До того, как упали небеса

Наутро, появляясь в общей кухне, улыбка не сходила с бледного лица. На это он встретил удивление со стороны напарника и просьбы объясниться в причине такого редкого для него хорошо настроения. -Всё очень просто: я уладил оставшиеся проблемы. Теперь всё вновь идёт согласно плану. - Надо же! - воскликнул повеселевший Николай. - Мы очень рады за тебя, да, птенчик? Мальчик сидел у него на коленях, периодически открывая рот, чтобы взять очередную порцию овсянки, которой Николай кормил его, с детской ложечки. Ему было всё равно на кашу, потому что больше его заботил город за окном, люди и машины. Но сильнее пейзажа его внимание привлёк сидящий Фёдор, намазывавший масло на тост. От следующей ложки ребёнок с мычанием отвернулся. Он спрыгнул на пол, прополз под столом к чужому стулу и попытался дотянуться до бутерброда, чем заставил взрослого посадить его к себе. - А, Дос-кун, раз уж ты вышел, я хотел спросить, что насчёт птенца? - задал вопрос Гоголь, принимаясь за свою тарелку хлопьев. - Ребёнок останется с нами. До поры до времени, разумеется. Вчера я говорил, что он растёт слишком быстро и позже выяснил, что с каждый днём для него проходит целый год. А с учётом того - это ненадолго. - Но ведь когда-то его взросление должно прекратиться? - Полагаю. В любом случае, нам предстоит заботиться о нём столько, сколько потребуется. - Конечно. Но, Дос-кун, может, расскажешь, что заставило тебя сделать такой выбор. Помниться, ты не хотел его оставлять. Неужели ты решил стать примерным отцом? - Что ж, признаю, я не испытывал к ребёнку сильных чувств и не могу сказать, что изменил своё отношение, однако думаю, однажды он сможет быть полезен. Сейчас он является частью моего нового плана, когда придёт время, ты сам всё увидишь. - Как и ожидалось от Дос-куна, - ухмыльнулся Николай, - надеюсь, мои ожидания будет оправданы. Сразу после трапезы Фёдор отправил Ивану сообщение с просьбой привезти несколько детских вещей разного размера, а ещё пару детских книг. Он провёл этот день вместе с Николаем и Серёжей - так мужчины решили назвать мальчика, - пребывая в хорошем расположении, и за всё время даже не упомянул о недоделанной работе. Серёжа привык ко второму взрослому, но, сам того не понимая, почему-то побаивался открыто подходить к нему, предпочитая просить обо всём Николая. Он не умел говорить целыми длинными предложения, ограничиваясь отдельными словами, теми, которыми обычно владеют двухлетние дети, а также мог называть некоторые картинки из книжек. Как позже увидел Фёдор, ребёнок мог не учиться ничему, при этом на следующий день знать и уметь столько, сколько и его сверстники. Потому он дожидался возраста, подходящего для чтения, чтобы давать мальчику книги из его личной библиотеки. Пока Серёжа был маленьким, Фёдор решил скрыть от него всё, касающееся их организации и убийств. Из этого следовало то, что пока он не станет достаточно взрослым, (а до этого оставалось 18 дней) круг его общения ограничится тремя людьми. Общение с другими детьми могло вполне привести к пониманию, насколько его жизнь и семья отличается от других, и Фёдор, будучи одним из опаснейших преступников страны, постарается не допустить этого (для начала - просьбами). Гоголь тоже ждал, пока Серёже наступит, по меньшей мере, 5 год, чтобы научить его игре в карты. Он знал около 10 карточных игр, занимаясь этим от скуки, и радовался, когда Дос-кун соглашался на пару раундов. Вместе с тем, ему нравилось придумывать новые фокусы, и теперь у него появился постоянный зритель и ещё один игрок. На третий день они втроём отправились на прогулку, и им обоим с Серёжей настолько пришлось по душе проводить время в парке или на детской площадке, что они пробыли там до вечера и, вероятно, пробыли бы дольше, если бы Фёдор не сказал, что замёрз, собираясь уйти домой в одиночку. Николай не помнил, когда чувствовал себя настолько счастливым, проводя время с ребёнком. По настоящему он ощутил разницу от проведённого времени с мальчиком или с постоянно задумчивым и серьёзным Дос-куном, потому всегда любил детей намного больше, чем взрослых. Он обожал видеть тот восторг в детском взгляде, занимаясь чем-нибудь для Серёжи новым, который с возрастом терялся и не мелькал ни у одного повзрослевшего человека. Как это обычно бывает во всех семьях, в их совместной жизни не всё было гладко: быстрое взросление имело свои недостатки и крайне усложняло некоторые моменты. Фёдор с Николаем столкнулись с ними уже на второй день, а одно разногласие произошло вечером четвёртого. Около двенадцати они сидели в гостиной, занимаясь каждый своим делом. Фёдор просматривал присланные ему новые данные в ноутбуке, в то время как Гоголь читал на диване, иногда посматривая за свернувшемся у него на коленях мальчиком, уснувшем недавно, и которого нужно было отнести в кровать. Мужчина не хотел будить его, зная, что стоит ему встать, Серёжа проснётся, поэтому он позволил тому поспать ещё немного. Но это была не единственная причина, почему Николай не отнёс ребёнка, и о настоящей он решил завести разговор только сейчас. - Дос-кун, - позвал он. - Дос-ку-у-ун. - Я тебя слышу. - Нашему птенчику, похоже, негде спать. - У него есть кровать. - Но она стала слишком маленькой для него. Оторвавшись от экрана, Фёдор перевёл взгляд с мальчика на кроватку, мысленно прикинув, что Гоголь был прав: положив его туда, он бы не смог свободно лежать, не согнувшись. - Очень хорошо, что ты упомянул об этом только сейчас. В таком случае,- сказал Достоевский, отодвигая компьютер, - что ты предлагаешь. - У меня есть идея, но она вряд-ли понравится тебе, - не сдерживая хитрую улыбку, ответил Николай. - То есть, ты уже заметил это раньше и просто тянул до последнего. - Можно сказать и так, хотя по правде, я собирался рассказать тебе утром, но забыл. Но это уже не важно. - Я отказываюсь. - Эй, почему? - жалобно воскликнул Николай, но ответа не последовало. - Дос-ку-у-ун. - Я слушаю. - Тогда где ты собираешься спать? - Могу прямо здесь, - бросил Фёдор, имея в виду кресло. - А вот и нет! Ты знаешь, что потом у тебя будет болеть спина, и ты не сможешь работать. В очередной раз убедясь в том, что Гоголь, проживший с ним меньше года, знал и помнил о нём намного больше, чем Достоевский предполагал, он не нашёл достойного возражения. - Ну, что скажешь? Твой ответ всё ещё "нет"?- переспросил Николай, подходя к нему. - Обещаешь не делать ничего дурного? - Ничего из того, чтобы тебе не понравилось, Дос-кун. Клянусь своей будущей свободой. - Ладно, - нехотя согласился Фёдор, и стразу до него донёсся игривый шёпот: "Я буду ждать тебя в спальне". Фёдор остался в гостиной один. Привыкнув к намёкам, которые его друг высказывал через пошлые шутки и действия, он уже не придавал им того значения, да и Гоголь пока не заходил дальше пустых разговором, однако не стоило верить, если он не делает ничего сейчас, то подобным образом будет продолжаться дальше. Фёдор не понимал подобного поведения и целей и держал пари, что они не вели к чему-то серьёзному. Чаще всего он пропускал подобное мимо, но сегодня мужчина понял, что совершил глупость, хотя и вынужденную, но глупость, согласившись разделить с Николаем постель, и, видимо, им придётся спать вместе ни одну ночь. Однако всё было хорошо - переодевшись, он застал напарника уже спящим, и лёг на вторую половину двуспальной кровати, сохранив между ними достаточно свободного места. Ночью он не просыпался, а утром не почувствовал ничего странного. К тому времени, собираясь вставать, Николая не было рядом, что ещё раз подтверждало: большая часть сказанных клоуном слов являлась простой ложью, ни имевшей смысла, но преподнесённая так, что её нельзя было отличить от правды. До следующей ужасной, но в тоже время значительной в жизни Серёжи истории, прошло 3 вполне спокойных для семьи дня. И хотя Фёдор старался делать всё возможное, дабы не допустить их, но он забыл о сложностях, возникающих с детьми при плане, который изначально был подстроен под него самого. Это случилось в 7 день рождения - идеально подходящий для прогулки после двух дней дождя, который, к тому же, припадал на воскресенье. Они втроём вышли после обеда, собираясь пойти в сквер, расположенный в паре кварталах от их дома, и при хорошей погоде остаться там до вечера. Фёдор, может быть, и не пошёл бы с ними, если бы перед тем не договорился с Иваном о папке с секретными материалами из правительства, украденную подчинённым недавно, которую тот должен был передать ему лично. Он обещал подъехать к 4, а до тех пор Фёдор был вовлечён в общие игры, хотя не принимал в них непосредственного участия, предпочитая наблюдать за мальчиком, сидя на скамейке. Серёжа, казалось, получал от совместных вылазок удовольствие не зависимо от возраста. Довольно часто он видел других детей, гуляющий вместе с родителями, а также друг с другом и мог бы долго наблюдать за ними. Иногда ему хотелось познакомиться с кем-нибудь из них, но Гоголь, замечая признаки его любопытства, быстро старался отвлечь мальчика или вовсе говорил, что им пора идти. В иной раз Серёжа мог увидеть их плачущими, кричащими, дерущимися, и оттого у него возникало желание самому уйти как можно скорее, чтобы не слышать создаваемого ими шума. Почти сразу он видел прибегающих взрослых, насильно отводящих своих сыновей и дочерей домой, а иногда отчитывавших их прямо на месте. Они были неприятны мальчику, и в те моменты он особенно убеждался, как повезло ему иметь таких добрых родителей, коими он считал Фёдора и Николая, и это послужило отчасти тому, что он всё меньше нуждался в дружбе со сверстниками. Другой неприятной темой для Серёжи была его внешность. За короткий путь от многоэтажки до парка он успевал замечать обращённые к нему лица незнакомцев, тогда как взрослые, казалось, совсем не замечали их. Ему делалось неловко от лишнего внимания, но действительно, они сильно выделялись из общей массы, ибо имели отличную от азиатской внешность и не носили официальную одежду или юкаты. Их разговоры практически всегда велись для удобства на русском, по надобности могли перейти на японский. Понятное дело, никто кроме их семьи не понимал, о чём велась речь. Мальчик не мог отвыкнуть от чувства, будто они были чужими среди всех людей. Солнце скрылось за набежавшими, уже почти полностью затянувшими оставшиеся уголки неба, серыми тучами, и площадка постепенно опустевала. Серёжа сидел на качелях один и медленно раскачивался, ожидая возвращения Фёдора и Николая. "Я думаю, ты уже достаточно большой и сможешь посидеть здесь до нашего возвращения. Мы быстро",- попрощался с ним Николай, решив пойти за документами с коллегой, заодно забрав коробку с новой техникой. Мальчик качался минут 10, после чего почувствовал скуку качелей и думал над тем, что может её развеять. Ему казалось, что он был один на площадке до того, как спрыгнув, заметил оставшегося в песочнице ребёнка. Сначала Серёжа отказывался подходить, не решаясь вступать ни в какие отношения. Это была девочка, примерно его возраста, но его привлекла не она, а замок, который девочка строила из сырого песка, и который выглядел аккуратным, ровным и высоким. Недолго пронаблюдав за ней, желание иметь свой собственный такой же замок загорелось в сердце мальчика, и он без прежнего стеснения присел рядом с незнакомкой. - Хочу построить такой же,- сказал он, и девочка без слов протянула ему ведёрко. И так как девочка не захотела сидеть в тишине, она представилась. Так они, не отвлекаясь от построек и не глядя друг на друга делились фразами. - Где твои родители? - Мама с папой дома, а я пришла с братом, - отвечала Ая, украшая песочные башни камешками. - А твои? - Фёдор-сан и Николай-сан отошли по делам. - Ты зовёшь их по именам. Они тебе не родители? - Наверно родители. А как узнать? - А что они, например, делают вместе? - Они обычно спят вместе… - Тогда они твои родители, раз любят друг друга. Мама и папа тоже любят друг друга. Она впервые повернула голову к нему и улыбнулась. - Смотри, твоё королевство уже готово. Построенный им замок лишь наполовину походил на соседский. Его форма и башни были такие же, но они были перекошены, а передняя стена почти совсем развалилась. Серёжа не надеялся, что крепость выйдет такой же красивой, однако, по крайней мере, она принадлежала ему и только ему. Но его радость была не долгой. Из-за песок, попавшего в глаза, он почувствовал боль в глазах, из-за чего судорожно принялся тереть их и, когда смог наконец открыть их, увидел чужой ботинок на месте, где недавно возвышался замок, и от которого осталась только куча песка. Где-то надо собой слышался громкий, гневный голос, обращённый к девочке. "Ты думаешь, что мне приятно бегать и искать тебя?! Быстро пошли домой!",- кричал подросток, не глядя ни на мальчика, ни под ноги. Юноша схватил девочку, уводя её за собой, на что она, хоть и нехотя, пошла за ним, оборачиваясь на Серёжу и махая ему на прощание рукой. Но тот даже не поднял головы, начиная ощущать нарастающий гнев, который становился всё сильнее из-за одного вида разрушенной постройки перед ним. Никто не поступал с ним подобным образом раньше, и, не пытаясь совладать с собой, позволил всей злости завладеть им. Запустив руку в карман ветровки, он нащупал несколько медных монет и, не задумываясь, бросил их в голову уходящего парня. Подросток схватился за затылок, поворачиваясь к мальчику. Не думая разбираться на словах, он решил не оставаться в стороне и припадать обидчику урок. На этот раз досталось Серёже и намного больше: от кинутого уже в него камня с земли щека покраснела, и появляющиеся следы царапин стали быстро проявляться. Вероятно, что в следующую минуту они бы кинулись друг на друга, если бы чья-то рука не закрыла Серёже глаза. Потерявшись, он застыл и прислушался к резкому шуму, донёсшегося до его слуха из окружающего пространства, а затем услышал знакомый голос, принадлежащий Фёдору. - Вот и всё, нам пора домой, - сказал он и взял его за руку, увлекая за собой. Однако как только Серёжа смог снова видеть, он сразу оглянулся. Оба ребёнка неподвижно лежали на земле, и можно было подумать, что они без сознания, если бы не земля вокруг, постепенно окрашивающаяся в багровый. За этим последовал громкий крик. - Что с ними?! Почему они не двигаются? Ая! Мальчик, находясь в ужасе от увиденного, принялся дёргаться, пытался отцепить руку взрослого, но та сжала его запястье так сильно, что у него вырвалось отчаянное: " Больно! Больно!" Фёдор поглядел на него то ли гневно, то ли разочарованно. Серёже показалось, что чужие глаза стали такого же алого, как кровь цвета, и ужас отразился на его лице. Мужчина холодно прибавил: «Возьми его, Николай». Не обращая внимания на протесты, Гоголь подхватил Серёжу на руки. Но тот не оставлял попытки спрыгнуть и побежать к мёртвым, истекающим кровью телам, в надежде, что они ещё могут быть живы, однако ему отрезали все пути. - Не стоит вырываться, птенчик. Это для твоего же блага, - не изменяя своему весёлому настроению, проговорил он. И волей ни волей мальчику пришлось подчиниться, ибо их силы не были равны. Он в одну секунду принял спокойный вид и более не шевелился. Но перед его глазами стояла картина безмолвных детских трупов. Серёжа всё ещё чувствовал теперь уже сидящую внутри подавленную им злость, однако теперь она не была вызвана тем наглым подростком, а поступком его родителей, которых он ещё недавно считал самыми добрыми людьми. Невозмутимость Фёдор и вечная шутливость Николая в один момент стали ему невыносимо противны и то, как они силой заставили его идти, вызвало чувство, будто он сам являлся убийцей. Хоть они и вели себя как обычно, Серёжа понял, что этим людям не знакомо сожаление, ничто не могло вывести их из себя, и теперь знал, что отныне никогда не сможет относиться к ним так же, как относился прежде. До ночи Серёжа просидел в своей комнате, не выходя. Ни Фёдор, ни Николай не пытались заговорить с ним после случившегося, и он понимал почему. Один раз Гоголь спрашивал, хочет ли он ужинать, не получив ответа. Со злостью в душе его находился страх за то, чтобы они не отдалились от него настолько, чтобы стать совсем чужими, поскольку всё ещё были самыми близкими ему людьми, но уже вскоре его гнев ушёл, сменившись душевной болью. Те выводы, которые ранее он делал о родителях, сейчас не имели для него значения; нужда в человеке, который мог быть помочь ему справиться с ней, заставила его покинуть кровать и направиться в чужую спальню в надежде застать кого-нибудь из взрослых. Там он встретился с сидящим за книгой Николаем, который, заметив мальчика, сразу откинул её и улыбнулся своей широкой улыбкой. Он протянул к нему руки и обхватил ими подбежавшего. Слёзы покатились по Серёжиным щекам. - Ох, мой птенчик, - умилённо проворковал Гоголь. Серёжа громко всхлипывал, пытаясь второй раз спросить: «Зачем вы сделали это?» - Они сделали больно моему птенчику. Плохие люди не должны оставаться безнаказанными. Но эти слова не могли успокоить мальчика. - Но... Но ведь... - Всё хорошо, не нужно думать о том, чего больше нет, - отвечал Николай, поглаживая его по голове. И от сказанного он заплакал сильнее. Вся горечь, отдававшаяся со слезами, не отпускала Серёжу ещё долго, но всё время Николай не говорил больше ничего, и просто прижимал его к себе. И когда он наконец-то сумел успокоиться через 20 минут, то почувствовал, что вместе с печалью исчезли и силы, а глаза стали закрывались сами собой. Ему было комфортно находиться в чужих объятиях, потому он позволил себе задремать. Фёдор, зашедший в спальню, застал их сидящими в обнимку. Вместо приветствия, Николай вопросительно кивнул другу. - Ещё болит, - он говорил о голове, разболевшейся у него по приходу. - Тогда ложись, сейчас уложу птенчика и вернусь. Со следующего дня атмосфера в квартире ощутимо переменилась. Мальчик заметил, что ему тяжело было сидеть со всеми за завтраком даже с учётом того, что отношение родителей к нему не изменилось за исключением Фёдора, который не остался с ним после позднего ужина, заперевшись в кабинете. Ему как всегда нужно было разложить мысли и додумать то, что не успел вчера. Вчерашняя ситуация показалась ему очень и очень неприятной, но он старался не подавать виду. Фёдор был хмурый из-за поведения Серёжи, особенно вчера вечером, хотя его больше заботило, что мальчик мог начать догадываться об их преступной жизни, но утешал себя тем, что он не знал, каким образом те двое были убиты. Во время завтрака он отметил, как тихо и отстранённо вел себя Серёжа, и был раздосадован: он потерял часть такого желанного доверия и уважения. Однако в его характере не присутствовало черты, которая бы позволяла ему бросить дело из-за такой неудачи и не найти выхода из какого-либо положения, поэтому было бы удивительно, если бы у него и сейчас не имелось запасного плана. Фёдор взял телефон и набрал Ивана, сделав второй шаг своего плана.