До того, как упали небеса

Дабы не вызвать никаких подозрений он, не пробыв один и часа, вышел и в коридоре столкнулся с Серёжей, который быстро шёл, не глядя перед собой. - Извините, - тихо проговорил он, торопясь уйти. - Вернись, - приказал Фёдор, видя его спешку, и присел перед ребёнком. - Всё нормально? Серёже хватило смелости посмотреть в его глаза и немного сконфуженно ответить. - Да, всё хорошо, спасибо. - Я рад. Он встал и вместо того, чтобы отпустить Серёжу, нагнулся и неожиданно для мальчика поцеловал его в лоб. Это действие смутило его, и когда мужчина только зашёл в гостиную, он бегом бросился в свою спальню. - Снова удачный план, не так ли, Дос-кун? - Можно сказать и так, - произнёс Фёдор с улыбкой, - что-то хорошее, как я вижу, случилось и у тебя. "Верно-верно!",- признался Гоголь. В данный момент он находился в особенно возбуждённом состоянии после разговора с Серёжей, произошедшего, когда тот, как и вчера, пришёл и бесшумно уселся у него под боком. Он провёл цель день за тем, чтобы решиться задать вопрос, заботящий его с прогулки. - О чём бы ты хотел поговорить сегодня, птенчик? - Вообще-то... Я бы хотел задать вопрос, можно? - Серёжа всё ещё чувствовал неловкость, спрашивая это. - Конечно! Так о чём ты хотел спросить? - Николай-сан, вы говорили, что вы - мои родители, но я узнал, что родители - обычно люди, которые любят друг друга... Вы любите Фёдора-сана? Реакцией послужил звонкий смех и вопрос с его стороны: "А как ты думаешь?" - Я не понимаю. Вы спите вместе, но я никогда не слышал, чтобы вы говорили подобное. - Я бы вряд ли был здесь с тобой, если бы мы ненавидели друг друга. Но я скажу: если я и люблю Дос-куна, и если он бы любил меня, мы бы вряд ли показали это в открытую, потому что отношения-слишком далеки от наших целей. Ты сам видишь, как он увлечён своей работой, - Николай кивнул на запертую дверь кабинета, - но если у нас когда-нибудь получится любить друг друга, как все "настоящие" родители, ты узнаешь об этом первым, хорошо? Серёжа кивнул. Он не сумел до конца понять, звучал ли ответ Николая, как нет, однако ему хотелось верить, что они любили друга, но, к сожалению, он знал своих родителей не достаточно хорошо. По крайней мере, Гоголь упомянул возможность этого, что уже не значило однозначное "нет". Тогда, ему почему-то захотелось сказать Николаю что-нибудь. - Вы очень хороший. - Да? Я счастлив, что ты так думаешь. - Кстати, - добавил мужчина, - тебе ещё не пора в кровать? Уже довольно поздно. - Да, - понимая, что это хороший предлог уйти, соврал Серёжа. - Тогда я не задерживаю тебя. Тогда-то и произошла их встреча. После диалога Гоголь расплывался в улыбке при воспоминании, как мальчик буквально заставлял себя открывать рот и того, как он сумел запутать его; хотя его слова были правдой, остальная правда об их связях не была упомянута - сторона, которая так не нравилась Достоевскому. - Интересно, - хмыкнул Фёдор, - расскажешь? "Обязательно",- пообещал Николай. Фёдор расслабился и прикрыл глаза, готовый слушать болтовню друга, но неожиданно, что-то дёрнуло его за ногу вниз, и он упал с кресла на пол, ударяясь затылком. Не успев опереться, чтобы встать, его руки были перехвачены. Он чувствовал вес чужого тела, нависшего над ним, и неспособность сводно двигаться. - Ну и что же ты делаешь? - не растерявшись, лукаво спросил Фёдор. - Слушай же, - Николай наклонился и уткнулся ему в шею. - Нашему птенчику стало интересно, люблю ли я тебя, и я объяснил ему всё как есть. А ещё сказал, сразу сообщу ему, как только мы, наконец, полюбим друг друга. Знаешь, он выглядел счастливым, узнав, что сможет иметь настоящую семью, - размышлял он задумчиво, - Вот я и подумал, почему бы нам не сделать это прямо сейчас? - Ты знаешь, что это не может произойти так. А теперь будь добр, отпусти меня. Мужчина, напоминая себе о спящем ребёнке, сдерживался, чтобы не расхохотаться во весь голос. И Фёдор, слыша его беззвучный смех, спросил, чем его просьба могла позабавить. - Дос-кун такой наивный. Ответь, ты бы согласился отдать мне себя и свою свободу, м? - Отпусти меня. - Это значит "нет"? Ну, ничего не поделаешь, но, - Николай наклонился так близко, что их носы почти соприкасались, - на самом деле, мне не нужно твоё согласие. Как ты смотришь на то, если я просто возьму тебя здесь и сейчас? - А как насчёт кровати, которую мы делим, совместных прогулок, объятий, поцелуев и свободной жизни как любовники, к которой ты, видимо, так стремишься? Неужели ты думаешь, что, взяв меня сейчас против моей воли, всё это останется возможным? - произнёс Фёдор шёпотом, наблюдая, как меняется настроения другого. Он договорил последнее слово, и его лицо в одни миг потеряло то загадочное выражение. Он вздохнул. "Хотя, это вряд ли остановит тебя. Мои силы бесполезны, так что делай, что хочешь. Я не буду сопротивляться»,- сказав это вслух, мужчина действительно перестал напрягаться, с безразличием смотря в сторону. Эффект, произведенный его речью на Гоголя, был предсказуем, поскольку затрагивал болезненные темы: он закусил губу, стараясь взять себя в руки, и натянуто улыбнулся. Фёдор встал вслед за ним. "Ха-ха, Дос-кун, ты действительно подумал, будто я бы сделал подобное с тобой? Я не думал, что ты воспримешь мою шутку всерьёз...", - попытался оправдаться Николай, но тот, кажется, не слушал его, собираясь уходить. - Дос-кун! Ты обиделся? Нет, скажи, ты злишься? Фёдор, пожалуйста! Достоевский, остановленный чужой рукой, обернулся. - Прости, я не хочу, чтобы ты злился на меня! - Ладно, - сухо бросил он. Ночь была пасмурной и сырой от прошедшего ливня. Фёдору было отчасти неприятно идти куда-либо сейчас из-за нежелания вернуться промокшим, однако это была только его инициативой: он запланировал её несколькими минутами ранее в связи с неотложными делами. В такое время суток перемещаться по городу для него было лучше всего, ибо никто не встречался ему на пути, за исключением нескольких полицейских. Свернув за угол, он прямо направлялся к месту, где уже ожидал его подчинённый. - Здравствуй, Иван, - поприветствовал лидер, протягивая руку, - всё прошло удачно? - Должен признаться, эта миссия показалась мне труднее предыдущих, но вот, как вы и просили. И мужчина отдал Достоевскому файл с единственным, наполовину порванным листом. - Я справился? - Я не сомневался в тебе. Как и всегда, идеально проделанная работа. - Благодарю Вас, господин Фёдор, Ваша похвала - лучшая награда для меня. Будут ли ещё указания? - Да, мне необходимо, чтобы ты достал кое-что к завтрашнему дню. - Как пожелаете. Он вернулся домой только к трём часам, проведя предыдущие у Ивана. Фёдор мог бы задержаться там дольше, но слуга был очень понимающим, потому Фёдор не услышал ни единого стука за всё время, что помогло ему сконцентрироваться для продумывания следующего и последнего шага третьего пункта его плана. Николай лежал в спальне, отвернувшись к окну, так что он не мог слышать шаги вошедшего. Он обернулся единственно под шумом прогнувшегося матраса. - А? Дос-кун? Фёдор лёг к нему вплотную, не оставляя никакого пространства между, как раньше. - Что такое? - с искренним удивление спросил Гоголь, но не отодвинулся. - Неужели ты больше не хочешь обнимать меня? Ну же. - Ты всё ещё сердишься. - Разве похоже на то, что я злюсь? - Прости меня за то... - Я спросил, почему ты больше не обнимаешь меня. Мне не нужны твои извинения. Фёдор почувствовал чужие руки, обнимающие его, и улыбнулся. - Что случилось с тобой, Дос-кун? - Я размышлял, и пришёл к выводу, что не против вступить с тобой в отношения, которые не помешают работе, если это ты готов сохранить их в секрете. - Ты знаешь мой ответ. - Прекрасно. И, притворившись, Фёдору удалось уговорить партнёра на небольшой отдых только для них двоих. На десятилетие Серёжи Гоголь захотел устроить небольшой, но праздник, так как это был последний семейный день перед их с Фёдором отъездом в Россию. Другой мужчина согласился с ним, понимая, что следующие дни, которые мальчик проведёт с Иваном, едва ли будут такими же радостными для него. Они позволили Серёже спать дольше обычного и, не завтракая, отправились гулять по набережной. Потом они зашли в любимое кафе Фёдора, сказав, что мальчик может съесть столько сладкого, сколько ему хочется и были удивлены, когда из всего предложенного он выбрал овсяное печенье. Серёжа не заметил перемену в манере, которой они держались по отношению друг к другу в тот день, как будто ночной разговор был видением, но она присутствовала: хоть Фёдор предупреждал Николая не рисковать их тайной, оставшись наедине, тот мог поцеловать его и получить неохотный, но поцелуй в ответ. Днём они смотрели фильм, а после играли в карты (и конечно, незаметно дали Серёже возможность обыграть их). Но когда Иван сообщил, что машина уже дожидается пару, мальчик не удержался и расплакался перед ними. Ничего из того, что говорил ему Николай, он не слышал, и не хотел успокаиваться, из-за чего Ивану пришлось убедить своего господина не ждать с риском опоздания и взять обещание писать каждый день о благополучии их сына. Их поездка в Россию длилась всего неделю. И в течение её Фёдор чувствовал, что ложь, которою он окружил себя, становилась для него глубокой ямой. Если раньше он думал о том, как проблематично будет постоянно притворяться любовниками и раскрыть свой обман по прошествии нескольких лет, то теперь он понял, что едва ли сможет сделать это; в один из дней, когда он, выспавшись, пошёл принимать душ, он случайно засмотрелся на себя в отражении стеклянной дверцы: в лице не было той серости и смертельной бледности; глаза просветлели, а оставшиеся мешки не выделялись так отчётливо. Ему казалось, что в одночасье он сможет прекратить их отношения, какими бы они не были, но это было далеко не так. Просто пока он ещё не знал этого. Николай и Фёдор лежали ночью в номере гостиницы в свой последний день перед вылетом. Им нужно было пойти спать раньше, но они как обычно не смогли заснуть, и потому им оставалось меньше пяти часов до подъёма. Гоголь уже начал дремать, когда услышал голос любовника. - Николай, - позвал он, - нам нужно поговорить. - Разговор не может подождать до утра? - Это касается Серёжи. Как и Фёдор, он привстал и подпёр голову руками. - Что такое? Мы всё равно увидим его уже сегодня. - Нет. Мы не увидим его ни сегодня, ни завтра, ни даже через месяц. Мы не вернёмся в Японию, чтобы встретить его здесь и вернуться в Йокогаму уже с ним. "Когда я вписал его на страницу книги, - продолжал Фёдор, - он должен был быть одним из членов "Сообщества убийц" и не более. Но из-за ограничений книги случилось то, что случилось. Однако теперь, когда он вырос, всё написанное начало становиться реальностью. И этот процесс никто из нас не в силах остановить." На такое откровенное признание Гоголь никак не отреагировал и не делал попыток прервать его. Он молча слушал, что говорил ему любовник, с тем же чувством, возникающим при чтении романа, концовка которого была давно известна. - Я знал, что что-то подобное должно было произойти. Ещё тогда, когда я нашёл у тебя в кабинете страницы, у него была надежда, что ты позволишь мне разорвать их, и тогда Серёжа останется с нами. Но ты оставил их, и я понимаю почему. Он же всегда был для тебя просто частью плана, ведь так? - Я не рискнул уничтожать её, потому что не знал, к чему это могло привести. И сказанное тобой - правда. Но правда состоит и в том, что я не желаю ему смерти и попытаюсь сделать всё возможное, чтобы избежать этого. Думаю, ты согласен со мной. - А новый кусок страницы, который ты взял… - Я стёр ему память. - И когда я увижу его... Он не вспомнит нас? Ничего? - Ничего, - подтвердил Фёдор. - Это так странно, - Николай повернул голову к нем,. - знать кого-то всю жизнь и не помнить. Он улыбался, но его глаза были наполнены слезами. Достоевский наклонился к прикроватной тумбочке и извлёк из ящика запечатанное письмо, подписанное рукой Гончарова. - Его доставили сегодня утром. Хочешь открыть? Николай вскрыл его ножом. В нём лежала только фотография с надписью на обратной стороне. Юноше на фотографии было около 18 лет. У него был открытый лоб с уложенной по обе стороны чёлкой. Его белые прямые волосы доходили до талии и наполовину выкрашены в сиреневый. Между прядями можно было разглядеть блестящие золотые серьги. Юноша тепло улыбался, сощурившись, и эта теплота отражалась в его светлых, почти прозрачных зрачках. И всем этим он действительно походил на ангела, как Фёдор и назвал его. Текст же содержал в себе следующее: " Когда на его 17 день рождения я рассказал ему, что вы не сможете встретиться, он был так подавлен, и я не был в силах остановить оставить его. Он покрасил волосы и проколол уши, чтобы, как он выразился, быть таким же, как вы, Николай-сан и Фёдор-сан".» Эпилог Всё свершилось согласно плану Фёдора. Встреча с таинственным юношей состоялась примерно через 2 года с момента получения ими этого письма. - Надо же! Поверить не могу, ты стал таки-и-им взрослым! Не представляешь, как я рад, что мы наконец встретились! - воскликнул Гоголь, увидев рядом с Дос-куном незнакомого парня. Он был очень худым, одетый в грязную изношенную одежду и со спутанными клоками разноцветных волос. Его походка выражала всю ощущаемую им боль в теле и голод, от которого сводило живот. Он вошёл следом с опущенной головой, неуверенно поднимая её, чтобы изумлённо посмотреть на другого одарённого. - Вы говорите обо мне? - он указал на себя, - Разве мы знакомы? - Ах, конечно, забыл представиться. Меня зовут Го-о-оголь! - быстро заговорил Николай, крепко пожимая его руку, - а тебя? - Сигма. - М? Это твоё настоящее имя? - Никто не давал мне его. Я сам назвал себя так. - Мне нравится! -Что ж, Сигма, - сказал Фёдор, подходя ближе - располагайся. Отныне это твой законный дом, как и твоё место среди нас. - Поздравляю со вступлением в "Сообщество убийц"! Такими слова он был встречен своими своей бывшей семьёй и теперешними коллегами. Поначалу их совместной работы Фёдор наблюдал за ним и всеми его действиями, рассматривая каждое из них, и понял то, чего не мог понять раньше, когда ребёнок только появился у них. За украденную страницу, Сигма, как было обещано, получил самую достойную награду – должность управляющего Небесного казино. Казино стало для него не одной лишь работой, но и смыслом всей его жизни, которой он смог найти после столь болезненных для него лет в качестве преступника. Однако даже с той силой, о которой Достоевский поведал Дадзаю, он не сумел сохранить «своё сердце» и был вынужден второй раз за время своего существование оставить то дорогое, принадлежащее ему. Это напомнило Фёдору о связи между взрослым Сигмой и мальчиком: то, как он отчаянно защищал казино, вопреки запрету напарника, то, как он, готовый пожертвовать собой, заботился о людях и приносил им утешение ( он вспомнил случай с проигравшим все деньги мужчиной), его любовь к печенью и карточным играм – всё оно так или иначе было связано с ситуациями из его прошлого из воспоминаний, оставшихся у Фёдора и Николая. С тем недоверием, с которым, будучи ребёнком, Сигма относился к родителям, он теперь относился ко всем окружающим, и единственный, на кого он всё-таки мог положиться, был Николай ( хотя до сих пор недолюбливал несерьёзность того). Способность книги, изначально создавшая юношу как ребёнка, дала ему возможность прожить жизнь других, обычных детей, и стать тем, кем он являлся сейчас. Пусть Фёдору и не удалось сделать его подобным себе, его полностью устраивал нынешний независимый характер Сигмы. Фёдор относился к нему, как к равному, называя юношу сильнейшим из всех одарённых. Сигма не придавал этим словам особого значения, однажды дав себе обещание не останавливаться ни перед чем, и что бы ни случилось, старался сохранять неизменно стойкий вид, вкладывая в каждое дело все свои силы, даже если на самом деле он всё ещё оставался ребёнком.