Пойдем со мной

      Морозный воздух холодит горло и вроде бы остужает голову, но нет. Дыхание вырывается белыми облачками пара, а сердце в груди стучит — горячее, сильное, смелое. Заставляя едва не парить над землей, даже если одежды заклинателей пусть и хороши — честно, от своих Шэнь Юань в восторге, хотя в первые несколько месяцев и не прекращал ругаться каждое утро, — но, к сожалению, не очень удобны, когда пробираешься по снегу через лес ночью.       — Лю шиди, садись!       Конечно, можно было бы воспользоваться различными заклинательскими техниками для облегчения перемещения или и вовсе полететь на мечах, однако… «Это все было бы не то!»       — Зачем? — этот упрямый лоб, зовущийся Богом Войны Байчжань, кажется, напрочь лишен духа авантюризма.       Ну право, Юань вовсе не просто так предложил сойти со ступенек, ведущих от ворот Цанцюн к подножию хребта. «Лю шиди, почему же тебя так сложно развести на невинные проделки? Как будто тут посягают на твою честь!»       — Ты сперва садишься на землю, потом ложишься и катишься вниз по склону, — Шэнь Юань настойчиво надавливает на чужие плечи, чтобы заставить опуститься — снег такой белый и так похож на мягкую подушку, хрустит под ногами, — но проще сдвинуть скалу дыханием. «Это так жестоко по отношению к самооценке бедных хозяев пиков учености и изящных искусств, Лю шиди, ты знаешь?».       — Зачем?       — Потому что так нужно! Просто нужно, — Шэнь Юань кусает губы на морозе и дуется. Пальцы почти рефлекторно касаются пояса, но не нашаривают там веера, из-за чего с тех же губ срывается вздох. Он опять его где-то потерял? Ах, в самом-то деле, что за напасть… — В моем мире так всегда делают, когда гуляют в новогоднюю ночь! Потому что это весело…       — Весело?       Лю Цингэ вдруг опускает руки, которые упрямо скрещивал на груди, и сам послушно опускается на снег, хотя на него уже даже почти не оказывают давления. Серый взгляд проходится по движениям рук Шэнь Юаня, и мужчина фыркает наполовину раздраженно, наполовину смиренно:       — Ты оставил его в зале собраний. Даже не думай, что я побегу за ним, сам пойдешь, — когда Шэнь Юань смотрит на это лицо, то улыбка — появляется на лице сама собой, даже если он и прикрывает ее неуклюже рукавом темно-зеленых одежд. Ах, его шиди в самом деле так очаровательно мил.       — Хорошо-хорошо, сам провинился — сам исправлюсь. Я понял, шиди, — веселящийся смешок в глухой ночи все равно звучит звонко. Шэнь Юань сжимает пальцы на чужом плече и толкает дальше на спину, опускаясь рядом на корточки, все еще прикрывая выражение лица другой рукой. — Лучше давай ложись уже. Бог Войны Байчжань ведь не боится маленькой горки? Тут не слишком крутой наклон. Ну же, давай!       Только вот алкоголь при этом все еще кружит голову, и мир кажется немного неустойчивым. И ничего на самом деле Шэнь Юань не скрывает от чужого взгляда. Ни одной улыбки и ни одного незлобного смешка.       Лю Цингэ выгибает бровь в ответ на эту «детскую дразнилку» и послушно ложится спиной на снег, ощущая под собой, как тот сминается, и самый край, где эта часть хребта Тяньгун наклоняется под углом.       — А теперь кати… — Шэнь Юань уже обеими руками толкает легонько другого в бок и… — А-а!       И его хватают за руку и тянут следом. Вовсе не элегантный испуганный вопль, когда небо и земля меняются местами, а потом еще раз и вообще превращаются в дикую мешанину черного и белого, а чужие руки смыкаются за спиной, прижимая к телу и защищая. Снег забивается за шиворот. Широкие многослойные одежды Цинцзин — совершенно не подходят для таких вещей, потому что сползают, путаются и в целом мешаются. Слишком стремительный спуск. Неуклюжий. И дыхание захватывает, которое вырывается ошеломленным «ох!», когда они, наконец, останавливаются, а потом превращается в негромкое хихиканье, когда Шэнь Юань встает с чужой груди, на которую так удобно приземлился; но при этом не слезает с другого человека, откидывая волосы назад — к счастью, предусмотрительно заплетенные в косу — и вытряхивая снег из-за ворота.       — Ты меня обманул!       — Это не обман, — лицо Лю Цингэ — каменно-невозмутимое, и сейчас это буквально вызывает всплеск веселья в груди, от которого уголки губ подрагивают неконтролируемо. Пока Шэнь Юань пытается взять их под контроль и перестать глухо хихикать. Потому что это выражение ему вдруг очень знакомо… «Лю шиди, ты пытаешься пародировать меня?»       Шэнь Юань вспоминает другой подобный эпизод, когда он столкнул отравленного ядом суккубов хозяина пика Байчжань в пруд, чтобы «остудить», и тоже имел при этом вид совершенно невозмутимый, пока его бесцеремонно не схватили за ногу и не затащили следом. Это произошло не так давно. И, к слову, прежде чем они искупались… От воспоминания у Юаня вспыхивают щеки и начинают гореть губы. И он тут же мотает головой, чтобы прогнать их прочь, сгребает пальцами снег и бросает в чужое лицо.       — Ты знаешь, какое самое главное правило при катании на горках? Спускаться в одиночку! Если, конечно, ты не катаешься на «ватрушках», куда может поместиться несколько человек… Не суть! Тебе знакомо понятие «техника безопасности», Лю шиди? Нет? — язык Шэнь Юаня на таких длинных предложениях постыдно заплетается и выдает совсем не отчужденное и изящное состояние хозяина с головой. — Надо бы предъявить это Чжанмэнь шисюну. Разве так можно? Он совсем не думает о…       Ответный «снежок» в лицо — это мокро, холодно и заставляет подавиться от возмущения. «Ах вот как?!» Они ввязываются в безжалостную (на самом деле нет) и суровую (насколько грозными могут быть комки снега, едва слепленные в подобие шара) снежную битву, прямо не меняя положения. Которую Шэнь Юань прекращает одним махом, когда наклоняется и прижимается губами к родинке под чужим левым глазом. К этой маленькой штучке, которая все время так и привлекает внимание. Такая бесстыдно-вызывающая вещь во внешности другого.       — Я победил!       И он смеется. Громко и искренне.       И, наверное, именно из-за этого смеха Лю Цингэ отпускает ему эту «победу» легко, глядя на него внимательно — зрачки его глаз все еще будто пульсируют, хотя выпил тот совсем ничего, — дыша чаще обычного и тоже издавая короткие позабавленные звуки.       Снег на ресницах знаменитого Бога Войны Байчжань тает и заставляет того отчаянно пытаться стереть его, в то время как вся одежда в снегу и руки — тоже. Да и в таком положении — лежа в сугробе — от попыток лишь больше снега падает на лицо и забивается под одежду.       Шэнь Юань смеется и, кажется, действительно чувствует себя живее, чем за весь последний год с того момента, как, стоя на краю уже закрывшейся Бездны, вдруг осознал, что мог сделать намного больше.       «С этим можно просто жить, да?» — Шэнь Юань улыбается, и его улыбка — прозрачная, как этот пар изо рта. Отсюда в просветах между деревьями видно город у подножия школы: улицы его светятся теплым, будто маленькая свеча, в окружении зимнего холода и бесконечно-черного ночного неба, усыпанного звездами. Шэнь Юань понятия не имеет, как справляют Новый год сейчас там внизу — Самолет этого никогда не писал, — но теперь хочет узнать. Тоска по дому — все еще внутри, но будто становится терпимее.       Сегодня новогодняя ночь, в которую Шэнь Юань не хочет думать об ошибках и невозможности их исправить. Наоборот, он хотел бы…       Прошлое нельзя стереть. Но можно постараться что-то исправить в будущем? Он уже сделал первый шаг, когда рассказал о себе правду Лю Цингэ. Сможет сделать еще?       Шэнь Юань хотел бы такого будущего.       Он бы загадал такое желание в эту ночь и в следующие. Через год. Через два. Сколько понадобится.       Он откидывается на чужих ногах и стряхивает снег с пальцев, покрасневших и мокрых теперь, чтобы посмотреть на все еще лежащего под ним человека на снегу посреди леса («кто бы сейчас увидел нас — не поверил, да?») и вновь рассмеяться.       — Шиди-шиди, давай прокатимся еще раз?