кабинета. До этого для удобства я заперся. И прекратил только тогда, когда в двери постучал Ян и гневно потребовал, чтобы я закончил испытывать его нервы, иначе он вышвырнет меня на улицу вместе с виолончелью. Но прекратил я не из-за него. А от отчаяния. Оно охватило меня со страшной силой, я сломал смычок и со злым ребяческим разочарованием сжёг его в камине. Понимаешь, Ральф, семь лет лелеять мечту и оказаться так жестоко разочаровавшимся, — Макаров, ища поддержки, посмотрел на безучастного Аллена, но продолжил. — Во всём я винил инструмент. Самое глупое, что я не ходил к преподавателям, никого не просил научить. Я был просто жалким зазнавшимся сопляком, наивно полагающим, что всё, за что бы ни стоило сесть, будет непременно мне поддаваться. Я не знал, что такое терпение и жестоко за это поплатился. Мой характер был избалован, и тогда я с горечью осознал, что на самом деле ничего не стою с этой своей дурацкой гордостью. А мне обязательно хотелось кем-то быть, иначе вся жизнь теряла смысл. Но я тогда это смутно понимал. Вместо того, чтобы достигнуть желаемого, я ещё больше изничтожил свою мечту, сделав частицу себя глубоко несчастной. Для виолончели я тогда приготовил жестокую участь. Я поехал на ближайшую реку и забрался на самый высокий мост. Думал, что только так добьюсь хоть какого-то величия души. Я мстительно разбил виолончель о прибрежные камни, с ненавистью метнув её вниз. Когда она разбивалась вдребезги, мне казалось, что это разлетаются осколки моей бывшей хрустальной мечты.       На этой печальной ноте Евгений остановился, переводя дыхание. А Ральфу не захотелось, чтобы пауза затягивалась, и он поспешно и как-то неуместно выдал:       — Ясно.       — Я подумал, что таких людей, как я, много. Но, к примеру, какая-то их часть, лучшая часть, не останавливается в самом начале. Этим людям хватило терпения и благоразумия продолжить начатое, и они не дали своим рукам обессиленно упасть. Я чувствовал тогда себя ничтожеством. Ты представить себе не можешь, как мне было хреново потом смотреть вниз, на разбившуюся виолончель, и чувствовать себя последним придурком и слабаком.       Ральф заметил странное преображение речи собеседника. Ещё недавно он использовал такой заискивающий тон и, где ни попадя, вставлял раздражающее слово «чрезвычайно». Но даже несмотря на это, ему не захотелось продолжать этот диалог, потому что у него появилось предчувствие, что Евгений скоро дойдёт до рассуждений о смысле жизни. Этого ему сейчас только не хватало. Макаров повернулся к угасающему закату спиной и надолго замолчал. Аллену показалось, он жалеет, что наговорил много лишнего, хотя его сбивчивое повествование с натяжкой можно было бы назвать исповедью. Но Ральф на самом деле не любил исповеди. Наверное, потому, что большинство из них случались лишь из желания оправдать то мерзкое и недостойное, что совершил человек. Аллен искренне жалел, что действительно чистых и правдивых душ ему не попадалось. Но тем, что он больше всего ненавидел, был тот факт, что таким он сам тоже не являлся. Хоть и священник.       Ральф поёжился.       Небо приобрело грязно-бежевый оттенок с проблесками красных облаков, в каких-то пятнадцать минут превратившись из прекрасного в отталкивающее. Вдруг Ральф вспомнил, что он хотел сказать Евгению, поэтому собственно и согласился на эту прогулку, и ему вмиг стало ещё паршивее.       Но Евгений, вернувшись к своему привычному стилю диалога, весело сказал:       — А почему на тропинке, там, дальше, валяется свежая земля?       Он подошёл поближе к интересующему его участку тропинки и замер, как-то тихо проговорив:       — На траве мокрый след, комки земли… Ральф… Возможно ли, что здесь кого-то перетаскивали?       Аллен машинально бросил взгляд на маленькие сосёнки, растущие частоколом, за которыми должна была располагаться могила, и пригляделся: от проёма в кустах действительно шёл след небрежный и незаметный, если не приглядываться. Священник почувствовал, как кровь в жилах похолодела. Он подошёл ближе и, раздвигая руками маленькие мягкие веточки, пробрался дальше.       — Ты куда? — тон Евгения почему-то принял извиняющийся оттенок.       Ральф же остановился и потрясённо разглядывал абсолютно ровную площадку на том месте, где ещё вчера возвышался холмик. Он нахмурился и присел, потрогал рукой пучки травы, выглядящие так, словно росли тут всегда, всю свою короткую жизнь.       Аллен попробовал выдрать один такой пучок, и тот действительно поддался, снявшись теперь с земли легко, как чуждый элемент, специально сюда кем-то посаженый. Даже корни были подозрительно и явно срезаны лопатой. Евгений, наблюдавший за всем этим со стороны, задал совершенно глупый вопрос:       — Тут разве охотятся на лося?       Ральф тупо разглядывал пучок травы в своей руке, потом тщательно обследовал место, не заботясь о чистоте рук. Ответ его тоже был не лишён глупости:       — Игорь Ильич в прошлом году запретил охоту на лося в этой роще.       — Просто потому, что ему самому один раз чрезвычайно не повезло, — как-то легкомысленно заявил Макаров, — вот и бесится, другим запрещает.       — Дело не в лосе.       Ральф нахмурился ещё сильнее, пронзительно посмотрел на присевшего рядом бизнесмена. Начинать надо с самого, на его взгляд, очевидного, дальше, по ходу разговора выяснится, возможно, что здесь произошло. Стерев на своём лице намёк на сочувствие, он жёстко произнёс:       — Твой брат умер.       Евгений оказался не готовым к такому повороту событий. До сих пор находясь под влиянием красот заката, он выглядел весьма разомлевшим и пока что на все вещи смотрел легкомысленно. Он ещё не успел переварить это внезапное заявление.       — Что? — спросил он, по-прежнему глупо улыбаясь.       — Вернее, его убили, — не меняя тона, поправил самого себя Ральф и отвернулся.       Пауза показалась священнику вечностью, но за это время он успел перебрать в голове всевозможные варианты дальнейшего развития событий. Единственное, что Ральфу было ясно, как день, и что подсказывала ему интуиция, — трупа под землей не было. Место выглядело так, словно его перекопали заново, удалив из-под земли тело. Кто-то прознал про убийство Яна Макарова, пришёл сюда, соответственно, выкопал труп и утащил по лесной дороге, свернув на обочину, а дальше было неизвестно, куда подались похитители. Оставался только один вариант, кто бы мог это быть. Ребята из личной охраны Макарова, тоже пропавшие без вести, что казалось на фоне главного преступления весьма туманной и подозрительной деталью.       Ральф не понимал, зачем им понадобился труп своего бывшего начальника. Может быть, они тайные каннибалы какие-нибудь. Священника незаметно передёрнуло. В голову полезли сразу же медленно подтягивающиеся к происшествию фигуры, которых здесь пока что, к счастью, не было. Но в скором времени, возможно, уже даже завтра, будут.       Первым делом о пропаже узнает возможная семья, существование которой вставало под вопрос, потом дело дойдёт до полиции, шефом которой является Герман Таранов, ещё к тому же близкий друг Яна Макарова. Конечно, он сразу же кинется к месту преступления. Естественно, он это так просто не оставит. Разумеется, он лично будет трясти каждого подозреваемого.       А вот это уже нехорошо.       Первыми подозреваемыми окажутся все в радиусе десяти километров. И в самом эпицентре всей шумихи будут, конечно, сам священник и Влад Назаров, бывший, но так и неудавшийся, шурин убитого. И это уже становится очень нехорошо. Даже очень плохо. Потому что наёмные ищейки Таранова были, к сожалению, ещё теми профессионалами, с которыми, даже не держа за душой преступлений, не хотелось иметь дело.       Ральф даже не заметил, что задержал дыхание. Своё будущее, если он что-то срочно не предпримет, прорисовывалось ему в очень нежелательных перспективах. А будущее Назарова тем более. Потому что Влад был личностью очень эмоциональной и при хорошей встряске мог во всём сознаться, ставя под удар священника и, в первую очередь, себя.       Ситуация становилась хреновее с каждой секундой.       Мозг Аллена работал сейчас так быстро, как никогда ещё до этого не работал. Ральф быстро стёр со лба выступившую испарину. Решение, как назло, в голову не приходило. Конечно, можно было бы состряпать фиктивную могилу на Городском кладбище, даже носить туда свежие цветочки, изображать скорбь, но дело всё-таки касалось важной шишки, можно даже сказать, чиновника. Полиции вполне может взбрести в голову откопать гроб и проверить наличие там трупа. И, когда там ничего не найдётся, кого-нибудь обязательно посадят. Кого именно, Ральфу даже не хотелось думать.       Рядом закопошился Евгений. Он медленно встал. И Ральф приготовился к речи обделённого братской любовью Макарова, снабжённой русскими трёхэтажными конструкциями и замысловатыми причастными оборотами. Но вместо всего этого бизнесмен тихо пискнул:       — Что ты сказал?!       Священник вытер руки, запачканные в земле, о первые попавшиеся листья подорожника, тоже встал, обернулся и безучастно посмотрел на Макарова. Тот тем временем взял себя в руки и твёрдым, каким-то повзрослевшим голосом рявкнул:       — Кто?! Кто убил Яна? Ты с ума сошёл, Ральф!       — Я с ума не сходил, — вроде бы обиделся Аллен, и, опять сменив тон на жёсткий, произнёс: — Попрошу не обзываться. Я не затем сюда согласился идти, чтобы одним закатом любоваться. Пожалуйста, не психуй. Выслушай меня…       — Зачем мне тебя выслушивать? Что ты сделал с братом?!       Ральф автоматически перехватил кулак, стремительно приближающийся к его лицу, и вывернул руку Евгения ему за спину, почти мгновенно почувствовав неестественный жар чужого тела. На нервной почве можно и перегреться, почему нет.       — Не лезь драться, успокойся, — ровным голосом продолжал вразумлять Макарова Ральф. — Твоего брата убили ещё вчера. Я не беру точно тыкать пальцем, кто это сделал, потому что не знаю ровным счётом ничего.       Евгений затих, прерывисто и часто дыша. Ральф отпустил его руку, отойдя в сторону подальше. Макаров повернулся к священнику с лицом человека, заставшего своего знакомого за воровством, или чем похуже. Ральф непроизвольно проникся к нему жалостью, но тут же взял себя в руки, пытаясь отделаться от внезапно возникшего мерзкого ощущения, будто за ними кто-то наблюдает: незримый, бесшумный и безжалостный.       — Как так? — прошелестел Евгений, словно состарившись на несколько лет. — Кто мог его убить? Он же никому ничего плохого не сделал… Это невозможно.       — Как видишь, возможно.       — Где он?       — Лежал тут. Вчера мы… Я его похоронил здесь, — Ральф, пытаясь скрыть от внимания хотя бы Влада, опустил голову и выразительно кивнул на разровненную площадку. — Читал над ним молитву. А сегодня он куда-то исчез.       — Брат… Братик…       — Ты же говорил, что никого не любишь, — не удержался от издёвки Ральф, но тут же прикусил язык.       Однако его фразу Евгений проигнорировал. Он склонил голову к самой груди и некоторое время молчал, потом с прежним запалом он стал надвигаться на Аллена и, словно заведённый, повторял одно и то же:       — Ты врёшь, врёшь, врёшь… Его никто не убивал! Ты его прячешь… Специально, для своих целей… ужасных целей. Ты врёшь чрезвычайно бессовестно… Ты — липовый священник, я всем расскажу, что ты сделал с моим братом. Врёшь, ты нагло врёшь, врёшь…       Ральф не боялся Макарова, но в голову ему пришло, что парня надо бы вразумить и частично вернуть на место его, начинающие не туда ехать, мозги. Евгений, не моргая, повторял бы ещё долго так полюбившееся слово, однако Ральф, почувствовавший приближение умственного сдвига своего вынужденного товарища, приложил его о сосну. Несильно, конечно, только в целях профилактики.       На секунду Макаров потерял связь с миром. Ральф невольно вспомнил утренний его визит в церковь, как он самоуверенно вёл себя и приводил в чувство Влада. Аллен нашёл тут какую-то иронию, поэтому странно и немного нервно усмехнулся.       Евгений немного пришёл в себя, но на ушибленный висок не обратил никакого внимания, по странному, какому-то обессиленному, наитию, обнял сосну, утыкаясь в её шершавый молодой ствол. Потом еле слышно промямлил:       — Так ты не врёшь…       — По сану не положено, — грубовато ответил Ральф. — Пошли обратно, темнеет.       Где-то на середине пути с Евгением случились все признаки и симптомы надвигающейся истерики. Ральфу пришлось его спешно приводить в порядок принципом неожиданности или вовсе рассказывать анекдоты в тщетной попытке поднять настроение. Однако тот ожидаемо начал распускать сопли по усопшему братику на плече священника, в общем-то не спрашивая у того разрешения. Ральф теперь совсем был не рад, что рассказал о Яне в лесу. В итоге он вынужден терпеть внезапно сломавшегося Макарова-младшего.       Евгений же тем временем перешёл в ту стадию истерики, когда к всхлипываниям прибавляется душераздирающее подвывание, показывающее всем вокруг печаль скорбящего. Весь Евгений Макаров, успешный бизнесмен, разбивший однажды виолончель, а потом убивавшийся по ней, стёрся как карандашный рисунок. Наружу выплыл настоящий Евгений Макаров, в душе трогательный ребёнок, боявшийся смерти, по его неубедительным рассказам, никого не любивший, и якобы воспитавший в себе железобетонный характер.       Ральф его не осуждал, однако противный осадок от разбившихся ожиданий терзал его разум нетерпеливо и жёстко.       Священник перекинул руку бизнесмена через своё плечо, стараясь не касаться чужого уже не такого чистенького, как прежде, пальто и, почти таща на себе безучастное и покорное тело, двинулся дальше.       Два человека, шедшие вплотную друг к другу и создающие впечатление обыкновенных пьяных, двинулись по асфальтовой дороге в левую сторону. Они прошли мимо полуразвалившегося забора, миновали маленький магазин, работающий очень редко, но продуктивно, и вскоре подошли к двухэтажному особняку.       Свет в окнах не горел, и Ральф, завидев это ещё издали, мысленно порадовался, — значит, Владу не хватило наглости остаться, и он всё-таки ушёл к себе домой. Это не могло не обнадёживать. Выставлять друга из дома на ночь глядя было бы совсем уже нелогично и кощунственно. Ральф каким-то шестым чувством понимал, что Макаров останется ночевать у него, переваривать, так сказать, информацию. Не хватало здесь ещё и Влада.       Но, оказавшись у самой калитки, Ральф понял, что что-то не так. Найдя на тропке увесистый ключ, следы колёс на траве, ведущие прямо под ворота гаража, и всё понял. Он отпустил руку Евгения и улыбнулся над самим собой издевательски и более нервно, чем в прошлый раз. И сказал то, что не подобает священнику, еле сдерживаясь от откровенной ругани и думая о том, что от всех переживаний и событий сам начинает медленно сходить с ума, как и все вокруг.       — Кретин ты хренов…