Кто-нибудь, верните меня домой!

ТАДАШИ ЯМАГУЧИ

      Сломаться.       Это первое слово, что приходит мне на ум, когда я вспоминаю, как я проснулся.       Переломалось абсолютно всё. Мои ещё неокрепшие костяшки двух пальцев на обеих руках. Разошедшаяся трещинка на запястье. Психика. Личность. Душа.       Там, где у вас находится сердце — у меня зияет глубокая чёрная дыра. Я прикасаюсь к грудной клетке, и хочу перестать чувствовать пульс. В шее, в грудной клетке, на кончиках пальцев. С ужасом вспоминаю, в какую ментальную мясорубку попала моя душа. Рьяно прокручивала через свою крупную острую шестерёнку всю мою личность, выворачивала наизнанку моё душевное состояние, пока от него не остался один лишь фарш. Я сломался.       Половина того, что я помню, к счастью, была успешно стёрта моим заботливым сознанием. Иначе бы я не смог. Жил бы дальше себе с грузом воспоминаний. Еле справляюсь с тем, что раз за разом прокручиваю свой семнадцатый день рождения. Возможно, неизвестный Вам факт — прокручивая одно и то же событие в голове, впоследствии, оно становится совсем отличаемым от реальности. И даже если спрашивать у каждого участника того дня — что со мной случилось, все будут вставлять те детали, которые я уже и не вспомню самостоятельно. Да и о чём это я? Каким бы на самом деле не оказался тот день во всех подробностях, мне не хотелось снова оказаться в середине ноября две тысячи двадцатого года. Я никогда не стану лучше отзываться о моём пробуждении после пожара, как бы ни видоизменилась моя память.       Мне исполнилось семнадцать, когда нас не стало. День рождения стал днём моей смерти. Вместо торта и свечки, я сдуваю огонёк зажигалки с каждым новым щелчком. И смотрю в зеркало. Думаю о том, как я не хочу видеть себя.

4 года назад

       — Какой нахрен чёрный список?! Вы угараете?! — взмахивает руками Дайшо, чем окончательно пробуждает Ямагучи. — Совсем чокнулись! Ойкава! — Тоору мгновенно оборачивается на своё имя. — Ну! Объясняй!        — А что объяснять? — Ойкава старается звучать уверенно, но получается слабо.        — Кто все эти уроды?! Нет, это-то ладно, — отмахивается Дайшо на возникнувшую Ячи. Та кладёт аптечку у ног Ямагучи, и щёлкает дамским пистолетом, недовольно скривив губы. — Ха! Напугала! — Дайшо смахивает растрёпанные волосы одним махом головы, и высовывает язык. Хитока нехотя рассматривает изменения в Дайшо. В последний раз она видела его два года назад, в компании Куроо. Не сказать, что он сильно возмужал, сейчас роль играют полученные увечья от драки и пожара. Сугуру тянется к поясу, но рука лишь проходится по воздуху. Улыбка Дайшо растворяется мгновенно. — Э… — Сугуру недоумевающе опускает голову, надеясь хотя бы глазами найти пистолет. — А где?        — Или где-то здесь, или сгорело дотла-а, — довольно поворачивается к нему Ханамаки, словно хвастаясь этим. Тот протягивает свою костлявую руку к Дайшо. — Кстати, я Такахиро Ханамаки!       Иваизуми скрещивает руки, Кита на них даже не оглядывается, лишь с тенью сочувствия смотрит на Ямагучи.        — Ты странный, — Дайшо смеряет того неприязненным взглядом, брезгливо скукожившись в плечах.       Холодные капли стекают прямо по веснушкам. Гусиная кожа покрывает всю грудь Тадаши. Линия сосков чётко прочерчивается сквозь осевшую футболку.        — Ты теперь такой же, — Ханамаки с усмешкой подходит ближе. Ойкаве и Иваизуми приходится молча отшатнуться. Ханамаки сам поднимает руку Дайшо, скрепив их в насильном рукопожатии. Сугуру, шикнув, отдёргивает руку.       Ячи закатывает глаза, убрав пистолет обратно. Те снова обмениваются неприязненными взглядами. Ойкава ловит траекторию их взглядов, и лишь криво улыбается:        — Может, свет включим?       Зубы Тадаши стучат от холода. Дрожащий локоть напряжён. Мокрые пряди волос липнут на лоб. Ямагучи тупит взглядом в одну точку.        — А почему ты какая-то… — Дайшо с заметным осуждением рассматривает сверху-донизу образ Ячи. — Другая?       И это явно не то, что хотел сказать Дайшо. В его глазах Ячи выглядит странной. Когда они виделись в последний раз, она была заплаканной милой блондиночкой в школьной форме, которая и мухи не обидит. И пусть они никогда друг другу не нравились, но тогда она хотя бы не выглядела так, будто представляет угрозу. А сейчас…       Девушка скрещивает ноги, смеряет непонимание Дайшо высокомерным взглядом. Теперь, у Ячи красные короткие волосы. Хитока дёргает уголком губ, как только слышит эти слова. Смоки-айс значительно утяжеляют взгляд девушки. Или с её имиджем справляются чёрные рваные брюки, через которые просвечивают колготки в сетку? Да и кожаная куртка с шипами, прячущая топик в принт шахматной клетки. Пирсинг в её уздечке отражает свет лампы. Как будто бы Ячи перешла в свою эмо-фазу только в восемнадцать лет. Или сколько ей сейчас?       Нагромождение деталей в её фриковатом образе путает Тадаши. Да она чем-то ему Даки напоминает.       Даки.       Нет, не Даки. Явно не Даки. Тадаши сощуривает глаза. Это всё похоже на сон. В голове будто образуется вакуум.        — Зря я тебя спасла, — укоризненно бормочет Ячи.        — Ты меня спасла?! — громче переспрашивает Дайшо. Даже оглядывается на Ойкаву, в немом вопросе «правда что-ли?!», на что Тоору, будто поняв друга без слов, кивает.        — Я и сам ей не рад, — Хитока показывает чёрный ноготь на среднем пальце.        — И не только тебя, — Ячи многозначительно скрещивает руки, повернувшись к Ямагучи.       Одеяло, пара сантиметров от аптечки. Это не сон, если его окатили только что холодной водой. Кита томно произносит, изучая взглядом веснушки:        — Веснушки… И правда, — Тадаши, поджав губы, впервые поднимает взгляд. Сочетания слов «почти, ты в чёрном списке» смешивались в ураган, доводящий предложения до липкой каши в голове. — Тяжело тебе будет.       Ямагучи пугливо соприкасается локтями со стеной. Незнакомые лица будто без рук трогают его.        — Да зачем? Плотная тоналка, и всё, — легкомысленно произносит Хитока, вглядываясь в лицо Ямагучи.       Чёрт. Тадаши водит линию взглядом от Киты к Дайшо. Даже если из коридора светит что-то похожее на свет — Тадаши ни в одном лице не может разглядеть поддержку.        — Да какой чёрный список?! От чего спасла?! — Сугуру непонимающе моргает. Дурной знак. — Остальные-то где?! Тоору!       Ямагучи слегка приоткрывает рот, но ничего не говорит. Кита бесстрастно смотрит на пробуждённого. Ханамаки смотрит с безумной восторженностью. Ему явно доверять не стоит. Так ещё он и одет в посеревшую майку и изношенные штаны, которые нелепо болтаются на его худобе. Он что, употребляет? Словив взгляд Тадаши, Ханамаки дёргает плечами:        — Пойду братьев проведаю. Не хочу это слышать, — безоружно поднимает руки тот, и удаляется отсюда. — И чего вы здесь без света сидите? — Ханамаки щёлкает выключателем, и теперь точно уходит из комнаты.        — Нет, какой чёрный список?! — прищуренный со злобы, или с резкого света, игнорирует его Дайшо, схватив за плечи Ойкаву. — Не существует его! Это всего лишь выдумка для неверующих в смерть близких! Хрень это! Мифы!        — Дайшо, — Ойкава напуган не меньше, и лишь со вздохом накрывает своей ладонью напряжённую руку Сугуру на своём плече. — Ты в чёрном списке. Кита тоже.        — Он вообще говорить умеет? — тихо спрашивает Иваизуми у мочки уха Ойкавы, и Тоору ему кивает, не сводя наблюдательного взгляда с Ямагучи.       Это доносится до слуха Тадаши. И тот решает опровергнуть сомнения Иваизуми. Хрипловато, конечно, но как есть:        — А где ребята? — разгоняется. — Где Куроо и Кенма? — хрип переходит в полноценный голос. — Чёрт, где они?!       Своими тяжёлыми буффало Хитока топает по направлению к кровати Тадаши. Ямагучи чувствует на подбородке кожу от её перчаток без пальцев. И тут же отдёргивает голову, когда её ногти проходятся по углу подбородка. Хитока не реагирует на это, только прикусывает нижнюю губу:        — Я надеюсь, мы его никогда не встретим.        — Нет, а что происходит-то?! Вы нам скажете?! — Дайшо напрягает руки.        — Тебе же уже сказали, — не выдерживает Хаджиме, но звучит абсолютно спокойно. — Чёрный список. Ты типа… — Ячи, вслушиваясь в слова союзника, присаживается на другой край от Ямагучи.        — Заткнись, каннибал, — слетает с зубов Дайшо. Хаджиме закатывает глаза, но в спор не вступает.        — Так, — вперёд Иваизуми выходит Ойкава, ограждая того спиной. — Не смей про него так говорить, он не каннибал.        — И чё ты его защищаешь?! — Сугуру встаёт в боевую позицию. Тоору испуганно видит перед собой свирепого друга. Огонь в его глазах зашкаливает, и поддержание зрительного контакта буквально разъяривает его ещё больше. — А?! Может, вы сговорились?! Это ваша каннибальская ловушка! Да?!        — Ой, драки мне тут не хватало, — тут даже Кита не выдерживает, и встаёт, повернувшись к ним. Сугуру напрягается сильнее, но злость исчезает. — И так голова болит! Всем плохо, нагнетать зачем, Дайшо? — Дайшо испуганно открывает рот, когда на него кричит тот, на чьих похоронах он был годом ранее.        — Куда?! — Ямагучи воспользовался манёвром отвлечения Дайшо, и выбежал из комнаты. Только Хитоке и осталось это прокричать, обратив внимание на себя.        — Блять, это ебанные сны при температуре… — нервно смеётся Дайшо, закатив глаза.

***

       — Мика! Кенма! Зеницу! — выбегает Ямагучи из комнаты.       Узкий коридор не даёт ответа, где находятся друзья Ямагучи. Стены всего лишь эхом отражают его крик. Будто смеются над тревогой Ямагучи. Остаётся только бежать вперёд. Ладони обожжены, на колене красуется фиолетово-алый ожог, с сошедшей кожей. Бег затрудняется. Ямагучи поторопился, конечно, с резкими движениями. Странно, что он выбежал, а вокруг обычный дом. Ничего жуткого. Освещённая маленькая кухня, занимающая всё пространство от двери до двери. Женатая пара черноволосых людей среднего возраста удивлённо застывают. Прерванные своими обычными делами. Будто Ямагучи в чужом доме, и не приглашали его сюда. Ворвался, испортил семейную рутину. Дама у холодильника так и застывает с бутылкой молока в руках. Мужчина смотрит на него, сидя за столом, повернувшись всем корпусом на Ямагучи. Сзади Ямагучи доносится голос Атсуму:        — Какого дьявола… Вы чё охренели?!       Ямагучи застывает в неловкости перед взрослыми людьми. Даже обернуться на одного из близнецов нет возможности. Всё вводит в его в ступор. Болящее колено начинает жечь изнутри больше. Тадаши глотает, не понимая куда деть свой страх. Сугуру прав. Это те ещё сны при высокой температуре.

РИНТАРО СУНА

      Я просыпался много раз, иногда даже сам того не осознавая. Лежу на спине, но спать предпочитаю на животе. Во сне всегда переворачиваюсь. Размеренно вздыхаю. Что-то холодное у меня на руке. Мне больно даже поднять её, или оправдываю этим свою лень. На лбу у меня тёплая тряпочка. И чья-то мягкая рука, гладящая меня по волосам. Я бы назвал это материнским жестом, но когда мама пыталась дотронуться меня — меня будто пчела жалила. Мне даже было в детстве обидно, что меня никто прикоснуться не может. И только один человек в праве меня так нежно гладить, как своего кота. Я лениво разлепляю глаза. Слава богу, свет не совсем приглушён — из открытой комнаты светит люстра.

ruelle — war of hearts

       — Как ты? — это Кита. Надо мной. Я резко вскакиваю, сна в глазу и не остаётся совсем. Медицинский пакет со льдом безжалостно сползает с моей руки. Дыхание учащается. — Чш-ш. — он успокаивающе опускает мои плечи, пытаясь вновь уложить на кровать. — Никаких резких движений, лисёнок.        — Т-Ты?! — я кричу ему в лицо, и смотрю на его руки в полном шоке. Я чувствую его прикосновение у себя на плечах. Мягкие ладони, которым было достаточно положиться на меня — и мне было хорошо. — Я умер?        — Не совсем, — с ласковой улыбкой он наклоняет голову. Он редко так улыбался мне. Ладно, если я умер, то я точно попал в рай. Я даже удивлён, учитывая все мои грешки. За меня уже помолились мама с папой? Видимо, это окупилось, пора тоже поверить в бога. — Но я так по тебе скучал, ты не представляешь. Я даже не знаю, плохо ли это для тебя, что ты в моём положении, но я рад тебя видеть наконец. Не скрываясь, не исподтишка. Я рад видеть тебя живым, и здоровым, лисёнок. Прямо напротив себя, так близко… — у него глаза начинают слезиться, а губы всё ещё растянуты в широкой улыбке. — Чёрт… — усмехается он, согнув палец под нижним веком.        — Кита, заткнись, а.       Я мгновенно прижимаю к себе старшего за шею, и валю вместе с собой на кровать. Он поддаётся этому жесту, и я провожу по его щекам. Чувствую кончиками пальцев его кожу. И не хочу убрать руку. Я свободно могу трогать человека, а он может касаться меня, и мы оба будем получать удовольствие. Господи, как я скучал по этому чувству. По нему. Мы лежим в какой-то мягкой кровати, я без одежды. Вернее, не в своей одежде. А в кофте Киты. Или, нет, даже не так, я не видел эту кофту у Киты раньше — но она пахнет им. Свежим порошком с экстрактом хлопка. От него всегда пахло этим самым приятным запахом — с душа лечь в свежую постель. Я обожал это чувство, когда во сне обнимал его, и вдыхал вечный запах свежести, и чистоты. После его смерти сменить постельное бельё для меня стало великим подвигом.        — Я в твоей одежде? — Кита кивает, и водит своим носом по моему.       Прохожусь пальцами по его шейному позвонку, и трепетно глажу по шее. Обхватываю его гортань. И гляжу прямо в его губы. Поднимаю взгляд. Светло-карие глаза смотрят на меня всегда так, будто я самое лучшее, что у него есть. Так и есть. Я — самое лучшее в его жизни, и только я. Он говорит полушёпотом:        — Я выключил здесь свет, но открыл дверь, чтобы освещение было наполовину. Ты любил так делать, думаю, не разлюбил, — в этом он прав. Свет должен остаться включённым в другой комнате, когда я засыпаю, и просыпаюсь.        — Кита, я так скучал, — всё это без него исчезло. Мне пришлось всё делать самому, без него. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Пожалуйста. Мне хотелось умереть без тебя.        — Не уйду больше, лисёнок, — мотает головой Кита, и пальцами проводит мне по макушке.       Я не сдерживаюсь, и сжимаю его белые волосы на затылке. Ощупью похожи на траву, приятную, щекотную. Притягиваю к себе, и нежно касаюсь его губ своими. И всё. Дальше я уже не хочу дышать. Хочу растворяться в его губах, целовать до талого. Чтобы воздуха не хватало, губы болели, хотелось передышки. Нет, не хотелось. Хотелось снова, и снова обхватывать его мягкие, но влажные губы. Прикусывать, облизывать. Мне не хватает не воздуха — мне не хватает Киты. Я даже согласен второй раз умереть, лишь бы он теперь нависал надо мной сверху, а я чувствовал всеми фибрами души и тела его лицо под моими пальцами. Да пусть я задохнусь. Зато он будет рядом. Он отрывается от меня, и выдыхает, сжав губы в трубочку. Его пресс то поднимается, то опускается на мой. Он произносит одно лишь:        — Лисёнок.        — Китёнок, — как давно я этого не говорил.        — Я люблю тебя, и я уберегу тебя от всего здесь. Всё кончено. Всё хорошо, — водит он носом по моему лбу с искренней улыбкой.        — Конечно, ты меня любишь, китёнок, — я тянусь за ещё одним поцелуем. — У тебя нет выбора. Потому что я тебя люблю сильнее. — и конечно же, Кита улыбнётся. У него всё ещё нет выбора.       Я прикусываю обе его губы, и это далее притворяется в краткие причмокивания. Он ложится на меня, и крепко обнимает. Сгибаю фаланги на его спине. Чувствую через ткань, как его кожа млеет под подушечками пальцев, и я удовлетворенно прикрываю глаза.        — Какого дьявола?! — кричит Атсуму снизу.       И я вновь просыпаюсь. Не первый раз за ночь. Я всё на той же кровати, незнакомой мне. Только около меня теперь пусто. Вот чёрт. Неужели это и не было сном? Я лениво шевелю руками. Приглядываюсь к комнате. На лбу до сих пор чувствую тёплое влажное полотенце. Пропускаю воздух через зубы. Рука до жути болит. Вздыхаю, и ноги касаются пола. Какой-то ледяной пол, судя по замёрзшей пятке. Этого мне не хватало. За дверью включён свет. Слышу голоса Атсуму и Осаму. Взгляд падает на комод с кривой нижней полкой, повернутой вправо по отношению от остальных полок. Она выбивается. Правая рука ноет. Ощущения схожи с потушенной об вены сигареты. Умноженные на двадцать три раза. В глазах темнеет. Дожидаюсь, когда пятна в глазах рассеются, и выхожу из комнаты.        — …Нет! — Ямамото. Спускаюсь по деревянной лестнице.        — Где ты был все эти годы?! — Осаму. Весь верхний этаж полностью зависит от освещения нижнего этажа.        — Давайте присядем, и успокоимся, — папа. Какие-то пара свободных комнат летят мимо моего взгляда.        — Я понимаю, вы удивлены, но лучше обсуждать это на сытый желудок, — мама. Щурюсь на резкий прилив света. — О, Ринтаро!        — Ты очнулся! — Кита.       Я почти лунной походкой ухожу обратно наверх. Ступни ударяются об ступеньку выше. Я ахаю, хватаясь за перила, и только сейчас обнаруживаю, что они здесь есть. Кита. Живой. Стоит в полуобороте, и лыбится мне. Мама и папа неловко машут мне, пытаясь вытянуть улыбкой всю ситуацию. Я вижу незнакомую мне кухню, на которой родители ведут себя так, будто живут здесь уже всю свою жизнь. Хитока Ячи с каким-то незнакомым мне парнем абсолютно спокойно жуют мамины булочки. Тот веснушчатый святоша стоит в глубочайшем ступоре, глазея на меня… А он здесь что забыл? Ойкава и какой-то каннибал усаживаются около Ячи, так, стоп, что?! Разъярённый Атсуму резко вскидывает голову на меня. И снова взглядом натыкаюсь на Киту. Это точно он? Выглядит так, будто его недавно избивали, и все шрамы сейчас медленно заживают. Усиленно жмурюсь. Он не исчезает. Это не жестокая игра моего воображения. Это… Сердце бьётся так сильно, будто мне сейчас бьют прямо в область грудной клетки. Я протягиваю дрожащий палец в его сторону, и Атсуму с левой стороны произносит:        — Да, мы все тоже это видим.       Я неуверенно сгибаю пальцы, протянув их к себе. Щипаю себя за запястье.        — Нет, это не сон, — угрюмо произносит Осаму с правой стороны. Красный след на руке остаётся. Прямо как Кита со своей загадочной улыбкой.       Застолье проходит, откровенно говоря, не очень. Маме не удаётся создать впечатление уюта. Пусть она и приготовила свою фирменную курочку, я даже притронуться к ней не могу. Смотрю на каждого за этим столом. Половина выглядит подавленно, и им явно не до еды. Я бы так сказал о моих друзьях. И другая половина — какие-то незнакомые люди едят так, будто такое каждый день происходит. Тишина за столом на меня давит. Особенно Кита напротив меня: обгладывает ножку курицы сполна, глядя мне в глаза. Переглядываемся с рядом сидящим Осаму. Я вздыхаю, чтобы нарушить тишину. Хоть и не решаюсь ни на единое слово. Да и что я могу сказать? Сглатываю слюну, и поворачиваюсь к Ките:        — Ячи, тебе не идёт красная помада, — но Ойкава прерывает тишину прежде, чем я придумываю свою фразу. — И красные волосы.        — А тебе не идёт быть живым, — дерзит в ответ Ячи. Я вытягиваю шею через Дайшо, чтобы разглядеть её. Она сидит на противоположной стороне стола. Как же она изменилась. Яркие красные волосы, и злостный взгляд. Та откладывает вилку в сторону. — Ойкава Тоору… Надо же, сколько бы нам за тебя отдали. — она говорит, прямо как Тендо. Меня это пугает. Быстро смотрю на маму, которая напрягает руки, удерживающие тряпку.        — Ячи, — тихо окликает её рыжий парень возле неё. Он мотает головой, та же неудовлетворенно цыкает.        — Да Ойкава по умолчанию ненавидит красноголовых, — легко бросает парень с розоватыми волосами возле каннибала. Никто за столом не поддерживает его шутку, да и того это явно не волнует.        — Хватит недолюбливать друг друга прямо перед моей тарелкой, — вымученно вздыхает Шинске. Его спокойствие меня начинает бесить, и я не выдерживаю.        — Мне кто-нибудь уже объяснит, что происходит?! — аж Ямагучи около меня вздрагивает. Вот чёрт, не хотел быть таким резким. Хотя, ладно, дороги обратно нет. — Что здесь делаешь ты?! — и надеюсь, Тадаши поймёт, что я спрашиваю не с негативом. Пусть и смотрит, напуганно поджав губы. — И ты?! — я показываю пальцем на Ойкаву с каннибалом. — Вы вообще кто такие? — и на Ячи с её компаньоном, и на этого шутника. — Мам, пап, мы вообще где?! — родители сами встают, прижавшись друг к другу в испуге. Я не могу остановиться, пусть и горло раздирает. — Где остальные? Саеко, Рюноске, «Добродетели»…        — Они умерли, — мрачным голосом перебивает меня Кита, вытирая рот салфеткой.        — Ты вообще… — я встаю из-за стола. — Как ты можешь?! Что за живой призрак за столом сидит?! — когда Кита глядел на меня раньше так, это было в самых крайних случаях. Тогда, когда я точно и крупно проёбывался. Я не смог сдержать этот взгляд раньше, но сейчас его хмурые брови меня не напугают.        — Суна, сядь, — я его слушаюсь, и сажусь обратно. Кита убирает салфетку на тарелку, и вздыхает. — Обещаю, я объясню вам всё, но вы должны пообещать не перебивать меня. Я ясно говорю? — недоверчиво ему киваю. И уверен, что не я один. — Я всё это время был в «чёрном списке». И ты сейчас в той же лодке. Да и те, кто сидит за этим столом — в чёрном списке.        — Не… — голос Дайшо становится до ужаса тонким. Дыхание перехватывается в одно мгновение.        — Я сказал не перебивать, — бросает на него испепеляющий взгляд Шинске. Сугуру опускает недовольный взгляд. — Да, Дайшо. Чёрный список реален. Но прежде, чем я продолжу — хочу вас познакомить. С помощью этих людей, я спас вас от пожара. Это Хитока Ячи, как вижу, некоторые из вас с ней уже знакомы. — Ячи откладывает в сторону столовые приборы. Её винные губы слегка стёрлись ближе к области рта, однако же, в уголках оттенок остался ярким. Та слегка заигрывает пальцами, и быстро отводит взгляд, когда я смотрю на неё. — Она спасла жизнь Ямагучи и Дайшо, полностью отвечала за ваше здоровье, корпела несколько дней над вами. Её, пусть и неоконченная учёба в медицинском, нам оказала великую услугу.        — П-Правда? — вяло поднимает голову Ямагучи, и Ячи ему гордо кивает. — Спасибо… — думаю, это слышал только я, и Дайшо, сидящий около него.        — Ага! Ей спасибо?! Это я ради тебя в горящую больницу побежал! — Ямагучи и без того сейчас хреново, все эти громкие крики Дайшо и провокации явно воспримутся на свой счёт. Синдром выжившего. Этого ещё не хватало расшатанной психике Ямагучи. — И с чего это ты забыла здесь? Да и давно медсёстры выглядят, как панки? — с языка Дайшо слетает нотка неприязни. Он будто пропускает мимо ушей своё спасение.        — С какой целью интересуешься? — уши вянут от хамства в её голосе. Рыжик возле неё продолжает с тихим укором окликать её, пусть она это и игнорирует.        — Как мы заговорили, — чувствую, перепалки этой красноголовой и этого змея не прекратятся.        — Я Комори! — рыжик решает переключить внимание на себя, пусть и видно по заблестевшему лбу, как он волнуется. — Комори Мотоя! Мы помогли Ките потому что… — пусть он и улыбается, выходит это всё-таки лживо. Тот поворачивается к Ячи. — Я же могу рассказать почему? — та отвечает равнодушным кивком, опустив суровый взгляд с Дайшо на стол. — Потому что когда-то он помог укрыться Ячи. А я за неё горой. И, эм, в этом доме мы с ней укрывались долгое время… Это раньше был приют для колодников, но его забросили, и пришлось его прижить. Тут ещё много комнат, это считается, как хостел. — его позитив выглядит как прозрачная маска, скрывающая тревожность. — Считался… — неловкий смех подчёркивает, какая это принуждённая ситуация.        — Хаджиме Иваизуми, — своим резким именем Хаджиме спасает ситуацию. Мне приходится всем корпусом двинуться вперёд, чтобы увидеть говорящего на самом краю стола от меня. Он сидит рядом с Ойкавой, и, признаться честно, выглядит он мирным. — Я тоже раньше был каннибалом, но меня там вынудили быть. Спас Незуко, а Ойкава спас меня. И я решил спасти его друзей, выдав весь план каннибалов проверенным лицам вроде Киты.        — Зачем тебе это надо? Какая тебе-то выгода? — Сугуру сегодня любой лишний вздох может взорвать.        — Дайшо, — закатывает глаза Ойкава. Иваизуми нервно шевелит ушами, Тоору хлопает его по руке, накрывая своей. Ойкава даже не волнуется, видит ли их кто-то сейчас. — Без вести пропавшая девочка спасена. И ты тоже дышишь, благодаря нему. Да и Ямагучи, которого ты побежал спасти.        — Зачем…? — вот, пожалуйста! Довели мальчика! Он уже и спрашивает, зачем его спасли? Чувствую, что обязан что-то сказать, но лишь с сочувствием смотрю на то, как Ямагучи пытается долго усесться на одном месте от неудобства.        — Слушай, ты здесь не причём, — процеживает Дайшо, и в этом звучит толика еле-скрываемой заботы. — Захотел и спас, хочу, чтоб жил ты и был здоров, какие вопросы?!        — Ханамаки Такахиро, — этот странный каннибал решает спасти товарища. Тот легко сплетает руки за шеей, и откидывается на спинку стула, раздвинув ноги. Поза, будто он властвует и контролирует здесь ситуацию. — Я бывший каннибал, как Ойкава и Иваизуми, но-с! — поднимает указательный палец. — Сбежал от них в психбольницу, где меня верно не выдавали врачи, а потом, я познакомился с Китой, и помог ему сбежать. — после этого, мои глаза сужаются. Не зря он мне сразу не понравился. — Эх, нас искали, но мы то туда, то сюда шлялись. — сжимаю зубы так, что в дёснах уже больно. Не избежать скрипа в зубах. — Весело было.        — Правда?! — истерично улыбаюсь я Ките. — Тебе было весело?        — Суна, — пробурчав, вздыхает он. Ненависть просыпается к каждому, кто сидит за этим столом. — Я очнулся в морге, и меня хотели убить. Мне пришлось бежать, и я наткнулся на Ханамаки. Что вы там похоронили, я уж и не знаю. Вернее, чужой пепел стоит возле моего надгробия.       И именно из-за чужого пепла я потерпел нервный срыв. Чудно. Пока он сейчас спокойно себе сидит, и бесстыдно хлебает чай моей мамы, я был вынужден игнорировать его день «смерти» в календаре. Меня просто так бросало в дрожь с той самой погорелой больницы? Я вынужден был умереть на том же месте, что и он… Чтобы в итоге, никто из нас не умер?! Этот хренов Кита. Кита, который до конца жизни будет ставить выше разум, и свои, как он думает, ебать логические зацепки выше чувств других. Он никогда не волновался обо мне. Никогда. Вся многообещающая ложь в его словах — предательство. Я даже не рад, что он жив. Раз уж он так беспрекословно смеет говорить об этом, глядя нам в глаза. Циничность Киты меня поражает, и убивает топором эго. Бьёт под дых, хоть он меня и не трогает.        — Трус… — шиплю я, и он точно это слышит.        — Всё это время… — но игнорирует. Пропускает мимо мой злобный взгляд. И это бесит куда больше. Они веселились, пока я был на грани к иному миру. — Я был вынужден наблюдать за вами из тени. Иначе бы, убили и меня, и вас всех. Это означает, вы должны были умереть. Как вы знаете, в нашем мире действует правило — смерть настигнет вас в любом случае. Попытавшись убить вас один раз, они не успокоятся, пока не убьют окончательно. Если человек живучий, как таракан, значит, нужно отравить всю семью таракана. Понимаете, к чему я клоню? Убить весь род, близкие связи, группировку, потому что только один должен был умереть. Больше — лучше. И для этого — такие люди, как мы, обязаны прятаться. Выживший это не удача, а проклятье. Не показываться наружу, сливаясь с действительностью. Прятаться.        — И-и сколько нам так прятаться?! Ты понимаешь, тут колодник! Его хоть отпусти домой! Он и так настрадался! — Дайшо всё же не выдерживает, и перебивает Киту во второй раз. Ямагучи возле меня совсем белеет, не сводит взгляда с беспристрастного Киты. Который как говорящая голова по телевизору сообщает о начале войны.        — Пока все враги не погибнут. Или, минимум, двадцать лет, — Осаму давится воздухом от пустого тона Киты. — А тебя, Ямагучи, это касается в первую очередь. Веснушки. — Тадаши дёрганно опускает шею, и учащённо дышит. Он не первый раз это слышит. — Если они увидят тебя, а они тебя увидят, они тебя убьют. И не только тебя. Всех твоих близких. Кенму, маму твою. Тсукишиму.        — Кто?! Кто они?! — я уже не могу смотреть на то, как Ямагучи становится только хуже от слов Киты.        — Каннибалы живы.       Молчание. Все мгновенно глядят на упавшую вилку в тарелку Тоору. Я встречаюсь с его взглядом, полным ужаса. Перевожу взгляд на совсем поникшего Такетору. Он был вечно шумным при нормальной жизни. А сейчас совсем поник. И слова так и не произнёс. Словно за столом с нами манекен Ямамото.        — Как же так?! Нет! Я же их… — Ойкава впервые кажется испуганным, и загнанным в угол. Я никогда не видел его таким. Словно его оболочка независимого «я-сам» порвалась. Насколько же все хреново.        — Каннибалы всегда будут жить. Ты думаешь, на шайке Тендо и отпрысках всё будет кончено? Нет, — меня пугает, насколько безразлично звучит Кита, который смотрит на меня. Будто говорит это мне, а не Ойкаве. — Это глубокий процесс. Не лёгкая группировка вроде наших, это секта, это пропаганда. Общество становится каннибалами. И они не отступят от своего.        — Да что ты несёшь нахрен?! — я хочу, чтобы от моего громкого крика, Кита хотя бы вздрогнул. Ничего на лице не меняется. — Ты сам выглядишь, и звучишь как сектант! Сам нормально не живешь, так дай остальным людям жить!       Мои родители так и не подходят к столу. Папа не осмеливается взглянуть куда-то ниже потолка, боясь натолкнуться взглядом на кого-то, вроде своего сына. Лишь мама с сочувствием смотрит на меня. И то — отводит взгляд с всхлипом.        — Нет… — глаза Тадаши блестят. — Я буду незаметным! Отпусти меня, п-правда!       Шинске стал куда более раздражающим, чем он был. Спокойствие превратилось в полнейшую апатию. Если раньше я хотя бы видел доказательства того, что он не робот — сейчас перед собой человека я не вижу. И то, что было ночью — явно было сном.        — В живых из «Добродетелей» остались Куроо, — Кита продолжает под кашель Осаму. — Иноске, Тсукишима, Бокуто, Гию. На этом всё.        — Что?! — вскакивает с места Ямагучи. Его руки дрожат, опираясь об стол. — К-Как… Дайшо, н-неужели…? — мне правда тяжело слушать дрожащий голос Тадаши, хочется закрыть уши. — Ойкава!        — Мика жива, Ямагучи. Она в-в порядке. И Зеницу. И Кенма, и Н-Незуко… Мы… Вывели их, — Ямагучи твёрдо, и жёстко приземляется ягодицами на стул обратно. Дайшо смотрит в скатерть, еле подбирая слова. — А мы с Кеем… Забежали за тобой.        — А Тсукки?! Что с ним?! — ладно, крик Тадаши слышать тяжелее, чем дрожащий голос. Хотя, сердце и без того колотится.        — Он должен остаться жив… Я не знаю, — сипит себе под нос Дайшо, явно о чём-то вспоминая.        — Кей Тсукишима жив. Я видел его около твоей могилы, — вставляет свои пять копеек папа.       А Ямагучи хмыкает, усмехнувшись. Поднимает голову. Кита неловко улыбается взаимно. Ямагучи дёргается от смеха, пока не заливается им на всю кухню. Даже Ханамаки напрягается, впервые за застолье.        — Ха… Ха-ха… Ха-ха-ха-ха!       Если бы я услышал это, я бы тоже расхохотался. Точно с такой же громкостью, и блеском в глазах. И вскочил бы со стола. Да и убежал бы к чёрту, как Ямагучи. Хлопнул точно также за собой дверь, пропуская в виллу тяжёлый свист ветра, и навязчивый запах морской соли. Услышав эти слова бы, я забыл о холоде, который пропустил из-за открытой двери, выбежав в неизвестное направление в одной футболке. За мной бы тоже ринулся кто-то вроде Дайшо, как сейчас. Мама бы тоже охнула. Если бы, сука, я тоже про существование своей могилы услышал.        — О-о-о… — жалостливо провожает их взглядом Комори, быстро отведя глаза. — Он правда колодник? — Иваизуми бегает глазами от человека к человеку, даже Ойкава не смотрит никуда, помимо пустой точки.        — Да, — Хаджиме отвечает вместо Ойкавы, лишь беспокойно поглядывая на Тоору.        — А как… — Ячи шипит своему болтливому другу, и Комори в хаотичной тревоге кивает. — Ладно-ладно. — и снижает голос до шёпота.        — Ему нужно прокричаться, — последние слова Киты вызывают во мне дикую агрессию. Это становится последней каплей. Я больше молчать не собираюсь.       И я произношу это уже на своём, зрительском месте:        — Ненавижу тебя!        — Суна… — пытается осадить меня Кита, глядя на то, как я начинаю кричать.        — Ты… Эгоист! — я вскакиваю со стула. — Всем жизнь испортил!        — Ринтаро… — и серьёзно? Мама только сейчас решила сдвинуться с места? Конечно, так с самого детства. Я кричу на Киту даже за дело, и только тогда маме почему-то интересна моя жизнь.        — А вы… Мам, серьёзно, вы с ним спелись?! Всё это знали?! Да, пап?! — твою мать. Глаза начинают слезиться. А папа даже взглянуть на меня боится. — Почему?! С самого детства вы всегда… Кита, Кита, Кита. А мне даже ничего сказать нельзя! Кто ваш сын — он или я?! Я… Мне уже надоело это! Это уже слишком! — слёзы начинают течь по щекам, и я ненавижу, когда так происходит.        — Суна, — о, даже встаёт со своего стула!        — Что «Суна»?! А я не прав? — его лицо искажается в тревоге. — Всё, уже не всё равно, да?! — я уже не думаю, что кричу. Он подходит ко мне. — Пока мы без тебя более-менее вставали на ноги, ты пришёл, и испортил жизнь всем! — Шинске на секунду останавливается, но позже подходит ко мне. — Всем! Ямагучи… Ты знаешь, что он пережил здесь?! Он хотел домой, и он этого, сука, заслужил! — не стесняюсь злословить при маме. — Дайшо! Он впервые нашёл девушку, которую он хочет не только трахнуть и бросить, а сейчас ты лишаешь его своего соулмейта! — он приближается ко мне, а я на дрожащих ногах отхожу назад. — И я… Я. Думал, я тебя сейчас возьму, приму, «вау, Кита, ты испортил всем жизнь, лишил свободы»?! — я истерически улыбаюсь, повысив голос в утрировании. Развожу руками. — Да нихрена!        — Ринтаро, я понимаю твой гнев, — до тяжести в веках закатываю глаза. Ненавижу, когда он начинает предложения с этих слов. — Но я же уже объяснил. Я не хочу держать здесь Тадаши против его воли, не хочу лишать вас такой жизни. Мне правда жаль, но я хочу, чтобы мы постарались убить всех врагов, следили, чтобы у всех наших друзей всё было хорошо… Если они вернутся, всё будет хуже, поверь мне. — тот подходит ко мне вплотную. И его равнодушие разбивается в глазах. Весь стол за нами наблюдает. Это меня смущает. И бесит.        — На словах мы-мы все горазды! Ты сам сейчас всё это выдумал! У Ямагучи семья в другом мире! А у него уже похороны были! Ты представляешь, каково им?! — Кита кивает. — Нихрена ты не представляешь! — он вздрагивает, а я не могу перестать шмыгать. Наверняка, в его глазах я выгляжу сопливо. Мысли путаются. Я дышу чаще положенного. Выдыхаю. — Ты представляешь, как было мне? Нам?! А каково уж им… Я врагу… Т-Такого не пожелаю. — как представлю того самого Кенму с порезами на руках у пустой могилы Тадаши, представляю конец для него.        — Лисёнок… — он несмело протягивает руку ко мне. Суна, вспомни. Когда ты рыдал во весь крик, где он был? Ему было «весело». А ты был около чужого праха!        — Лучше бы тебя правда не стало, — он отдёргивает руку, будто мои слова его кипятком обожгли.        — Суна, это уже слишком… — тихо комментирует сзади Атсуму.       Мама сзади ахает. Даже сейчас она за Киточку. Кита напряжённо выпрямляется, и в ужасе глядит на меня. Я показываю блондину средний палец, и с тяжёлым вздохом разворачиваюсь. И в слезах убегаю наверх.       Кажется, я сказал лишнего.

***

      Голос Ямагучи срывается на громкий вопль. Тот почти до колен забегает в море. Шумы прибоя в ушах приглушают хныкание. Лодыжки утопают в холодной морской воде. Бриз превращается в шторм. Волны бьются о песочный берег. Почти уносят Ямагучи вновь на берег. Штанины оседают под водой. Тадаши еле дышит, и смотрит в море. С бессилия коленями падает в море. Руки касаются воды, и покрываются крупными мурашками. Ямагучи продолжает кричать. Отчаяние тонет.        — Я хочу домой! Верните меня домой! Кто-нибудь! Пожалуйста! — поднимает Тадаши голову на луну, сдирая горло в крик.       Ямагучи бьёт ладонями море, будто это поможет. Но его лишь колотит с холода, и истерики. Губы дрожат. Вода сильно бьётся об его сжатые кулаки. Бьёт, бьёт, что есть мочи. Острия песчинок прорезают тонкую кожу на ладони. Сильные удары создают болезненные всплески вокруг него. Тадаши кричит на море:        — Зачем?! Почему?!       В ответ, морской ветер лишь слегка откатывает Ямагучи с места. Тадаши еле может разглядеть в синем отражении своё покрасневшее от слёз лицо. И от расплывчатости своего телесного круга, Ямагучи разражается в истерическом хохоте. Улыбка тянется на всё лицо, но даже тёмное небо не скажет, что он счастлив. Бурые облака тучами собираются над Тадаши. Давят небо. И никак не могут помочь Ямагучи. Холодная вода обволакивает каждую косточку Тадаши до лодыжки. Из-за ветра становится тяжело дышать. Смех растворяется, и превращается кряхтение, а кряхтение превращается в молчание. Руки сами устают бить море. И Тадаши отчаявшейся марионеткой свисает над водой.       Домой. Домой. Домой. Я хочу домой. Я хочу домой. Я хочу домой.       Тсукки. Тсукки. Тсукки. Как Кенма будет без меня. Как Кенма будет без меня. Как Кенма будет без меня.       Мама. Мама. Мама. Лев предатель. Лев предатель. Лев предатель.       Дайшо спас меня. Дайшо спас меня. Дайшо спас меня. Зачем. Зачем. Зачем.       Я хочу домой. Я хочу домой. Я хочу домой.        — Тадаши! — крик Дайшо летит в спину Тадаши. Ямагучи даже не поворачивается, продолжая в отчаянии глядеть в море. Дайшо бежит к нему, стремглав воду у носков. — Ямагучи, штормит… — Сугуру берёт Тадаши за предплечья, и пытается увести. Ямагучи неприклонно остаётся на месте. Крик отражается в ряби волны. — Да Тадаши, твою мать! — уже злится Дайшо не первый раз за вечер.       Идей лучше не находится. Сугуру поворачивает голову Ямагучи к себе, набирает в ладони воду, и плескает прямо в лицо Ямагучи. Тадаши дёргается от холодного удара в лицо, да и соли в глазах, и начинает тереть веки, наконец, сдвинувшись. Закашлявшись, тот спрашивает:        — Почему…? Ты почему спас меня? — соль не уходит с глаз. Ямагучи, не открывая глаза, повышает голос до истеричного крика. — Почему?!        — Сука, ты меня бесишь уже, — Дайшо гневно хватает запястье Тадаши, и тащит за собой. Он перекрикивает ветер, хоть и сам дышать не может от такого потока в горло. — Что у тебя за вопросы такие тупые?! Захотелось мне, ясно? Ты важен Мике! — они выходят из воды. — Все, кто важны ей — важны и мне! Я спас тебя, потому что она сама хотела побежать за тобой! Лучше буду здесь я, а не она! — Ямагучи отдёргивает руку. Сугуру поворачивается к нему, гневно тыкнув пальцем ему в грудь. — И я, нахуй, ни разу не жалею о своём решении! Сейчас, блять, ты идёшь со мной, и ты, нахуй, не простужаешься! Прикинь, как меня это бесит…       Ямагучи приоткрывает рот, обиженно глядя на Дайшо. Слёзы продолжают стекать с его ресниц. Губы сушатся от мороза, непривычного парням. Дайшо закатывает глаза, ожидая от Ямагучи слов. Ветер холодно проходится по глазным яблокам.        — Я хочу домой… — лицо Тадаши уже распухло от слёз. А Сугуру мурашки, между прочим, не согревают. — Пожалуйста…        — В тепле плакать будешь, здесь холодно, — «да я тоже, малой», и тащит его за собой, обратно в ненавистную виллу. Единственный свет на этом треклятом пляже.

ТООРУ ОЙКАВА

      Тяжело вздыхаю, когда захожу в душевую. Похоже больше на душ в общежитии, чем подобие в хостеле. Широкий, общий, шесть кранов, из которых работают только четыре. Юкиэ, конечно, рассказывала, что в её хостеле колодников, как раз, и был такой душ, где и парни, и девушки мылись вместе, стоя друг напротив друга. И малышка Юки ловила моменты, как бы не попасться на глаза любому озабоченному преступнику. Не знаю, конечно, какие были у неё условия, но уж получше здешних. Душ не скрипел, и холод явно не выл с северной стороны стены. Жаловаться нечему — благо, хоть воду дают. Свет, конечно, слабый здесь, но в принципе, терпимо — явно не почитаешь при таком освещении. Да и мыться мне нечем, уж извините, не знал, что у меня друзья сгорят, не позаботился о геле для душа и шампуне. Родители Суны обещали добывать все необходимые вещи, но пока ограничиваюсь одним лишь белым, тонюсеньким кусочком мыла.        — Уж получше, чем у каннибалов, — которое я специально уроню, потому что Иваизуми решил принять душ со мной. В одно время.        — Не говори это слово в моем присутствии, — пусть я и деланно закатываю глаза, он шутку не оценивает. Всё взволнованно смотрит на меня с застолья.       Да и сейчас не сводит с меня серьёзного взгляда. Тишина украшается разбивающимися каплями воды, которые неустанно текут в слив. Он без движений стоит, мокнет под потоком капель, будто под дождём. Мыла что-ли ждёт? Я улыбаюсь ему, но он смотрит чересчур твёрдо. Ладно, я отворачиваюсь, ещё и его осуждения мне не хватало. Поднимаю голову, и позволяю каплям воды стечь с моей шеи по ключицам. Намыливаю на своё тело кучу пены. Потираю затылок и волосы. Заживающая полоса на груди всё ещё с жжением заживает. Больно, конечно, мыть волосы мылом, но в войне все средства хороши. А это война, которая, как я думал, не кончена. И мои раны, нанесённые Тендо, напоминают мне об этом всё больнее, когда капли душа ударяются об них. Я хочу смыть с себя этот день. И смыть с себя клеймо каннибалов.        — Я помогу, — я не удивляюсь слышать прямо над ухом голос Иваизуми, скорее, удивляюсь, как он бесшумно оказался сзади меня, ещё и подошёл вплотную.        — У-у, познакомимся? — чувствую щекотливую массу на себе, и поворачиваю шею. — Ты взял мочалку? — да, действительно, в его руках жёлтая губка.        — Ну, я же знал всё заранее, — давит из себя улыбку Хаджиме, и приятно чешет мои плечи этим. Я откидываю шею на его плечо, и очень удобно там умещаюсь. — Ты, наверняка, устал. Если что, спрашивай что-нибудь, я что-то с собой и взял, может, найдётся что полезное… — не понимаю, его голос стал сексуальнее от душевого вакуума вокруг, или это просто Ива-чан?        — А… — мурашки проходятся прямо по шее. — И чем я заслужил такого идеального парня? — его рука опускается вниз, к пояснице, мягко потирая её.        — Не такого идеального, как ты, — я выпрямляю шею. Это мне не снится? Ива-чан, извините, флиртует?        — Тебя инопланетяне подменили, Ива-чан? — удивлённо поворачиваюсь к нему я, перехватив его руку с губкой себе.        — Я серьёзно, — он говорит это в сантиметре от моего носа. Сдерживает паузу, пока вода капает ему вниз по лицу, тот моргает пару капель. — Ты так много трудился для всех и всего, ты идеален. Ойкава, ты заслуживаешь не только похвалы, но и банального отдыха. — я раскрываю рот, чтобы выдать очередную шутку, но кусаю язык. — Бля, я, конечно, плох в таких словах, я не знаю, какой подход нужен к таким, как ты, но, это самое, не нужно переживать насчёт каннибалов, ясно? — я восхищённо гляжу на него, пока он ставит руку возле моей головы. — Все твои труды и страдания окупятся. Я теперь рядом. Не бойся быть слабым рядом со мной, и если тебя что-то гложет, кричи мне, плачь, я всегда оценю тебя так, как ты этого заслуживаешь. А заслуживаешь ты всего только хорошего. — в глазах копятся слёзы. Надеюсь, я путаю это с душем. И он увидит в слезах душ. — Я надеюсь, ты не пожалел о своём выборе.        — Ива-чан… — если я слово дальше скажу, будет выглядеть сопливо. Потому-то и говорю дальше, что на языке вертится. — Я всегда выберу тебя. Где будешь ты, там буду и я.        — Я… — в его глазах проблеснула какая-то неясная мне эмоция, но он поглаживает мою грудь мочалкой. Приятные волокна мочалки слегка проходятся по моей груди, почёсывая её до розовых полос. Он старается быть аккуратным, но всё же не сдерживаюсь, и болезненно скриплю зубами. Тот аккуратно проходится пальцами по ране. — Не умею встречаться. — еле улыбаюсь тому, как он подбирает слова. — И… В любом случае, если что-то надо, говори.        — Как будто я умею, — выдавливаю усмешку из себя, закинув ему руки на плечи.       Я притягиваю его загорелый торс к себе, и мне становится слишком жарко. Вообще-то, я не люблю жару, только в исключении с ним. Когда я притягиваю его грудь к себе, а затем и прикасаюсь к губам. Не только прикасаюсь, горячо обхватываю своими. Струя душа льётся нам прямо в губы. Иваизуми прикусывает мою верхнюю губу, сталкивая со стеной. И внутреннюю сторону щеки кусает, пока все мои движения губами размазываются в его поцелуе. Дыхание уходит глубоко внутрь лёгких. Воздуха не хватает. Нет, давай ещё немного. Он прожигает, искалывает изнутри. Слышу, как моё сердце бьётся прямо в ушах. Мы еле отрываемся друг от друга. Хаджиме приподнимает мой подбородок. И сквозь пятна в глазах, я вижу его затуманенный взгляд. Мы оба свободно смеёмся, прижимаясь друг к другу. Я завожу пальцы в его волосы, и уткнувшись ему в плечо, искренне смеюсь.        — Как жаль, что мы так мало были врагами, — я поднимаю голову, и вполне ожидаемо встретиться с его недоумением. — Ну, я о том, что это горячо. Враги — лучшие любовники. Днём мы хотим убить друг друга, а ночью смачно трахаемся. — Иваизуми, закатив глаза смеётся, мотнув головой, и снова притыкает мой затылок к стене. Впивается в губы много, много, очень много раз. У меня, наверняка, уже весь подбородок красный, а я ему все бока расцарапал. Ладно, под душем и в пене — это горячо. — Кстати-и-х… — слегка опустив веки, размеренно дышу я. Хаджиме вопросительно дёргает шеей. — Об этом… Когда потрахаемся?        — Да хоть сейчас, — тот сжимает мои бока, и я прикусываю губу. Смотрю на него, и наглядеться не могу. Как же он у меня хорош, волосы растрёпаны, а глаза всё блуждают по мне.        — Не боишься, что кто-то увидит? — игриво произношу я, наклонив шею к нему ближе.        — Да кто нас увидит? — издаю громкий вздох, когда Хаджиме крепко впивается ногтями в мои ягодицы.        — Я, — подпрыгиваю от третьего голоса, резко появившегося в душевой. И Хаджиме поворачивается к сказавшему это.        — Макки! — вожделение пропадает, когда я сталкиваюсь с этой улыбкой, и пристальным взглядом Ханамаки, вставшим в дверях. С полотенцем. Чёрт его дери. — Макки, твою мать…        — И давно я стал Макки? Хах, ладно, мне нравится, — тот опирается рукой об арку. — А вы чего дверь-то не закрываете? — Иваизуми, вздохнув, выключает душ. У меня тянется улыбка, и я за собой не замечаю, как начинаю смеяться. — А, тут двери даже нет. Ладно, освобождайте помещение, я сам хочу намылиться.        — Господи, — закатывает глаза Иваизуми, и тянется за полотенцем.        — Да ладно, я никому не расскажу, я и так это знал, — облегчения не чувствую, но смеяться не прекращаю. — Не бойтесь, я тоже отсосал бывшему психиатру, чтобы он меня выпустил. — я прекращаю смеяться, и с неподдельным интересом смотрю на Такахиро. Иваизуми протягивает мне полотенце, а тот продолжает. — А что? Он мой соулмейт!        — Да ладно… — я надеваю боксеры, и вытираю волосы. — И какое у вас…        — Всё, выходим! — подталкивает меня Иваизуми к двери.        — А он мне нравится, — я чувствую некое облегчение после разговора с Ханамаки, и прерванным сексом с Иваизуми. Хотя, скорее, с последнего неудовлетворение!       Мы одеваемся уже в «предбаннике» перед душевыми, а затем, выходим. Суна-младший всё ещё дуется наверху, а Кита продолжает с ним разговаривать. Родители Ринтаро напряжённо что-то обсуждают на кухне, поэтому, до неё мы не доходим. Проходим мимо какой-то комнатушки — оттуда так и несёт табаком. Мимолётом заглядываю туда — Ячи и Комори молча сидят в темноте. Лишь заходим в ту комнату, в которой сидят Тадаши с Дайшо, огибаем кухню.       Тадаши лежит, завернутый в одеяле, отвернувшись к стене, и иногда шмыгает. Они выключили свет. Сугуру напряжённо глядит в одну точку, согнув левую руку под подбородком. Правой рукой поглаживает ногу Ямагучи через одеяло. Какой странный жест, не ожидал от Дайшо такой нежности к колоднику. Услышав наши шаги, тот лишь одаряет нас кратким взглядом, и снова смотрит на Ямагучи. Иваизуми смотрит в ту же точку, и Дайшо встаёт с кровати. Сугуру подходит к нам двоим:        — Пойдём, выйдем, — и тянет меня за рукав. Мы оба поворачиваем голову на Иваизуми, но говорит только Дайшо. — А ты следи за ним.       Хаджиме кивает, и сгибает бровь, глядя на меня. Молча пожимаю плечами, но выхожу за Дайшо. Он выглядит совсем поникшим. Мы идём на холод, значит, на улицу. Шум морского прибоя бьёт прямо в уши. Небо стало совсем чёрным. Дайшо присаживается на порог, и хлопает на место около себя. Я присаживаюсь рядом на сырые доски. Сугуру внимательно, и одновременно пусто смотрит на волнение моря. Волны разбиваются о берег, с каждой секундой всё громче. Чайки вдалеке тревожно кричат, размахивая своими тяжёлыми крыльями.        — Кто тебе Иваизуми? — я вздрагиваю не то от холода, не то от неожиданности вопроса. А возможно и от того, что я ожидал от него такой вопрос. Рано или поздно этот разговор бы настал. Пусть я и не думал, что Дайшо будет суждено продолжать меня видеть.        — Он мой соулмейт, — честно отвечаю я. Морской колотун становится нашим третьим собеседником. Я дрожу от осознания ужаса происходящего.        — Незуко, будь тут? — как он это помнит? Я с печальной улыбкой киваю. — Хм. — он боковым зрением это видит. — Думал, это будет хотя бы она.        — Это вышло так спонтанно, — в чём-то чувствую вину, что я ему этого не говорил. Да и никому вообще. Может, я себе и вру — до последнего надеялся, что никто этого не узнает? — Но… Мы предпочли быть вместе, чем… — нужных слов не могу подобрать к ситуации.        — Чем быть верными своим группировкам? — резко произносит он. Я кусаю язык. Не вижу на его лице злости, он спрашивает это без каких-либо эмоций. И я никогда бы вслух не думал бы даже об этом. Чёрт. Так это выглядит в его глазах?        — Н… Не думаю, что это именно та причина, — Дайшо отмахивается. Расстроенно вздыхаю, и решаю теперь смотреть на море, как и он. — Я… Если бы он был таким, как они, я бы пытался это использовать в свою сторону. Я бы возненавидел себя, его, всю эту жизнь, если бы это выглядело именно так. Но он… Спас Незуко. И пытался выбраться сам. А я помог ему. И он отплатил тем же. Помог открыть мне везде двери, чтобы вы смогли убежать.        — И ты правда был готов уйти с ним? — из-за холода мои ладони начинают краснеть. Он задал вопрос, на который ему будет тяжело слышать правду, а мне говорить.        — Знаешь, да. Я счастлив с ним, пусть и знаю всего ничего.       Сугуру отстранённо молчит. Он редко был таким задумчивым. Приложив руку ко рту, тот наблюдает, как чайки летят друг за другом с криками. Я даже не знаю, к чему приведёт этот разговор. Тот бубнит:        — Я тебе верю.        — Спасибо, — тепло разливается внутри моего сердца. Я спокойно выдыхаю. Надеюсь, ничего между нами не изменится. Помимо Иваизуми, кроме него у меня никого не осталось, кому бы я мог довериться, кто знал бы меня лучше всех.        — Тебе спасибо за правду, — я не ожидал такого от Дайшо, но тот кладёт свою голову мне на плечо, скрещивая руки. — Я бы тоже убежал с Микой после всего этого… — аккуратно вздыхаю. Сугуру не такой тактильный с парнями, но сейчас я понимаю, как это ему нужно. — Акааши бы тебе тоже поверил.        — Да…       Кейджи бы меня ни за что не осудил. Мысль об умершем друге покалывает глаза изнутри. Да и Мицури там же. Она хотела счастья, она его и получила. Пусть и сгорела, как спичка дотла. Та бы тоже болела только за мою любовь. Без предрассудков. Как же мне её не хватает. Я бы хотел провести с ней ещё хоть немного времени.       Вероятно, они сейчас слились с такими же волнами в море, или стали самым светлым облаками среди кучи туч. Или, скорее всего, Мицури стала бабочкой, и улетела туда, где будет счастлива. А Кейджи стал ночным филином, и если кто-то его заметит — филин обязательно улетит далеко-далеко. Но не перестанет смотреть за нами. Хотя, я бы хотел, чтобы он был жив. Правда. И Мицури, и Яку. Они бы что-то придумали, выкрутились, но не оставили бы нас здесь.       Акааши бы не оставил Бокуто одного. Это же Акааши.        — Какой же этот мир дерьмовый, — фыркает Суна, и явно говорит самому себе, игнорируя нас. Тот присаживается третьим около меня, и Дайшо поднимает голову на его зарёванное лицо. Ринтаро кладёт на ступень ниже сигареты, и щёлкает зажигалкой сигарету у себя во рту. Тот затягивается, и нетерпеливо смотрит на нас. — Ну?! Курите тоже, чего упялились! Самим будто не плохо!        — Ой, Суна, — слабо усмехается Дайшо, и тянется за сигаретой. Ринтаро же смотрит в сторону неба. Кита не любит сигареты, и я полностью поддерживаю Ринтаро в курении. — Спасибо.       Я тоже закуриваю сигарету с ними двумя. Больше разговоров не нужно. Дороги обратно нет, и мы втроём это понимает. Есть только вперёд. Кривое, скользкое, но назад никто уже не сможет повернуть.

***

ОСАМУ МИЯ

       — Сфоткай меня здесь, — Суна показывает на свою могилу мне. Так они с Китой и не заговаривают, и в таких случаях уже привычно к ним даже не лезть. — Всегда хотел сфотографироваться у своей собственной могилы!        — К-Как же холодно, — пытается пригреть предплечья Хитока; буквально прыгая на месте. Ворота кладбища со скрипом закрываются, как только Ячи последняя заходит на территорию.       Мы быстро сориентировались в наших могилах. Это было легко — горки свежевскопанной земли выделялись на фоне остальных. На пару могил пришлось плюнуть — люди мы не принципиальные, но это дело принципа харкнуть на могилки канннибальские. Пусть и не совсем светло, ведь рассвет только на подходе. Но синева неба уже не такая тёмная, как обволакивающая ночь. Сумерки почти растворяются с каждым часом. Если моргать каждую секунду, глядя на небо, то мир становится на половину оттенка светлее.        — Говорите тише, — Шинске же с настороженностью оглядывается по сторонам. Здесь памятники будто бы цветы, куча и куча подсолнухов. — Это наш первый и, может быть, последний визит на кладбище. «Добродетели», колодники могут забрести сюда в любое им удобное время. — Кита пусть и говорит громко, но слышно, как скачет его тональность. — Нас никто ни при каких обстоятельствах не должен увидеть. Если хотите попрощаться с нашими павшими братьями, то сделайте это сейчас. Каждая секунда здесь дорога.       Юкиэ любила запах мокрой травы. Может быть, она бы даже порадовалась, что на её похоронах прошёлся ливень. Внимательно ищу глазами её могилу. Останавливаюсь около Нишинои, и Танак. Ямамото проходит вперёд, и присаживается прямо около них.        — Братки… — даже не стесняется присесть коленями на могильный грунт. Сырой, противный, грязный. Но Ямамото не жалеет. Хоть сам бы лёг. Мне тяжко смотреть на могилу Танак. Никто из них не хотел для себя такого исхода.       Зажмурив слезу, я отворачиваюсь, и продолжаю путь. Уж не думал, что сердце будет скрипеть из-за старших. Кай, который отлично справлялся с ролью Киты, и мы не пропадали рядом с ним. Рю, что мастерски торговался с покупателями. Саеко, что травила байки, каждый раз одни и те же. И я никогда не уставал их слушать. Ноя, что заряжал всех энергией. И… Юкиэ.       Они нам даже портрет не сделали, какая наглость. Хотя, не хотел бы я, чтобы они взяли мою вырезку со школьного альбома, где нас с Атсуму было совсем не отличить. Был я здесь в последний раз на поминках Киты, и честное слово, не возвращался бы и впредь. Слишком странно теперь смотреть на свою могилу. И куда более странно, что возле меня Юкиэ об этом не пошутит. На кладбище холодно. В четыре часа утра здесь другого климата и не ожидается. Я наконец нахожу нужное мне имя, и останавливаюсь возле могилы. Мне плевать, что моё надгробие не принадлежит мне. Не плевать мне, что твоё надгробие тебе принадлежит.        — Лучше бы ты была с нами, — мне жаль, что тебя не стало. Имя «Юкиэ Широфуку» будто иронично смеётся надо мной. — Не думал, что это с тобой произойдет. Для меня ты навсегда останешься моей малышкой, Юки. Моим соулмейтом. — ты же никогда это не услышишь, верно?       Пусть и нельзя мне называть её так, Юкиэ никогда не была против. Она же старше меня на год, «скорее, это ты малыш для меня». Мы никогда не имели права на счастье. Я только и могу смотреть на этот жалкий серый камень в полумраке. Небо уже синеет. Дышать становится трудно. Если я коснусь могильного камня, пальцы замёрзнут от того, какая ты ледяная. Суна всегда говорил так — лучше даже не пытаться. Если не предназначенные друг другу влюбятся, их обязательно настигнет несчастье. Мы рискнули. Поставили на кон наши жизни. И если бы умер я, ты бы тоже хотела, чтобы мы поменялись местами. Мне ведь никогда и не было жаль умереть для тебя, Юки. Ты так никого и не встретила, Юкиэ. Я должен был встретиться с твоей мамой. Она ведь даже и не знает, что ты никогда не вернёшься. Хочу обнять тебя, и ты не представляешь, как сильно.       Никто из «Мечников», из «Добродетелей» не знал, что мы любим друг друга. Может, Атсуму прикалывался, может, я Суне и рассказывал свои влюбленные переживания, дальше это не зашло. Хоть наши, может, и догадывались, хоть разок видели наши поцелуи, и совсем не-дружеские объятия, но нам обоим так было комфортно. Нас никто (кроме Атсуму) не подкалывал, Юкиэ всегда любила делать другим сюрпризы. И если для кого-то наша запретная любовь стала сюрпризом, значит, мы отлично справились.        — Я люблю тебя, Юкиэ, — ты запрещала говорить мне это, боясь, что за этими словами кроется что-то скверное. И ты оказалась права. Я впервые позволяю себе заплакать, и опускаюсь на колени перед твоим камнем. — Помнишь… Я влюбился в тебя первее. — слёзы орошают грунт. — Меня… Так бесили все те, из-за кого ты страдала… — всхлипываю, вспоминая её слёзы у меня на плечах. Я успокаивал её, гладил, пока мы засыпали в обнимку. — Они… Я бы никому тебя не отдал, ясно?! Да я… Должен был быть рядом! Юкиэ, я… Люблю тебя.       «Преступление против вселенной?».       «Преступление против вселенной. Моё любимое».        — Прости, но если моим соулмейтом будет девушка, выбор будет очевиден, — я был готов простить ей это. Потому что хотел для неё счастья. И надеялся, если какая-то дама и появится в её радаре, то она сделает Юкиэ куда счастливее меня.        — Прости, но если моим соулмейтом будет твоя мама, выбор будет очевиден, — Юкиэ щипнула меня. А я никого и не хотел видеть, кроме неё. Щипки кончились поцелуями, и объятиями на её кровати.       Я сквозь слёзы улыбаюсь всплывшему воспоминанию. Чувствую, будто меня кто-то щипает за локоть. Открываю глаза. Ничего. Если это была ты, Юкиэ, то я…        — Я люблю тебя, Юки, — ты уже не запретишь мне так говорить.       И даже если это была не ты, а моего соулмейта сейчас ущипнули. Больше тебя я его не полюблю. Даже если я любил тебя больше, чем ты меня. Ты заслуживала счастливого конца, и надеюсь, я его тебе дал.        — Мне жаль, — произносит сзади Дайшо. Я всем видом показываю своё недовольство, обернувшись на него. И давно он меня подслушивает?! Цыкаю, закатив глаза. Тот стоит, скрестив руки, мнётся на месте.        — Не заставляй меня тебе врезать прямо перед её могилой, — встаю перед Дайшо, сжав кулаки. Скриплю зубами. Мы никогда не станем друзьями с Сугуру Дайшо, и я даже пытаться примириться с ним не буду. Пока я любил Юкиэ, она рыдала из-за этого урода. А сейчас её нет.        — Я вовек не искуплю своей вины, — вздыхает Сугуру, глядя мне в глаза. — Ни перед ней… — он переводит взгляд на могилу, поклонившись ей, будто от этого будет прок. — Ни перед тобой. Я бы тоже врезал бывшему Мики…        — Мне жаль её с таким соулмейтом, — все его слова — жалкая блажь, которой я не поверю никогда.        — Ладно, — цыкает Дайшо, засунув руки по карманам. Тот хлопает меня по плечу, и я дёргаюсь. — Если ты захочешь мне врезать ещё и ещё раз, я приму.       Мы никогда не говорили после той самой драки за неё. А она ругалась на меня, но надув губы, обрабатывала все последствия драки. И поцеловала. Стала моей девушкой. Именно поэтому, примета у меня такая — драка с Сугуру Дайшо всегда сулит хорошие события. Я щурю глаза на него, и он, справедливо расценив это как конец разговора, удаляется отсюда. Снова смотрю в могилу Юкиэ. Буквы уже видно отчётливо. Или моё зрение привыкло к темноте, или стало светлее? Сгибаю колени. Я слышу вдали:        — Всё, отойди, это не твоя могила! — и давно мудак Дайшо стал таким заботливым. Оттаскивает Тадаши от «своего» надгробия. — Всё-всё, идём-идём, ты идёшь домой.        — Домой? — у Тадаши полон надежды голос.        — Не, не туда домой… — отмахивается Дайшо. — Всё, не ныть! — сцена выглядит глубоко комичной, и Юкиэ бы посмеялась.        — Я по ней тоже скучаю, — подходит ко мне и Суна, засунув руки в карманы. — Уже простился с Танаками?        — Мне очень тяжело, — говорю я правду, снова одарив так и не сдвинувшегося с места Ямамото.       Чувствую, как кто-то проводит по моим волосам. И кто так рано утром трогает моего соулмейта? Птицы в небе поднимаются клином, и летят в стороны. Надеюсь, среди них душа Юкиэ. Свободна. Ей хорошо. Я хочу в это верить.       Натыкаюсь взглядом на Комори и Ячи. Интересно, а как себя чувствуют они? У них никто не умер, да и приехали они за компанию. Та с улыбкой допрыгивает до его макушки, и ерошит ему голову. И когда та убирает руку, ощущения в голове прекращаются. Комори что-то ей приговаривает, стоя, примерно, в радиусе десяти метров от нас. Через пару могильных рядов. Только кинув взгляд на них, понимаю, какой туман обводит всё кладбище.        — Я не хочу думать о том, что будет потом, Осаму, — Юкиэ лежит на моих коленях, и я поглаживаю её бурые волосы.       Та даёт ему щелбан, и я это чувствую на затылке. Стоп. Твою мать. Комори улыбчиво хватается за затылок, но этого я не чувствую. Неужели это то, о чём я думаю?        — Однако, если уж так выйдет, что у нас не выйдет, — мы оба посмеялись с её каламбура.        — Эй, ты меня слушаешь? — разве Суна мне что-то говорил? А я так и стою, не хочу верить в то, что вижу.        — Ударь меня, — не сводя взгляда с этого Комори, произношу я.        — Что ты задумал? — непонимающе спрашивает Суна. Я в раздражении кривлю губы. Тот понимает без слов, и его голос снова становится простодушным. — Ладно, с радостью.       Тот ударяет меня ладонью прямо по лопатке. Удар у него сильный, я даже отшатываюсь. Да и Комори отшатывается. Трогает свою спину. Я резко вздыхаю. Суна ловит траекторию моего взгляда. Но ничего вслух не говорит. Хотя, я ошибаюсь:        — Это ты была? — Комори разворачивается, и почему-то эту фразу я слышу. Ячи мотает головой. Мотоя озадаченно чешет затылок, вертясь на месте.        — Я надеюсь, ты встретишь хорошего соулмейта, потому что ты этого заслуживаешь, Саму, — та поцеловала меня, потому что знала, что я буду спорить.       Наши взгляды через все ряды кладбища пересекаются.