Кто-нибудь, верните меня домой!

ТАДАШИ ЯМАГУЧИ

      Я самый коммуникабельный человек в своём классе. Идеальный друг, что всегда поддержит и будет за любую тусовку. Каждый мой день оснащён событиями, я купаюсь в социальном взаимодействии. Не мне бояться одинокого дня рождения. Я никогда не останусь один.       Да у меня всё так прекрасно, что никогда за отношениями не гнался. И я приобрёл замечательного партнёра. Мы нашли любовь в безнадёжном месте. Всё, о чём я даже не мечтал, сбывается. И никогда не будет иначе.       Никогда. Никогда. Никогда.       Я лечу вглубь, словно Алиса в подземелье. Мимо пролетает эхо от голоса моих друзей. Все-все предметы из моей жизни. Тот жалкий блокнотик с какого-то мероприятия. «Цветы для Элджерона» — подарок Кенмы на шестнадцатый день рождения. Значок с Хидэ из «Токийского гуля», что поднял Тсукишима. Мамин любимый нежно-розовый флакон духов, что больше в Японии не купишь. И я падаю на дно. Разбиваюсь об бетон.       Я перестал каждый день надеяться проснуться в мягкой кровати под пуховым одеялом с постиранным свежим бельём. Не вспоминаю с утра пораньше о булочках Аой, не прокручиваю в голове вечное ворчание Кенмы. Уже не молюсь увидеть около меня Тсукки. Я боюсь, искренне боюсь забыть его лицо. Меня пугает собственная усталость.       Просыпаться с разбитыми и забытыми мечтами так пусто. Спичка воспылала так, что прогорела. От деревяшки остался чёрный смрад.       Ладно-ладно, не все любят нытиков. Какая любимая выдающаяся часть в любой истории? Слабак давится в слезах, проходит пару тренировок под брутальную музыку. Говорит какие-то лаконичные мотивационные фразы, что разлетаются по всем социальным сетям. А потом — voilà! Обновление персонажа! Костлявое тело обрастает кубиками! Голос грубеет, шрамы делают мужчину сексуальнее! Зеваки становятся в толпы за тобой, а неопределенные подростки хотят быть, как ты! Ты тоже так можешь, если захочешь!       Я что-то этот момент всё жду, жду, да вот только получается обратное: на мотивации меня пинают назад, и за шкирку уводят домой. Все ждут триумфа, но никто не любит путь жевания соплей. Уж простите, вынужден удалиться, и вернуться к вам, когда добьюсь успеха…       Ведь это было бы так скучно, если бы я не страдал. Если бы меня не развернули, когда я попытался сбежать из берлоги домой. Вы ожидаете — сейчас я выиграю этот чёртов «Чёрный список», переверну страну, окажусь у себя дома, и мне дадут медальку. Чёрт побери, я же главный герой! А что ещё должны делать главные герои? Мотивировать остальных и доказывать, что из любой дыры можно выбраться! Вы ждёте этого конца? Я с вами, друзья, я с вами.       Тихо-тихо, агитационные речи затмили правду. Напоминаю — я пытался сбежать из берлоги, и меня развернули. И сейчас я расскажу, что это было не так весело, как я пишу. Предупреждаю — нытья здесь действительно много.

28 декабря 2020 года

      У меня нет никаких вещей — я сгорел в полосатой желтой футболке, в ней же и хожу. Уж не подготовился умирать — не взял с собой чемодан других личных вещей. Кита периодически приносит серую, не броскую одежду, видимо, для колодников.       Для меня в берлоге думать о прошлом с утра уже на автомате. Я не помню, чтобы мне хоть одним денёчком было легко просыпаться. Даже раздражает это нытьё в самом себе, знаете? Только теперь я ничего не чувствую, когда думаю о возможном «завтра». Встать с кровати, поцеловать Тсукки, сказать, что я всё равно его люблю, и пройти на кухню. Увидеть, что справедливость восторжествовала! Брат и сестра снова обрели друг друга, как в диснеевской сказке! Скоро мы поедем тоже домой — Кей снова встретится со своим братом, и мы будем встречаться в зоомагазине. Тягучая жвачка, словно смола. Был бы телефон — перечитал бы переписки с тех времён, когда мне хорошо было. И так бы и застрял на целый день, пока бы не долистал до сегодняшнего дня.       Как бы Акитеру к нам отнёсся? А чего стоят мрачные истории Мицури с её радостным голосом? Я съем горячие аппетитные булочки Аой, насыщусь на целый день, и снова буду гадать с Микой — что этот день преподнесёт нам? Кейджи и Бокуто вновь милуются у всех на глазах, и я желаю для себя такого открытого проявления любви! Это замечательно! И солнце здесь светит так, что кажется, будто осень не наставала никогда! Какой октябрь, о чём вы? Максимум, август!       А потом я открываю глаза.       Мысли не материальны. Иначе почему я всё ещё мёрзну по утрам? У нас есть возможность включить отопление в этой берлоге? Теоретически, вода тут есть, значит можно и согреться. Ладно, пусть Кита разбирается, не мои проблемы. Сегодня это уже не мои проблемы. Мокрые маленькие следы возле бесформенной подушки каждый раз образуют новую фигурку. И каждый раз это всё равно похоже на снеговичка, или на облачко. Никогда не любил бессмысленные занятия, о которых вспоминаешь только со скуки или в отчаянии без интернета. Типа, посчитать плитки на полу, посчитать барашков, или обнаружить, что странное пятно на потолке очертаниями похоже на силуэт Мэрилин Монро. Видите, даже мне бы на вашем месте читать было бы тошно.       С моря дует северный ветер. По утрам особенно холодно, и плохо. Осенью было терпимо. С наступлением зимы хотелось накрыть шею руками. Но и с чужим худи руки ледяные, что в лишний раз трогать себя не хочу. Я уже устал просыпаться там, где я не могу ничего контролировать. Укутываюсь в одеяло, сгибаюсь, хочу спрятаться. Плохо, что в этом длинном платке и не пофантазируешь об исчезновении. Дайшо напротив меня нет — наверняка, ушёл снег чистить, или под контрастный душ. Старается приводить себя в тонус, чтобы не сойти с ума окончательно. Я пусто гляжу в ровно заправленную кровать. Подушка сложена треугольником, одеяло сложено напополам. Никогда не выползаю из кровати, пока никто не зайдёт в комнату. Даже организм меня не дёрнет спозаранку — в туалет не хочу. Или лучше уйти поскорее, не пересекаться с Дайшо…        — Ох, — со скрипом отворяется дверь. Ладно, не успею. Я резко выпрямляюсь. Сегодняшний день, как никакой, хочется пролистнуть, как страницу скучной газеты. И даже если страница последняя. Да, давай, покажи нам скандал, я всего лишь пробегусь глазами по строке, и перейду к комфортному для себя моменту. К концу. — Море волнуется… — слегка поднимаю шею над подушкой, чтобы увидеть вошедшего Дайшо. Он впускает за собой холод, от которого хочется слиться с матрасом. Но я держусь. — Доброе утро, Ямс!        — Ага.        — Ты знаешь, — жадно хлебает он остатки водички на дне шейкера. — Спорт приводит в тонус! Ты бы поел, а, тебе бы подкачаться вредным не будет… — тактичность гналась за Сугуру, но он всегда был быстрее.       Я не берусь судить кого-то за его телосложение. Но и Дайшо не похож на Арнольда Шварцнегера. И это видно — своими змеиными глазками всегда видит в других свои косяки и грехи. И он не умолкает ни на секунду. Подозреваю, что ему не нужен собеседник — ему нужно, чтобы его выслушали. И это жутко выматывает. Не представляю, как его выслушивал Тоору, но понимаю, что в нормальных условиях я с ним бы я дружить точно не стал. О сне придётся позабыть — поднимаюсь, присаживаюсь на картонный матрац. Всё ещё укутан всем телом в тонюсенькое покрывало. Моя излишняя эмпатия не даёт мне права даже осудить его мысленно.       У него свой способ пережить стресс, Тадаши. Тебя это не касается, не принимай на свой счёт. И не завязывай спор, толку не будет. Может, он и не был таким балаболом, пока мы все не умерли? Не будь так категоричен, улыбнись, и проговори:        — Да, надо бы.       Натягиваю штаны с пола, пока он продолжает тараторить свою речь. Колени дрожат от холода, мурашки размером с комки. Ступаю аккуратно на дощатый пол. Что-то незаметно впивается в подушечку пятки. Болезненно улыбаюсь. Под фалангой пальца на ноге начинает чесаться. Конечно, заноза. Скрипнув зубами, я двигаюсь по направлению к выходу. Дайшо даже не замечает, что я выхожу — продолжает безалаберно говорить о… Я уже не улавливаю смысл. Хромаю, приподняв одну ногу над полом.        — Подожди меня, сейчас завтрак начнут накрывать! — лишь летит мне вслед.       За окном серое небо над таким же бурым морем. Ветер свистит, стоит дверь хоть приоткрыть. А хоть дверь приоткроешь — заново хлопнется, с оглушающим грохотом. Дует отчаянием, и пахнет бесконечной хандрой. Сквозняк иногда дёргает ручки дверей, даже закрыть невозможно. В доме суета. Здесь нет места покою. И пусть даже спокойствие было забавным в прежнем доме, суета тут не такая смешная. Там все были умереть ради друг друга, а здесь и врать про дружбу не собираются. В квартире всегда было солнечно и тепло, а здесь меня передёргивает от внезапной волны холода.        — На завтрак у нас бекон, булочки и блины дораяки! — Аой радостно вопила на всю кухню. — Ешьте, пока не забрала!        — Тебе помочь? — Танджиро, не сказать, что мешался под ногами, но всегда оказывался вовремя около Канао.        — Привет, — возникает Тсукки в дверях. Иноске влетает быстрее, чем я вижу его в дверях, мчится мимо меня, словно стрела.        — Как вы там? — Мицури всегда с мокрой головой с утра-пораньше входила сюда, как к себе домой, и на то она имела право.       Я всё ещё помню наизусть квартиру-лофт. Просторное, всегда чищенное место. Ароматный запах еды Аой — как она умудрялась готовить так много и так аппетитно? Пусть в завтраках и не было ничего сложного, в подаче её блюд было что-то особенное. Что-то, что заставляло меня ждать сервировки блюд именно на этом мягком кресле с видом из окна на новостройку напротив. Казалось, что солнце никогда не прекратит светить. Я моргнул, и сфотографировал глазами этот момент. Кенма никогда не перестанет ворчать на недосып, запивая яблочным соком; Мика никогда не научится делать высокие хвосты без выпирающих петухов около лба; Лев никогда не перестанет дурачиться за столом; Иноске и Зеницу никогда не прекратят по утрам браниться, лишь бы поворчать; Тсукишима никогда не исчезнет из моей жизни.       Моргаю. Солнце перестало светить. Удары вилок об тарелки, стаканов об стол, вода из крана, легкий смех Атсуму, бубнёж Осаму, топот каблуков Ячи, скрип стульев об доски пола. Кто-то бежит вниз по лестнице. Вижу, как Кита накрывает на стол родителям Ринтаро. Не представляю, что чувствует сам Суна, но взаимодействий на людях я у них не вижу. И как я прихожу — Ханбёль Суна медленно поворачивает на меня шею, словно фарфоровая кукла на ниточках. Разговор прекращается.        — Доброе утро, Звёздочка.        — Звёздочка? — недоумевает Суна не меньше моего.        — Его щёки — небо, усеянное звёздами, — восхищённо улыбается Ханбёль. Смущённо киваю, не глядя ей в глаза.        — И правда необычно! У вас в семье у всех такие? — тактичности Кугури не убавлять. Он кажется милым, но навязчивым. Его улыбчивая манера комплиментов, и шуток кажется мне слишком принуждённой, и неестественной.        — Увы, — отвечаю ложь на автомате. Ажиотаж вокруг веснушек мнёт меня на этом стуле. Или он просто маленький, еложу.       У моей мамы никогда не было веснушек. А отца я видел только в неосознанном возрасте. По маменькиным рассказам, всё его тело, как и моё, покрыто россыпью этих пятнышек. Так отец, или, как называет его мама — «пришли деньги», никогда и не увидит, что его гены доминируют. Сомневаюсь, что он и имя моё знает, что уж говорить о «смерти». Мама иногда могла за чашкой чая вне контекста резко выдать «ах, да, ты вылитый отец», и смутить меня. Высушенные фрукты земляники на дне молочной чашки. Прогноз погоды из подвесного телевизора. Сегодня будет солнечно. Мама после работы купит мне моти. На нашей кухне не просторно, хватает места нам двоим. Скатерть из-за стола ложится на мои колени, а я облокачиваюсь на мягко-вышитый стул.       Я не хочу ни на кого смотреть, ни за кем не желаю наблюдать. Знаю лишь, что Дайшо присаживается рядом со мной, двинув стул с противным скрежетом по полу. Комори сидит около меня некомфортно близко. Осаму бесшумно кушает возле него, теснясь с братом у края стола. Ойкаву узнаю уже по шаркающим тапочкам, потому и голову не поднимаю, тот тихо садится напротив.        — Веснушки — наказание, — подогревает тему господин Суна. Свистит чайник, и Кита спешно снимает его с плиты. — Здесь люди с веснушками считаются святым и нетронутым даром, что так хочется опорочить и оставить след. Маленьким детям выбеливают веснушки, лишь бы с дитятком чего не случилось. Да прячут в тьме. — подношу к губам чай — пахнет кипятком. — Милая, девственная плоть для хищника. — я прячусь от этих пристальных взглядов.        — Отстань от него, пап, — цедит Суна.        — Да, Риота, — одёргивает его Ханбёль, пусть и не сменяет своего спокойного тона. — Чего ты его пугаешь спозаранку? Это великолепный дар, что не понимает наше грязное общество.       Печально смотрю в тарелку. Соленый бекон с хлебом и маслом. Я ожидал такого, когда только приезжал в антиутопию. Хмыкаю с цинизмом — бойся своих желаний. Это ещё недурно.        — Ребята, мы не сможем часто ходить за продуктами, но еды пока хватит, — сообщает Кита, прервав смущающий разговор о моих веснушках. Дайшо приземляется около меня — я невольно отодвигаюсь. — Этим будут заниматься господин и госпожа Суна.        — Ты чего? — стул неловко скрипит по половицам, когда Дайшо пытается налечь на моё пространство.        — Ничего, — смотрю в стол.        — Ой, отстань от мелкого! — Хитока громко цепляется за слова, кажется, она специально. А я даже защите своей личности не рад. Когда меня используют, зачастую, как повод спровоцировать другого. Да и Дайшо ей в ответ шипит. — Он тут и так самый младший, — и зачем Ячи углубляется в разговор? Улыбаюсь раздражительно, киваю с лицемерием. Пытаюсь зажевать стыд беконом. — Сколько тебе лет там? — я еле пережёвываю будто бы резиновый бекон. Молчу. Глотаю огромный кусок.        — Семнадцать, — не хочу на неё смотреть.       Тишина. Один лишь я продолжаю жевать        — Тебе же было шестнадцать! — взбудораживается Дайшо около меня над тарелкой. — Мы пропустили твой день рождения?        — Десятого ноября был мой день рождения, — про себя считал ночи.       И знатно удивился. Не хотел никому говорить, потому что не желал это принимать. Впервые я встретил день рождения дурацким образом, о чём бы никогда не подумал. В полном одиночестве, без куска торта, летящего мне в лицо рукой Кенмы. Без глупой фотографии с этим самым тортом, и без высоких планов отметить день рождения в кафе. И конечно же, без подарков.        — Н-Ноября? — тихо свистит Атсуму, выпрямившись, словно я сообщил о чьём-то убийстве. И чего его так впечатлило, аж заикнулся?       Своё десятое ноября в том году было даже лучше, чем в этом. Мне кинули торт в лицо в подъезде, вручили подарок, и пошли есть остатки торта ко мне на кухню. А в этом году нет торта — только пламя зажигалки, попросил вернуть меня к нормальной жизни. И я всё ещё тут. Прошло больше месяца. Ещё есть право надеяться на сезонность этого события? Меня просто запихнули в зимнюю тюрьму, и выпустят? Из-за двери выйдет телеведущий в серьёзном костюме, и глупым голосом скажет «это подстава! Мы вас разыграли»?        — Что ж ты нам не сказал?! — всполошился Сугуру, встав со стола.        — Я не хочу этого, — бормочу я.        — А? — не расслышал он. Я молча смотрю ему в глаза, и мотаю головой. И конечно же, до него ничего не доходит.        — Ох, у малыша день рождения… — ты-то куда лезешь, Ойкава? Но тот далее ничего не говорит, сочувственно вздохнув. — Мне жаль, крошка. — хоть он понимает. Мы с Иваизуми синхронно ему киваем, и ничего не говорим.        — Как совпало-то… — углубляется в разговор Атсуму.        — Отстаньте уже от него, а, — я благодарно киваю Суне, как и он мне. И он продолжает, глядя на близнецов. Осаму при взгляде на меня тут же опускает глаза. — Он и так настрадался, мне тоже не до своего дня рождения. И только попробуйте устроить сюрприз, ублюдки. — это даже вызывает слабую улыбку, но в сердце всё равно больно. — Если бы не чья-то затея, он бы сейчас не триггерился со своего дня рождения. — тот откидывается на спинку стула, недвусмысленно глядя на Киту.        — Лисёнок… — Кита проделывает путь от конфорки до стула Суны, тянет руку, но Ринтаро легонько отмахивается от него.       Я всего лишь становлюсь частью цепной реакции в ссоре Киты и Суны, ещё один весомый аргумент. Ямамото уже топает с звенящими тарелками еды по брусчатым скрипучим доскам по кухне. Он больше не такой холеричный и шумный, и за этим действительно грустно наблюдать — уверен, вынужденно делает всё на автомате. В глазах Осаму и Атсуму пропал прежний огонёк. Да и если так посмотреть на происходящее — все здесь погасли.        — Ты точно не хочешь себе чего-нибудь на день рождения…? — прихлопывает меня пальцами по плечу Хитока. Я до сих пор ей не доверяю. Та заделывает алую прядь за уголок уха. — Ну-у, на прошедший?       Я не люблю прикосновения здесь. Готов надеть водолазный костюм, лишь бы чужие руки не доходили до моей кожи. Чего-то единственного и сокровенного, что пока что осталось от меня. Кости панцирем хотят закрыться от чужих рук. И уползти черепахой отсюда подальше. Я выпрямляю лопатки, и узнаю в тоне Ячи слившихся дам в одну сущность, что хотели от меня больше дружбы. Хотели проползти чуть глубже футболки, еле и неказисто прикасаясь меня. С усмешливым тоном оглушали меня, когда садились так близко, что и на мне места не было. И снова я переживаю это. Это, что кончится обязательно «прости, но нет».        — Я точно ничего не хочу, — но улыбка получается настолько сдавленной, что со стороны даже выглядит жалко.       Хитока улыбается в сдавленной манере. Я пробегаюсь глазами по каждому за столом. Ринтаро опустошённо смотрит перед собой. Оледенелый взгляд его кредо и способ выглядеть сильно в глазах других. Дайшо подпирает ладонь скулой, пытается спрятать рукой все свои эмоции. Я всё же забываю, что и он потерял не меньше моего. Приёмного отца, друзей, девушку. Ханамаки кажется мне странным, ведь он всегда лыбится, как я на него ни посмотрю. Словно предугадывает, что я на него кидаю взгляд. Тот скрепляет руки на затылке, демонстрируя свои оголённые предплечья в чёрной застиранной майке. Вожу линию взгляда и до братьев Мия. Осаму лениво ковыряется в тарелке, перекладывая куски бекона друг на друга. Атсуму беззвучно лепечет губами что-то брату, может, просто рот приоткрыл, не слышу.       Все ищут в глазах друг друга помощь. И кто-то вроде Ойкавы её находит на плече справа. А кто-то вроде меня встаёт из-за стола и уходит. Добро пожаловать в комнату людей, что кого-то потеряли однажды. И иногда даже везёт, что всего однажды.        — Тадаши! — заученная сценка — я прохожу ровно до порога, и Сугуру именно в этот момент выкрикивает с места.        — Дайшо, тебя эмпатии не учили? Оставь малого, а, — вздыхает Атсуму, обязательно усталым и печальным тоном.       Из меня хреновый конспиратор. Условно сейчас, когда бы все приняли мой перепад настроения, как должное, случилось бы следующее: Кита пойдёт мыть посуду, все разойдутся по комнатам, Сугуру зайдёт в комнату. А я сбегаю. Нет, не сразу — сначала я просто выхожу из кухни, потом ускоряюсь к прихожей. Сегодня не моя очередь мыть посуду. Я вырываю чью-то куртку с вешалки. И сваливаю, перепрыгнув порог. Не продумал я свой дурацкий план, ринулся с входной двери, ударившись боком об ручку.       У меня есть всего десять секунд, чтобы меня не заметили. Десять секунд для того, чтобы отбежать хотя бы на двести метров от двери. Да, неприятно. Менее неприятно, чем режущий холодный воздух по лёгким. У водоёмов зимой всегда промерзает кровь, у моря же в организме бушует метель. Я задыхаюсь, когда бегу по белому песку. И куда я бегу? Кто бы знал. Бегу туда, где очерчиваются фигуры домов — маленьких и многоэтажных. Я бегу туда, где вырисовываются холмы за туманом. Начинаю мёрзнуть, вспомнив о зиме. Чужой плащ, видимо, Киты пропускает холод мне от шеи до груди. Волосы щекочут переносицу, снежинки летят мне прямо в глаза. Сердце бьёт прямо по костям, в языке чешется засуха.        — Та… — «даши», видимо, улетает ветром с голосом Ячи, как она кричит мне это в спину.        — Ямс! — у Дайшо получается крикнуть громче. Неужто ли это от его бега? К чёрту. Не оборачивайся. Замечаю справа вдоль пляжа узкую бетонную дорогу.        — Вот чёрт! — зря трачу воздух, шикнув себе под нос.       Я поворачиваю направо. Ноги еле сгибаются, пытаюсь открыть рот, чтобы вдохнуть глубже, но воздух меня больше душит. Подниматься в гору, вверх к дороге тяжело, я могу упасть. Я слышу сзади беготню. Её оглушает удар ветра прямо в уши. Крики ребят. Видимо, мне нужно было не десять секунд, а пять. И чего я ждал, хлопнув дверью так громко? Громкий хлопок свищет мне в спину.        — Твою мать! — слышу я Атсуму, и его эхо, внизу.       Я поворачиваюсь, они бегут прямо за мной — узнаю только Дайшо, Атсуму, и Ханамаки. Каждое движение стоит времени. Мне нельзя останавливаться, мне нужно только бежать. Никакой больше тошной кухни, больше не будет столпотворений в душ. Я смогу увидеть Кенму и Мику, у меня получится вернуться к Тсукки. Вперёд, и только вперёд. Я обязательно до чего-нибудь добегу.        — Догоняйте его!       Я сейчас не упаду лицом в край гладкой дороги, граничащий с землёй. В глазах сейчас не потемнеет — я добегу до города. Я обязательно спасусь, а не начну замедляться. Я начну ускоряться, а не проедусь коленями по дороге. Не закину шею назад, я буду смотреть только вперёд. И я смогу найти границы острова, и доехать домой. Я не буду в этом участвовать, меня здесь никто не удержит. Это был бы идеальный сценарий. Но мне стреляют в затылок.       Глупо, прямо в середину шейного позвонка. Укол от резкого свиста с ударом впивается в кожу болезненно. Это замедляет меня. И мне бы игнорировать это, но в меня ещё никогда не стреляли. Вот чёрт, они прикалываются?! И мгновения не помню, как сгибаю спину назад. Касаюсь пальцами шеи — пуля впилась прямо в кожу. Обуревает яркая, режущая боль. И они приближаются.        — Кита, ты совсем?! — я восстанавливаю движение под крик кого-то из близнецов, не улавливаю конкретики. Хотя, это становится тяжелее. Игнорирую тёмные круги в глазах. — Кита… Ты…       И кстати, я всегда думал, что мгновенно усыпляющие пули — это блеф. А уж салфетка, приложенная к носу и рту с хлороформом — тем более. И это странно, что я думаю об этом, когда ноги перестают меня слушать. Я шевелю ими, но даже стоять становится трудно. И, вот, идеальный сценарий отпадает — я проезжаюсь коленями прямо по земле, откидываю шею назад. Ничего не происходит, как в замедленной съёмке — падаю я здесь и сейчас. Не знаю, как не скатываюсь по холму, плюхнувшись на спину, прямо на сырую землю. Смотрю перед собой, а небо белое. И уши режут приближающиеся шаги.

***

       — Кха! — план провалился — это видеть над собой всё тот же ржавый потолок.        — Я же говорил, проснётся скоро, — слышу монотонный голос Киты. На мне всё то же тонкое одеяло, и подо мной абсолютно тот же тонкий матрац, что был вчера. Всё осталось как прежде.        — Фуф! — громко облегчается Дайшо. Я даже не решаюсь поднять голову. Прикладываю язык к зубам, и пытаюсь усмирить жажду. Во рту подсушивает.        — Да как ты… — по голосу, один из близнецов, всё никак не пойму кто, начинает злиться.        — Нет, Саму, — Суна говорит так тихо, что до меня это еле доносится. Слышу удаляющиеся шаги, и зажмуриваюсь, закрыв лицо руками. Какой же позор. Хочу содрать со своего лица кожу со стыда. — Нам пора.        — Саму, нахрена ты его всем спалил, я тоже хотел сбежать! — злится, видимо, Атсуму. — Ты почти смо… — захлопывается дверь с топотом из нескольких человек.        — Ну, и? Чем объяснишься? — в носу всё ещё пахнет спиртом. Кита встаёт надо мной. Не хочу открывать руки. — Посмотри на меня, Ямс. Я думал, ты переболел домом, но ты меня даже удивил. Вот уж не думал, что ты осмелишься на это без подготовки. Далеко хотел уйти?        — Прости… — я срываю с лица руки, уже вскочив на спинку кровати.        — Далеко планировал? — ему не нужны мои извинения. — На заправке окочуриться, в магазине или хотел дальше, в сам Саппоро? — я даже представления не имею, в какой это стороне всё. — Ты планировал в колодничий хостел на Хидаке? Добежал бы, думаешь? — а до такого я бы даже не додумался. — План-то хоть озвучь.        — Бежать.        — А-а, просто бежать, куда-нибудь бы добежал? — киваю, смущенно глядя себе в нос. — Ну-у, конечно, рискованно, но новичкам везёт. Тебе повезло, что за тобой никто не последовал, кроме нас. Отчитывать я не люблю, не родитель, но… Тебе стыдно? Тебе только сейчас стыдно? — грубая тишина меня душит. Никого кроме нас нет в комнате. Кажется, все голоса притихли во всём доме, если не на всём острове, лишь бы молчаливо меня пристыдить. Оглушить тишиной, раздавить долговечным беззвучием. — Ты почти подставил нас всех. Подставил Тсукишиму, Мику, Кенму, оставшихся «Добродетелей». — я не слышу в голосе Киты особых эмоций, но определённо точно читаю упрёк. Их имена бьют меня прямо под дых. Шинске никогда не кричит. — Ты почти убил всех нас. Как бы сильно ни хотелось домой, но всех тянуть на дно ради себя не надо. — сжимаю в кулаках простыню, скрипнув зубами. Я теперь слышу только своё дыхание. — Ты это от меня ожидаешь услышать? — присаживается он около меня. Я наклоняю голову, от сердца потихоньку отлегает. — Ты не так далеко успел убежать, Ямс. — он горько улыбается, но стыдно мне не перестаёт быть. Пусто гляжу теперь ему в колени, в его глазах вижу отражение своей неудачи. — Знал, что такое будет, поэтому и припас дротики с хлороформом с дозой на средний мужской вес. — в спине отзывается боль от недавнего падения, но это не так критично. — Тебя сразу вырубило — эксперимент был удачным. Новичкам везёт. — с печальной улыбкой повторяет он, не сводя с меня взгляда. — Ямагучи, ты славный малый, я даже тобой горжусь, но больше… — хлопает он по моей ноге через одеяло. — Так не делай.       — Зачем ты меня спас? — лишь глухо спрашиваю я, глядя в лоб Ките.        — Кей бы хотел этого, — Кита быстро отвечает, и я сильно сжимаю свои предплечья. — Если тебе что-то понадобится, я рядом. Пожалуйста, больше так не делай, без шуток, всё плохое могло с тобой произойти. Чего-то хочешь?        — Нет. — и этого достаточно, чтобы он ушёл.       Вы не должны гибнуть из-за меня! Я сказал это в последний раз, глядя Кею в глаза. Кита понимает, что сказал лишнего, и лишь молча       Я не могу контролировать слёзы. Меня это раздражает. Я пытаюсь взвесить все «за» и «против», но рыдаю всё равно. Сил на такие мысли не хватает. Над нижним веком мешочек слёз блестит линией. Сосуды краснеют на белке. Я слышал, что это плохая примета — плакать напротив зеркала, иначе постоянно будешь видеть свои слёзы в отражении. Каждый раз себе клянусь, что не буду рыдать около зеркала. И иду в ванную. Шпингалет ударяется о проход со звонким щелчком. Из двух ванных, я выбираю именно эту. Она дальше других, и здесь лампочка держится на добром слове. Тут тесно, ползают тараканы, ванна ржавеет. Плюс в список бесполезных занятий — отдирать по кусочку белого акрила с чугунной ванны. Она становится не неидеальной, она уродуется. От неё прежней не остаётся ничего, пусть и белые кусочки так рьяно пытаются удержаться на привычном месте. Сюда никто не приходит, именно поэтому сюда прихожу я.       Я не стесняюсь своих слёз. Они льются прямо в раковину. И по маленькой влажности можно подумать, будто так всё и должно быть. С кафельным полом, с одной единственной лампочкой на нити. Вечным сквозняком, и хлопающейся чёртовой железкой. Встаю над зеркалом, опираясь руками по обе стороны раковины. Я сгибаю пальцы, взглянув в зеркало, почти упираясь всем телом в раковину. Оранжевый свет мигает, когда я моргаю. Рыжий таракан пробегает за рамкой зеркала, но даже сил нет его прихлопнуть.       И что же со мной стало? Волосы лезут на лоб, почти закрывают нос. От стресса волосы должны выпадать, а не расти сильнее. Или я так сильно запустил себя? Я запускаю пальцы в чёлку. Неприятный, но полезный факт — волосы перестанут быстро грязниться, если ты не будешь их долго мыть. Я бы хотел срезать эти тёмно-каштановые копни волос с неприятным болотным оттенком.       Рука Тсукки гладит меня по чёлке. Нежно, сдувая мешающие волосы, чутко заводит пальцы во всю длину. Расчёсывает их пальцами, мягко и нежно поглаживая виски.       Мама взъерошивает мою чёлку, говорит «вылезай, твои слёзы нужны только тебе». Я фыркаю. Мне приходится снова волосы пригладить, пока волосинки не вспушились по воздуху.       Кенма отвлечённо, легонько хлопает меня по волосам во время обеденного перерыва. И говорит «чел, тебе даже длину отращивать можно».       Трогаю пряди. Будто бы спустя три месяца остались призрачные следы от их прикосновений. Нет. Волосы всего лишь закрывают лицо. От кого я пытаюсь скрыться, если я не выхожу из дома? Почему избегаю прямого зрительного контакта с самим собой? Чего я боюсь? Себя. Боюсь потерять себя. Я перестаю узнавать свой родной цвет глаз — его заполоняют слёзы. Всё теряет смысл, когда я гляжу на себя, но не себе в глаза. Боюсь признаться себе, что это всё. Хватит метаться, молиться. Ты проиграл. Опять здесь. Вчера проснулся здесь, сегодня усну здесь, и завтра я тоже проснусь, и усну здесь. Нет больше того беспечного прошлого — оно умерло вместе с тобой. Помнишь могилу Тадаши Ямагучи? Это произошло наяву. Ты умер. И ты в аду. Мёртв среди живых. И жив среди мёртвых. Ты хомяк, что бежит в колесе, полном игл. Хомячку и так жить три года максимум, а так он сокращает себе жизнь в три раза.       Удар.       Удар.       Удар.       Зеркало здесь прочное. Ещё один недооценённый плюс этой ванной. Сколько не бей по стеклу — не разобьётся. Или я слишком слабый, что даже сбежать нормально не смог. Слёзы брызжут, льются ручьём из глаз. Глухо стучат капли из крана. Тишина за дверьми угнетает. В ванной тихо. Таракан с запылённой вентиляции шевелит усами, любопытно наблюдая за мной. Замахиваюсь в злости. Он уползает. У меня даже сил нет прибить его, и я всегда оставляю это на «потом». Ребята затихли. В голове шумно. Как так можно было проебаться?       Скромный прерывистый стук в дверь. Я ловлю дыхание.        — Ты в порядке? — я резко поднимаю голову. Свет в ванной совсем пожелтел, теней на лице больше, чем бликов. Прихожу в себя. Конечности дрожат, как я на них смотрю, обхватив обе стороны раковины. — Или ты хочешь побыть один? Просто, не порежься там, зря что-ли спасали? — такое сказать мог только Суна.        — В-Входи… — я сползаю к двери, дёргаю защёлку со стуком, впустив Ринтаро.        — Это… — закрывает за собой дверь Ринтаро. — Было смело. — тот садится передо мной на корточки. — Нет, серьёзно… — складывает тот руки перед собой. — Ты молодец.        — Не вышло же, — закатываю я глаза, присев около холодной ванны. Пытаюсь привести дыхание в норму, и не выдавать дрожь в голосе.        — Ты попытался, — Суна говорит тише, вытянув ноги у двери. Я слегка двигаюсь, чтоб его не прикоснуться. — Я не говорю тебе повторить, но ты — не терпила. Никто не пытался даже что-то предпринять. Глупо, безрассудно, но очень смело… — достает он из кармана кофты зажигалку. Начинает щелкать ею, завороженно глядя на пламя. Я вытираю слёзы.       — Мне было страшно, — я вытираю слёзы. — Я сбежал… Хотел… — что-то в глотке на этих словах меня давит. Как будто бы, от этой попытки все тайно меня ненавидят теперь в доме. Доверие ко мне нарушено. За дверью меня осуждает, как минимум, Осаму. В покое меня не оставят, будут теперь внимательно меня изучать — мало того, сбежал, так ещё, блять, не добежал.        — Конечно, тебе страшно, — спокойно проговаривает он. — Ты устал, и я устал. — тот достаёт ещё и сигареты. Протягивает мне, я мотаю головой. — Всё вокруг кажется неприятным полем боя. — я даже не удивляюсь, когда он прямо тут затягивается сигаретой. — Хочется уже дойти до того самого этапа, когда всё будет хорошо, уроды! Скоро там уже хороший конец? Но бегством… — мои слёзы льются, обжигая щёки. Я вздыхаю глубоко, и не могу перестать плакать. — Делу не поможешь. Ты думаешь, уйти отсюда — единственный верный выход. Но это касается тебя, твоей мамы, и твоих друзей. В конце концов, Кея. — у меня дрожат губы от этого имени, бросает в дрожь. Я впервые почувствовал такое к человеку взаимно, и его забирают у меня. Так и говорят мне в лицо, что в жизни нихрена не просто. Но чтобы до такого… — Да… — я на его глазах почти задыхаюсь навзрыд, и под щеками снова становится сыро. — Ты не хочешь им навредить, я знаю. И ты в этом не виноват. Никто от такого не застрахован. Ты слишком молод для всего этого дерьма. Да я тебе даже работать не советую. — каждое слово будто давит из меня слезу посильнее, побольнее. Я уже не пытаюсь сделать спокойный вид, ровно дышать перед другим человеком. — Тебе всего семнадцать, а ты стоишь здесь, среди кучки неудачников, что когда-то справедливо подгадили одним крупным шишкам. — сигаретный запах заполоняет мои ноздри, и я слегка кашляю. Тот быстро тушит только закуренную сигарету об порог, размахивая ладонью по воздуху. — Ненавидишь нас, наверное. — я молча поднимаю голову на него, втягивая обратно в нос слёзы. — И славно — я бы себя тоже ненавидел. Нахуя вы мне все нужны, бля, я просто хочу домой. Домой к маме, в тепло, к своему родному динозавру. Кот, собака у тебя были?        — Кот… В приюте, — шмыгаю я, вспомнив мурлыкающую грудку и запах грудного молока от Белка. Лишь секундное обращение — и Суна снова обращает речь в сторону.        — Бля, любимый кот не накормлен, — взмахивает он резко руками. Я киваю буквально каждому его звук. — Он там без меня сидит, одинок, друзья в ахуе с событий. Ещё какой-то чел тут свои правила ставит, домой не пускает, бля.        — Да! — срывается с моих губ.        — Видишь, ты не один, мы с тобой, — я медленно расслабляю движения. — Не воспринимай нас, как врагов. Не мы здесь тебе враги — у нас есть один общий враг. Я не дам тебе надежды, что мы победим его. Но дам надежду, что всему есть конец, и не ты… — обнимает Суна свои колени, наконец, глядя на меня. — Не ты один ждёшь конца. Тебе одному нужно пройти через этот опыт, и только тебе решать, куда повернётся твоя дорога. Эмоционально мы всегда рядом. Здесь ты никогда не останешься один, я ручаюсь за это. Дайшо, видимо, начинает думать головой, а не головкой — и он тебя тоже не оставит. — усмешка сквозь слёзы проходит сдавленной. — Я знаю ответственность и эмпатию Киты, и как бы я на него ни ворчал, организатор из него вышел прекрасный — даже из гроба смог вылезти и предоставить нам эти условия. Даже не оставил тебя, считай, чужого человека, ни в пожаре, ни зимой на холодном пляже.        — Чёрт, — вспыхиваю я. Лицом всё равно падаю в согнутый локоть, слёзы стекают с руки. — Я… Я так… — хнычу. — Благодарен. И всё же… Хочу…        — Домой, — понимающе договаривает Ринтаро. Я кусаю губу, даже не кивнув, и так понятно. — Я не представляю, каково тебе. Был бы я на твоём месте — еле бы выжил. Я очень… Восхищён.        — Я… — хочу сказать, что не хочу жить больше.       Но каков тогда смысл? Меня спасли за эти три месяца больше пяти раз. Разве ли не глупо будет самому с собой покончить? Это разве не обесценит все эти попытки спасти меня? От сюрикена Даки в первый же день, от игры в UNO, от смертельной вечеринки, от пожара и лап Тендо, и сегодня? Смерть постоянно хочет защекотать меня, но все хотят меня вытащить.        — Чувак, я бы тебя даже обнял. — Ринтаро подходит ко мне ближе. — Впервые такой порыв чувствую, сечёшь? — я слабо улыбаюсь, глядя в кислый прищур Суны. — Я и сам хочу, чтобы всё было, как раньше.        — И долго мы там сидеть будем, а? — пинок в дверь под голос Ячи. Я вздрагиваю, аккуратно присев на бортик ванны.        — Прощай, наше секретное место, — Суна, закатив глаза, топчет сигарету под собой. Тот обращается ко мне взглядом, и я киваю. Рин вздыхает, и открывает щеколду.       А вместе с Ячи всегда идёт Комори в наборе. Не сомневаюсь, если они и в душ вместе ходят. Комори спрашивает с улыбкой «как ты?», а я гляжу на близнецов позади них. Ну, и как без Дайшо, влетевшего вперёд всех. Судя по его объятиям, видимо, это мой новый лучший друг.        — Ну, как ты меня напугал! — чувствую себя неловко в его руках. — А если бы тебя убили? Чего меня с собой не взял, а?! Я бы что-то да придумал! — я натянуто улыбаюсь до разрыва щёк.               — Извини, — шепчу я, и он отстраняется, встав напротив меня. Все смотрят на меня, и я прерывисто вздыхаю. — Простите меня. Я…        — Это ты прости, что сдал, — перебивает Осаму, неловко чешет затылок. — Ам-м-м… Но… Лучше уж умирать на наших глазах… — Атсуму даёт брату подзатылок. Я сгибаю бровь, налконив шею. Становится слишком тесно в одной ванной комнатушке, душно от толпы. — Ой! Я имею ввиду, четырёхглазый убил бы, если б узнал. Но дело не только в нём. — я слишком много слышу о нём за вечер, прикрываю улыбкой горечь, опустив голову. — Ты, типа…        — Ой, всё! — фыркает Атсуму. — Мы тут гордимся все тобой, но в следующий раз один такое не делай. — я удивлённо смотрю на них. — Ты, это, если что-то надо, к нам обращайся, лады? — такое чувство, что Кита и Суна их за спиной подговорили со мной так общаться.       Неужели они не понимают, что я их почти подставил? Если бы там были каннибалы, или горожане, хоть и на окраине острова, меня бы первым убили, а потом нашли бы их, и старания насмарку? Я стараюсь уже не озвучивать голос совести вслух, и лишь киваю. Я всё ещё им не верю, жду подвоха. Нет, всё не может быть так просто. Не просто так они помещаются все в этой маленькой комнатушке, хоть и с Ячи и Комори за порогом. И нет, далеко не просто так они так хитро улыбаются. Я настороженно пячусь прямо к бортикам, и стыжусь смотреть на Сугуру и близнецов, хоть те и не выглядят так, словно хотят меня отругать. Словив мой взгляд, Ячи показывает язык, повращав им, словно выделываясь. Та облизывает передние клыки, и ударяется пирсингом о промежность зубов. Такого оценивающего высокомерия я не видывал даже во взрослых. Хитока прикладывает ладонь к уху, согнув локоть:        — К тому же, у меня с Кугури для тебя подарок на твой день рождения.

МИКА ЯМАКА

Lily-Rose Depp — Dollhouse [SOLO Version]

ТАНЦЕВАЛЬНАЯ ГРУППА «БЛЕСТЯШКИ» 27 человек

Вы Дорогие родители! Передайте своим девочкам, что сегодня занятия НЕ БУДЕТ!!! Я заболела, не хочу заражать девочек, активно лечусь и иду на поправку! Благодарю за понимание![15:16]

Юмико Шиуми Поправляйтесь, Мика-сан! [15:20] Лима Шито +++ Выздоравливайте, будем ждать! [15:23]       И, конечно, я соврала. Я теряю амбиции прямо в студии. Отменила все занятия на сегодня. Иноске сейчас с Зеницу, и я более, чем в этом уверена. Движения сбивчивые. Они могут быть живы. Ноты спотыкаются друг о друга, ноги мешаются. Если бы это всё было просто так, он бы не проделал такой путь. Танцы не запоминаются. Или он сделал это только ради Зеницу. Никто бы никогда не сделал это ради меня. Почему у них всё хорошо? Чем я хуже? Кугури ради меня бы на такое не был способен. Вот опять.        — Да что ж это такое… — фыркаю я. Музыка совсем не вяжется с внутренним ритмом.       Что бы я ни сделала, такое чувство, что я делаю это потому что мне нужно это делать. Это не танец без живых движений. Я не робот и не искусственный интеллект без жизни в моём творчестве. Иначе это не имеет смысла. Я не хочу тратить время, я хочу провести его с пользой. Даже неважно, как много людей ждут и хотят увидеть меня. Я не чувствую удовольствия. И меня это бесит — я хочу вновь почувствовать вкус к чуду, что вытащило меня когда-то. А чудо превратилось в проклятье, что вгоняет меня обратно.       «Беги, Мика-чан. Я догоню».       Я танцевала, когда зудела шея от новых пассий Дайшо. Когда скручивало живот от месячных, я тоже танцевала. Болели ноги — я продолжала оттачивать до тех пор, пока на видео я не походила на танцовщицу. Ставила хореографию даже тогда, когда Лев привёл нас на эту чёртову заброшку. Я плясала даже в преступном мире. И даже на крыше тюрьмы. Даже когда меня избили — я танцевала.       «Моя девочка».       Когда любовь моей жизни похоронили, я забронировала эту студию и танцевала. Все мои друзья погибли под руинами сгоревшей больницы, а я пускалась в пляс. И после похорон, блять, я продолжала танцевать.       И вновь — музыка звучит пару секунд, и я путаюсь в движениях. Движения будто подобраны из нужды подобрать движения. Неужели я стала настолько пустой? Я не хочу, чтобы меня видели такой, потому что меня надо увидеть. Но сроки поджимают — пора ставить новую хореографию. Я готова закричать на сцене всем этим безликим аплодисментам — да хочу я танцевать, чёрт побери! Но этого недостаточно. Это ебаные отговорки, а не конечный результат. Миру нужна от тебя не причина твоих бездействий, миру нужно твоё действие. Тяжело сделать творчество своей основной профессией — обо мне забудут, когда у меня не будет вдохновения. От меня отвернутся, когда я покажу, что и мне несладко. Люди хотят видеть в создателе творчества авторитета, романтизируют его личность, надевают на него скафандр Бога. И удивляются, раздражаются, когда узнают, что и я — настоящая. Все мои мысли крутятся вокруг того, кого нет в моей жизни. Я не могу побыть наедине с собой уже четыре дня, даже если я и одна. В моих мыслях постоянно кто-то, кроме меня. Почему моя зона комфорта перестала вселять мне удовольствие? Вместо танцев, я глупо трачу время и брожу с угла в угол, думая о том, чего уже нет. Глупо, глупо. Останавливаюсь возле зеркала и даю себе хлёсткую оплеуху. Щёки уже красные. Не первая пощёчина. Мне нужно к психотерапевту.       «Для полного комфорта и уверенности в том, что вы хотя бы кого-то запомните, предлагаю вам сыграть в игру. Сказать своё имя и вбросить любой факт» — наш первый день в небоскрёбе. Сдаюсь — присаживаюсь, укладываю спину на батареи.       Я связывалась с Зеницу. И как назло, у них всё с Иноске замечательно складывается. Нельзя брату желать зла, но кажется, что у всех всё хорошо, лишь бы меня побесить. Почему я одна такая осталась без соулмейта? Как бракованная обувь, что в коробке была без второй туфли — и не наденешь, и выбрасывать жалко. Вот и носится с чем-то похожим — хотя, Кугури до сих пор даже не понимает, что его законно связывает с его второй половинкой. Он её не встречал, и не знает до сих пор, какая у них особенность — а когда узнает, так и жду, выкинет меня подальше.       Бывает, вечерами, перед сном, я утопала в блогах таких же несчастных душ. Взахлёб упивалась слезливыми историями о чьём-то несчастье. Читала апвоуты с заголовками «люди, которым не повезло с соулмейтом, поделитесь своей историей». Больше всего мне запомнилась история девушки, чей соулмейт был парализованным инвалидом, которого терпеть было невозможно, и хотелось только убить. Она считала, что связь всего лишь странная вещь, ни к чему не обязывающая, и это пережитки старого воспитания. Не признаваясь никому, радовалась читать такие же печальные комментарии под такими видео. И знать, что не я одна страдаю. Жалость к себе — приятная вещь. Это даёт привилегии быть жертвой и лишь хныкать о неизменной справедливости жизни. И избавляет от ответственности развиваться, как личность. Сгибаю колено, уложив голову. Телефон вибрирует на весь пол. Я слишком быстро устаю, и засыпаю под восемь вечера — неверное решение для режима, но я правда выматываюсь. Тянусь к телефону, и вижу входящий звонок от дедушки.        — Да? — это мгновенно меня пробуждает, и я прочищаю горло.        — Мика, внученька, заскочишь ко мне сегодня? Не видал тебя уж долго… — старческий голос с каждым звонком был всё более скрипучим и хриплым.        — Конечно, — без лишних отговорок отвечаю я.

***

КОЗУМЕ КЕНМА

      Небоскрёб «Добродетелей» сдулся до размера дома на колёсах в пустыре. Стоящие рядом небоскрёбы исчезли. Пустынная местность преобладает. Я же только недавно мельком, издали видел эти стеклянные башни-великаны. Это, чёрт, побери, невозможно. Не перестаю сомневаться, что события на тюремном острове Хоккайдо были лишь сном. Я только недавно видел эти треклятые гигантские стеклянные колбы. Издали так и несёт запахом канализации. В омерзении кривлю нос, глядя на Куроо. Дожили. Немой вопрос остаётся прямо позади меня, и не решает выйти вперёд, к Куроо. Я лишь помогаю вопросу закрыться, скрестив руки за поясницей. Осознанно избегаю его внимательного взгляда. На воздухе неловкость не распылилась, и лишь усилилась.        — Дай угадаю — в вашем гараже абсолютно случайно нашёлся автодом? — я избегаю неловкости, и пытаюсь победить в этом вечном бое. И почти получается — эти слова вызывают смех у Куроо и Бокуто. — Или что это за хрень?        — Кенма, ты как всегда, — прихлопывает меня по лопаткам Котаро. — Нет. Пришлось купить на отложенные.       Я сглатываю. Снова и снова смотрю на то, что осталось от небоскрёбов. Погодите, мы вообще туда пришли? Пиджак цвета платины у Бокуто слегка мнётся под его пальцами. От Котаро идёт явный запах недешёвого табака:        — Будешь? — осознаю его произнесённую фразу не сразу.        — М-м, — гляжу на его протянутые папиросы в золотистой пачке дольше положенного. — Давай, хули.       Это рассмешило Бокуто. Звук его смеха кажется таким далёким воспоминанием, сном из детства. Басистый хохот Котаро на оранжевом закате. Мизерный холод, пробегающий по оголённому лицу. Ветерок пробегает по ресницам, и вызывает слёзы. Самоуверенный силуэт широкого Бокуто, и его всё та же рука с раздутыми венами. Протягивающая мне эти чёртовы сигареты. Я моргаю. Какой сейчас год? Слегка дергаю головой, жмурюсь. Это всё не пропадает, как я открываю глаза. Чёрт. Это действительно здесь и сейчас.       Мне сложно сказать, когда я видел Бокуто в последний раз. Я знаю, что это было в школе. Но странно, что помню я его только у гроба Акааши. И более того странно, что я точно уверен в том, что я не был на похоронах. Похоронах. Ужаснулся бы в семнадцать лет, зная, что слышу это слово каждый день. И Бокуто на них. Нет. Я ничего с похорон не помню, так откуда же в моей голове размытая картинка Бокуто у могилы Акааши? Аморально, всё это до жути аморально. Выхватываю пачку сигарет, лишь бы дальше не думать. Импортные. Дым легче обычных проходится по лёгким. Однако, на губах будто остаётся привкус золота и богатства, не затягиваюсь, ведь так и надо.        — Стало быть, ваши хоромы? — оборачиваюсь к этому дому-автобусу.        — Бинго, пудинг! — выпрямляюсь, как от шокера, услышав один звук от этого прозвища. Я так давно его не слышал, и даже не думал по нему скучать.       У меня не было времени оглядываться в прошлое — я бежал, не жалея ног в будущее. Я не знал, что со мной будет завтра, но я точно не хотел остаться во вчерашнем дне. Вопрос так и вертится на языке. Пытаюсь оценить платиновый костюм Бокуто, с серебряным пиджаком. Надежда на более благополучное жилище умирает последней. Я же хочу верить, что Бокуто не просто так разоделся, как на парад — люди, живущие в доме-автобусе на такое не способны. Ну, хотя, я забыл, что я говорю о Бокуто.        — И что случилось с небоскрёбом?        — Долгая история, — я недовольно поворачиваюсь к сказавшему Куроо. — Твоя «смерть» и работа в похоронном бюро мне интереснее, чем все эти мелочи. — скрежет с зубов произносится невольно, когда Куроо закрывает собой закат, и визуально его кожа становится темнее. Я избегаю долгого зрительного контакта, и смотрю на Бокуто.        — Баш на баш, — дым разъедает лёгкие, я встаю ближе к Бокуто. Ловлю его траекторию взгляда. Пустырь с домом-автобусом на открытом воздухе вселяет в меня какую-то грусть. И надежду на розыгрыш. — Останешься на ночь? Расскажем подробности.        — Я без вещей, — двое против одного, и этот аргумент явно проиграет.        — Это не проблема. Мы все были без вещей, — влезает в разговор Куроо, встав между мной и Бокуто. Тот тянет ко мне руку, и я отхожу на несколько шагов назад. — Докурил? — и всё же, это ему не мешает приблизиться ко мне. — Томиока не очень любит запах табака…        — Гию?       Да, Гию. Я несмело оглядываюсь на Куроо и Бокуто. У меня нет выбора не оставаться здесь на ночь. Я не усну. И всё же, торможу перед дверью. Позже придумаю отговорку, сейчас я лишь трачу время. Я поднимаюсь на ступень выше только после Куроо и Бокуто. Ветерок неторопливо гонит меня в автодом. Тетсуро нагибает затылок, и мне самому становится душно от такого низкого потолка. Вытягиваю шею, слышу слева от себя включённый кран. Раковина совсем близко к двери в дом-автобус, надо же, никогда в таких не был. Гию выключает воду мгновенно. И видеть меня он удивлён не меньше, чем я его.       Томиока постригся, сильно окреп в теле, и возмужал в лице. Раньше он мог бы и хвост из своих волос сделать, и напомнить хладнокровного самурая с ледяными глазами, и лидерскими качествами, по которому слюни пускала женская половина моего класса. А сейчас на меня глядит циничный парень с ровной осанкой, в серой домашней футболке. Его стальная харизма не претендует на образ загадочного парниши, он всего лишь является собой. Уставшим собой, конечно, у него будет взгляд зимнего солдата. Похоронить маму, сестру и брата в детстве, соулмейта и отца в юношестве, а потом… Если подумать, что я только знаю о Томиоке, мне страшно становится даже смотреть на него. Ведь никто бы не пережил этого на его месте. И я более, чем уверен — он постиг своё познание глубже, чем каждый в этом автодоме. Немало пережил он дерьма, раз до сих пор живёт с Куроо и Бокуто, и именно здесь. Я не общался с ним так близко, если и общался вообще — он был старше меня на класс, а в школе и времени не было с ним переговорить. Странно, что мы вообще с ним знакомы. Он не должен знать меня, а я его даже видеть не должен. Но раз уж так сложилось, я вовсе не удивлён, что слышу от него именно эту фразу:        — Куроо, какого хрена? — с полной серьёзностью в голосе, и томным усталым вздохом.        — То сделаю — «Куроо, какого хрена?!», это сделаю — «Куроо, выселяйся отсюда», — начинает ворчать Тетсуро, взмахивая руками. — У меня вообще есть шансы услышать похвалу?        — Повысятся, если ты мне за это заплатишь, — я отворачиваюсь, слегка улыбнувшись. Гию обращается ко мне. — Привет, Кенма, давно не виделись? — прозвучало это натянуто до жути, мы оба это знаем. Я не могу ответить тем же, за день мне хватило разговоров с уроков этикета. Принюхиваюсь — запах древесины, латекса, свеже-выструганной мебели смешиваются, и я еле понимаю, как стар этот дом.        — Я могу уйти, — я неловко машу рукой.        — Нет, не можешь, — Куроо агрессивно мотает головой, аккуратно прикоснувшись моей талии. — Ты никуда от меня не денешься теперь, ты же понимаешь? — одной рукой тянет моё плечо к себе Тетсуро.        — Ты… — в одном вздохе слов не хватает. Возмущения утыкаются языком об щёку. Отхожу на шаг, избегая его руки. Томиока не сводит с меня понимающего взгляда. — А теперь по порядку.        — Доставай виски, да покрепче, Бокуто, — хлопает над ушами Тетсуро.       А виски пришлось доставать с шкафчиков над комфоркой. Почти как антресоль для дома-автобуса. Мало шкафчиков, кажется, размер коллекции сервиза сузился до угловатых шкафов. И стол шириной не хвастается — умещаемся, но личным пространством не пахнет. Смердит только над губой тяжёлым древесным запахом старого доброго виски:        — Вопрос за вопрос, — двое сидят передо мной, как на допросе. Бокуто по правое плечо от меня наливает всем, как бармен. Куроо смотрит на меня, как на мясо. Томиока говорит монотонно, как судья. — Первый вопрос. Где ты живёшь?        — На севере от вашего района, новостройки и жилой комплекс через дорогу от парка «Ладо», — виски прожигают язык и горло лишь от пары капель. — Можно ещё воды? Я не пью особо. — Гию кивает, и уходит к большой пятилитровке.        — Серьёзно? — Тетсуро далёк от хладнокровного прокурора на допросе. Именно за это его я и боюсь, и нисколечки не расслабляюсь этому дружественному тону.        — Это другой вопрос, — я отрезаю холодно, но звучит, как шутка.       Гию открывает окно, впуская трещание цикад в окно до того, как мне становится душно. Томиока ставит передо мной белую сервизную кружку. Кажется, из этой же кружки я пил чай ещё в квартире «Добродетелей», когда Аой и, не помню, как звали немую, разливали по утрам листовой чай. И снова — в отражении подросток, что сейчас возьмётся за телефон, потихоньку похлёбывая, пока не остынет. Только вот, в прозрачном отражении запутанный взрослый, который похлёбывать будет виски, пока его не отпустят. Это игра разумов — каждое слово нужно подбирать верно, чтобы получить грамотный ответ. Не торопиться в вопросах, не выдавать лишнего в ответах. И выдержать золотые кошачьи глаза напротив.        — Почему вы живёте здесь, а не в прежней новостройке?        — Каннибалы отобрали квартиру, — если бы я не сидел около Бокуто, я бы и не услышал. Это вызывает первую эмоцию на лице — смятение. Но я держусь. Котаро же держится менее уверенно, видимо, взяв ответственность рассказчика на себя. — Ну… — он словно говорит это своему стакану с виски. — В своё время мы потеряли не только школу, но и дом. — я с ужасом вздыхаю. — Даки пришла к нам со своими условиями. Грубо говоря, шантажировала.        — Прямо говоря, — взмахивает пальцами Куроо, и я без взгляда на Бокуто могу утвердить, что он смотрит также недовольно.        — Или мы отдаём ей все свои деньги, — продолжает Бокуто говорить своему стакану. — Как откуп за смерть отца и брата, горят они в аду. Или с горожанами, и вами всеми разбираются каннибалы на той стороне. Мы сначала такие, типа — чё? — слегка мотает он головой, двинув бровью. — Каннибалы умерли, так какого хрена? — смотрю невольно на Гию — слабый свет вычерчивает в нём все оттенки и линии сожаления. — А вот такого большого и горького хрена. Каннибалы ныне секта. Большая, заразная. Типа финансовой пирамиды, пожирающий такой вирус. — я ужасаюсь. Живу здесь четыре года. Разговоры о каннибалах шли шёпотом, и воспринимались мною как байки. Я не думал, что всё так серьёзно. — Ну, это ладно, Даки в лицо тыкала нам ваши координаты, номера родителей и их родителей, адреса домов и любимых мест, неудачные фотографии с записей видеокамер, списки любимых и нелюбимых фильмов.        — Вы… Серьёзно пошли на такое ради людей, кого знали ровно месяц? — холодок пробегает по спине под одеждой, и кажется, мне тут душно не будет. Маленькая прозрачная надежда на посещение старых красивых мест теперь становится невидимой.        — Это следующий вопрос, — в голосе Гию я не слышу сарказма — стальная серьёзность. И от этого страшнее.        — Наш Тсукишима с котярами работает, прям как дружок твой, — Куроо подхватывает мгновенно, даже не дав мне удивиться. Тетсуро легко откидывается на спинку, раскинув руки за спиной. — А Мика окончила школу. — я знаю, что дальше он не остановится ни перед чем, лишь бы вызвать мои эмоции. Вижу по гадкой улыбочке. — И ты был у неё на выпускном. — и ему удаётся — брови хмуро лезут на веки. — А после… Мика выбрала какого-то урода, у неё, видимо, типаж. — сам судил её, что она сошлась с бывшим, пока не понял. — Зеницу тусует с семнадцати со студентами. Тебе интересно, что он образовал с ними свою группу?       Дыхание застревает между горлом и нёбом. Пот обжигает шрамы на руках и ногах, словно наказывая меня в лишний раз. За селфхарм, за брошенных друзей, за всё сразу? Я всего лишь на пару мгновений представлял себе их реакции на моё самоубийство. И чужие слёзы даже теоретически больно в голове удерживать дольше миллисекунды. Да что уж чужие, их!        — И ты знаешь… — я уже предвкушаю, что дальше хороших новостей Куроо явно не сообщит. — Меня интересует теперь одно. Почему мы осведомлены об этих людях, кого знаем месяц, а о тебе нет? Ни разу за четыре года ты не дал о себе знать.       Я представляю, как учителя старших классов пытались докричаться до Куроо, и никак не могли его заткнуть. Представляю, как на экзамене Куроо будет продолжать с уверенным лицом говорить абсолютно неправильно, но как же уверенно балаболить! И в этом весь Куроо. Он обязательно будет издеваться, доводить до нужного ему ответа любой ценой. Слух обостряется. Бокуто ставит точку, и выпивает виски, мгновенно приложив руку к губам. Приглушенное освещение больше похоже на интимный и романтический ужин, за исключением того, что мне в глотку и капли не лезет. Я смотрю на Куроо, кто согласился бы со мной на такой ужин. Он до сих пор не отводит взгляд первым. Ждёт, пока я проиграю в гляделки. Да вообще, ждёт, пока кто-то кроме него проиграет и сдастся.        — Считай это вопросом от меня.        — Это не вопрос, а манипуляции, — фыркаю я, вызвав его присвистывающую усмешку. Хорошо, ему удалось довести меня до злости, поздравляю, Куроо же нечем нынче больше похвастаться? Чувствую, как вспотел в этой рубашке. — Кто ты там по знаку зодиака, скорпион? У вас это в крови, чёрт возьми.        — О-о-о, как мило, ты запомнил! — взмахивает Куроо руками, тут же схватившись за щёки с показательной миловидной улыбкой. Я закатываю глаза, нижняя челюсть злобно упирается в верхнюю. — Вы, весы, такие рациональные…        — Ты весы? — вовлекается в диалог поникший Бокуто. Золотые глаза. И глаза у него были совсем другими.        — Да.        — Прикольно, — вздыхает Бокуто, вновь придав внимание медной бутылке.        — Ещё один разговор о знаках зодиака — и ты отправишься на улицу, — прикрывает Томиока ладонью свои скрежещущие зубы, скосив глаза на Тетсуро. Куроо откидывается назад, застревая манекеном в своей любимой позе — лежачий на стуле, с раскинутыми руками и согнутыми локтями за тылом. Куроо тоже помнит. Я никогда не говорил, какого я знака зодиака. Томиока вновь перетягивает внимание на себя. — Почему ты решил от нас скрыться?       Удар. Удар. Сердце начинает болеть. Виски мне совсем не помогает. Чувствую, как грудная клетка бьётся, убивается о кости моих рёбер. Всё же, здесь не на кого опереться. Нет никого, кто был бы подушкой безопасности. Тема об этом зашла бы минутой ранее, минутой позднее.        — Может, ты есть хочешь? — жидкость, похожая на колу, прекращает течь в рюмку Котаро.        — Смотря, что есть, — обыкновенный рутинный вопрос чуть-чуть смягчает боль в груди.        — Замороженные сэндвичи, — хмурю брови до морщин в веках. Бокуто продолжает, пожав плечами. — На вкус лучше, чем звучит.        — Плевать, — отмахиваюсь я, и он лишь понимающе отходит. Может от того, что понимает ответ.       Я освобождаюсь от тела Бокуто около себя. И почему-то облегчаюсь, провожая его взглядом по узкой комнатушке. Знаю, что вернётся через пару мгновений, как защёлкнет микроволновку. Оранжевый свет гудит вдали. Шуршание пластика. Скрипящие удары дверей шкафчиков. Он снова окажется здесь. Я стараюсь игнорировать настырный взгляд Тетсуро, который не проиграет со мной в гляделки. Сейчас я точно есть не хочу, меня стошнит.        — Так почему? — шипы впиваются в правую грудь. Сердце будто в момент встаёт на место, как звучит микроволновка именно под голос Куроо.       — Может потому что ты меня бросил? — осмеливаюсь взглянуть ему не в силуэт, а в глаза. Куроо кладёт голову на руку.        — Ты инсценировал самоубийство, устроился дизайнером в ритуальное агенство, потому что я тебя бросил? — мурлычет он. Я его не смогу сломать здесь. Быть Куроо Тетсуро означает побеждать абсолютно везде. — Знаешь. — Бокуто ставит передо мной тарелку с двумя кусками хлеба и колбасой посередине. — Это, конечно, хорошее обновление после расставания, но как ты вообще с крыши дома перелетел на такую высотку обратно? Ещё и именно с Сакусой Киёми, из клана Таканобу, м-м-м…        — Я знаю, что он из Таканобу, — я понимаю, что Куроо может прицепиться к каждому слову. — Но это было столько же лет назад, сколько были вы.        — И всё же? — в тоне Тетсуро я слышу только поддельное удивление с наклоном головы.        — Блять, — закатываю я глаза. Смотрю на бутерброд, и из всего моего поля зрения это самая безопасная точка, куда глядеть. Я тяжело вздыхаю, закрыв глаза. Вспомнить бы те дни, а то иногда чувствую себя так, что на этих землях я всегда был. А в том государстве умер не я, умерла моя вторая депрессивная личность. Теперь, не отвертеться. — Он написал мне ровно в момент нашего с тобой расставания. — ему хоть немного за это стыдно? Хотя, это же Куроо, у него никогда не было стыда. Чутка глотаю виски, чтобы придать голосу смелости. — Мы переписывались с ним ещё какое-то время, он увидел мои работы граффити в интернете, увидел мои навыки дизайна, и предложил работу. — я все еще не верю, что это было правдой. А уж после короткого факта от Куроо — убеждаюсь. Грех жаловаться, мне дали квартиру, дом, работу, неважно, ценой чего. — Я отказывал ему, говорил, что я не из антиутопии, он придумывал разные пути. И я действительно хотел сделать то, что сделал для всех у себя в утопии — и я писал ему об этом. Мы даже по интернету сблизились. И он предложил мне инсценировать самоубийство. Скажем так, я выразил свои чувства всем и везде, не соврал. Написал суицидальную записку, обвиняющую родителей, чтобы напоследок отомстить. — я жмурюсь.       Я так сильно обматерил их в смятом листочке, так горько проплакал над ним, что где-то стёр чернила. С одной стороны, мне было их даже жалко, это всё-таки мои родители, а с другой стороны, я смотрел на свои шрамы, и перечитывал все свои сообщения, когда папа снова поднимал на меня руку. Давно не вспоминал, сколько всей души я вложил в сообщения всем. Мелькает в голове даже сообщение Ямагучи. В нижнем веке становится тяжело. Пелена слёз уходит в тыл ладони, и быстро опускаю её, чтоб никто не заметил — да, глаз зачесался. Я стоял на крыше, и правда верил в то, что я сейчас спрыгну. И страшнее было то, что мне было всё равно, что с собой делать. Согласиться с незнакомцем из интернета уехать, или вот-вот спрыгнуть с шестнадцатого этажа лицом в постриженную траву. Ни в одном из этих случаев инстинкт самосохранения я не слышал. Мне было нечего и некого терять.        — И никаких камер не было нигде, тело, похожее на моё, упало, с моим телефоном его загрызли собаки до неузнаваемости, на собак прибежали, а потом — закрытый гроб на похоронах с моим именем. А я переоделся, спустился с крыши, выкинул телефон и уехал на заказанной машине. Я сам не знаю куда я ехал. Мне было нечего терять. Вот, я и доехал — меня встретил Сакуса. Дал мне время отдохнуть, дал врача и курс лечения, а потом принял на работу.        Я открываю глаза. Куроо смотрит, широко раскрыв рот. Томиока смотрит на меня в ужасе. Бокуто нарочито тянется за пачкой сигарет, встаёт и уходит. Хорошая новость — я подломил ухмылку на лице Тетсуро.        — Кенма… — я шарахаюсь от своего же имени. — Ты понимаешь, как это бездумно садиться к незнакомцу в машину, и не написать мне?! Бля, ты не понимаешь, что ты мог умереть, тебя могли сдать в рабство, вернуть каннибалам?       Я вижу в глазах Тетсуро ужас, и горько про себя подчёркиваю, что я выиграл здесь, выводя его на эмоции. Расколол его надменностьс разбил это удовольствие власти. Хотя, странно, что кроме самодовольства и манипуляций в нём что-то есть.       — И где, спрашивается, минусы? Я осознаю, что я делал, — вот, теперь можно и отпить до дна, чтобы обжечь горло. Закусываю уже тёплым сендвичем, и на вкус он действительно неплох. — Но я был в таком состоянии, что мне было абсолютно плевать. — толком не прожевав, глотаю. — Я поставил на кон всё, что у меня было — моя жизнь. Если здесь деньги не имеют особой ценности, то там не имела ценность моя жизнь. И если бы ты был рядом, ты бы знал, где я находился все эти четыре года. — ударяю свой бокал об его, приобняв локтем спинку стула. — Я ответил на твой вопрос, Куроо.        — Но… — я доволен тем, как Тетсуро и слова не говорит, пока Гию продолжает, пристально оглядывая меня. — Я не понимаю. Почему ему был нужен именно ты? И откуда вообще тут взялось чужое тело? Как они попали за границу, и увезли тебя?        — Это следующий вопрос, — фраза звучит с моих губ так сладко, что я облизываю губы. — Теперь, вот что интересует меня. — я скрепляю пальцы рук перед лицом. — А-а… — может быть, виски вкупе с голодом так быстро придали мне уверенности? — На кой хрен я вам сдался? — Тетсуро открывает рот. — Куроо, я не поверю, что месячная интрижка в юношестве тебя сподвигла искать меня через года. — и это действительно так.       Я уже не испытываю эмпатию к нему, даже если у меня, бывало, росли ромашки на конечностях. Чувствовал себя в этот момент чьим-то разведенным мужем, с чьей карты до сих пор тратятся деньги.        — А ты до конца не понимаешь? — распахивается дверь, но Бокуто не заходит внутрь. — Не понимаешь, почему мы все, вместе с тобой, пудинг, видели только Танджиро и Акааши мёртвыми? — громкий вопрос почти ставит меня в ступор. Я тут же смотрю на Гию — он не выказывает никаких эмоций, видимо, эта тема уже для него отмерла. — Ты, чёртов гробовщик, не думаешь, почему так много пустых могил с чужими телами? — уже не знаю — смеётся ли он надо мной, или начинает вслух меня презирать. Бокуто поднимается на ступеньку автодома, приближается. — Вас это интересует с точки зрения ритуальщиков, а нас это интересует, как друзей. Как друзей Дайшо, Ямагучи и Ойкавы, очень, блять, интересует, как это они так втроем в один момент погибли, пока мы этого не видели? — он бросает грубо сигары. Пауза. В глазах Бокуто не вижу ни гостеприимства, ни желания выгнать. Они пустые. Хоть он и начинает смеяться, совсем невесело. — Именно для этого ты нам и нужен, пудинг. Ты же в чёрном списке у себя, кроешься тут, знаешь кто где похоронен, зачем. Вот они и кроются от этих каннибалов. Мы вам места освободим, а вы с нами их найдёте, идёт? — я всё меньше верю своим ушам, хватаюсь за края стола, лишь бы заземлиться. — Поэтому, ты с нами. Найдёшь Ямагучи и наших до того, как их нашли эти гады, и всё с ними. Иноске уже отправился к очкарику, Мике и Зеницу, там, думаю, малек без происшествий обойдётся. И потом, вернётся с ними сюда.       — Иноске…? — я перестаю его слушать.       Честно, я совсем забыл о его существовании. Куроо кивает мне. Замечаю, что обескураженного взгляда он с меня не сводит. Мика. Зеницу. Иноске. Кей. Вернутся. Куроо смотрит. Конечно, не каждый день к тебе возвращаются бывшие из ада и признаются, что у них, оказывается, новая жизнь. Всё путается в моей голове сразу, как я пытаюсь сконцентрироваться на одном.        — Я думаю, хватит на сегодня разговоров, — собирает бокалы Гию со стола. — Кенма, ты остаешься здесь.        — У меня, вообще-то, своя квартира есть, — закатываю глаза, и готовлюсь встать.        — Сначала ты у нас, а потом мы у тебя, — Котаро давит мне на плечо, невербально приказывая сесть.        — У меня кот дома голодает, — урчу я, нахмурив брови. Со всем этим совсем забыл, что мой Кай там совсем один, ходит из стороны в сторону, ждет хозяина.        — Ой, места у нас и на кота хватит, — быстро отвечает Тетсуро, откинувшись назад. — Как зовут?        — Кай, — Я угрюмо смотрю на Куроо, теперь же, не отводя взгляд.        — Сегодня тебя отпускать домой поздно, а завтра выходной, вот завтра и придем в гости, — с одной стороны, меня раздражает надменность Тетсуро, а с другой стороны — это же Куроо, чего от него ожидать.        — Я просто покурю, — всё же встаю я. Тетсуро встаёт за мной. — Один. — я без слов беру пачку Бокуто, и стремлюсь к выходу.

дайте танк (!) — смешно

      Духота и давление троих человек пропадает. Уже темнее, чем было временем ранее. И сколько я здесь сижу? Включаю телефон. Уже час ушёл на этот разговор. Лето ныне неразборчивое — то жарит, когда ты весь в чёрном, то льёт, как из ведра, когда ты без зонта. Сейчас хоть дует ветерок, и мне не жарко. Я смотрю в сторону запекающего солнца. Высотки города кажутся чёрными тенями, затмевающими свет. Солнце взойдёт завтра снова, как я открою глаза. Поджигаю сигарету. Сгнившее, разложившееся прошлое уже не помнится для меня живым. И это солипсизм — кажется, что всё живёт до тех пор, пока я смотрю на это. Всё, что было в мои семнадцать лет, умерло со мной в семнадцать лет. Мика и Зеницу — я не готов к этой встрече.       Сейчас для меня это то же самое, что сказать о встрече с Танджиро, чьё мёртвое тело я видел у своих ног. Это даже немыслимо. Вдыхаю и выдыхаю дым. Мы совсем чужие люди. Он остался в том же возрасте, что и я для кого-то. Я отхожу на пару метров, а затем, не замечая, начинаю бродить в мыслях. Детству суждено кончаться. Я не помню многих людей, кого называл друзьями более четырёх лет назад, а они не помнят меня. И это нормально — люди в жизнях других людей это расходный материал. Одно кончается, другое начинается.        Это бы не имело сейчас значения, если бы не… Если бы не всё подряд. Если бы не предательство Льва. Если бы Дайшо успел. Если бы мы не пошли на ту заброшку. Если бы я не решился уехать невесть знает куда. Если бы Куроо меня не бросил. И если бы не смерть Ямагучи в запретной зоне. Которая уже совсем не смерть. Ямагучи. Кто теперь этот человек? Я до сих пор не могу отделить его от умершего человека, для меня это кажется подменой понятий. Это действительно странно. Всё равно, что предложили бы мне поговорить с моей мёртвой бабушкой. Этого человека больше нет. Ему не место в моей жизни, а мне нет места в его жизни. Человек, что притворяется мёртвым, никогда не сможет построить с нуля здоровые взаимоотношения с людьми. И кто бы говорил. Аромат Georgio Armani приближается.        — Я не убегу, — слышу шаги позади меня, и оборачиваюсь. И с закрытыми глазами определю, что духи у него всё те же.        — Я бы убежал, — я оглядываюсь. В автобусе включен свет, а мы стоим в темноте. Прибиваются мошки и бабочки к окнам. — Что думаешь?        — Думаю, — я пытаюсь в нём разглядеть его же, но не вижу никого. Не вижу того сексуального качка на класс старше — вижу груду мышц в смокинге. Я не вижу чеширской ухмылки — вижу изучение моей реакции через провокацию. — Сколько я слёз пролил, сколько я наш диалог с тобой представлял. А пришёл ты — и сказать нечего. — я не вижу великого притяжения и любви, но чувствую всего лишь влечение. Влечение для разрядки организма. — Всё ждал, когда ты резко из ниоткуда передумаешь меня бросать, и вернёшься. Даже когда приехал — ждал с тобой неожиданной встречи. А сейчас… Знаешь, мечты иногда опаздывают — года так на четыре. Но… Может, если бы ты меня тогда не оставил, ничего бы из меня не вышло. Я бы не забыл тебя, если бы не пропил курс антидепрессантов. Но может, это к лучшему.        — Кенма, я не хотел тебя бросать, — он распрямляет руки, и даже в тени я вижу эту степенность в лице, и я не слышу даже лукавости.        — Мы все совершаем ошибки, которые нельзя исправить, — развожу я руками в стороны. — И это жизнь. — в начале дня меня трясло перед ним. А сейчас, даже голос не дрожит. — Так уж и быть, я помогу вам. — Куро, там никто и не умер - резкая вспышка крика даже в мыслях разрезала мой слух, оглушила меня. — Но не ради тебя. — я не подаю вида. Это не отрицание, там никого из наших нет!        — Ты всё равно любил его больше, — краем глаза замечаю рукоять ножа в руках Куроо. Делаю шаг назад. Я знаю, что он задумал, и этого не выйдет.

мы совсем чужие люди

принесите мир на блюде

я не улыбнусь, мне всё равно

бар на краю Хоккайдо

      Под Леди Гагу Иваизуми представить себе не может, откуда Кита берёт столько доверенных лиц из года в год. «Столько» сказано громко, исправим, Иваизуми удивляется, что за четыре года Кита нашёл по общению кого-то одного кроме домочадцев. Настолько доверенного, что работёнка для Иваизуми всё же нашлась. Вот, протирать стаканы время от времени, правильно соотносить ликёр и блю-кюрассо, отличать шотландский виски от ирландского, и толком не светить лицом. Хотя, бояться тут нечего — клуб здесь закрытый, охрана проверяет биометрию, а также имена и лица в списках. Спустя четыре года трагедия каннибалов и «Добродетелей» поутихла, хоть в клуб «Аран» до сих пор не пускают преследователей каннибалов — такова политика.       Заказ приходит на сидр. Иваизуми сталкивается со своим задумчивым взглядом в синем цвете. Поворачивается со стаканом к крану разливного пива — Ойкава должен выйти завтра на смену — молча стакан движется по столу в руки посетителя. Никаких разговоров, Иваизуми не из барменов-психологов. Да и к тому же, через маску на лице не слышно. Специально введённый дресс-код — черные маски на рот, тёмные линзы, и медицинские чёрные перчатки. которые нужно менять раз в полчаса. Хаджиме не видел никого из других своих коллег в лицо, иногда ему думается, что они тоже кроются в чёрном списке. Это фишка клуба — он обещает полную анонимность своим работникам, и здесь Иваизуми себя чувствует комфортно. Поворачивается снова к полкам импортного алкоголя. Хоть подумать о том, что это можно разбить — опасно. А вдали продолжает отплясывать маргинальная молодёжь, вошедших по приглашениям.       Смотрит на часы. Ещё два часа — он смог простоять шесть часов, сможет ещё два, худшее уже позади. Сможет потом отсыпаться после ночной смены. Под утро люди уже уходят — успел проверить за четыре дня после стажировки. Глаза совсем слипаются, хоть и режим уже давно подстроился под ночной.        — Барме-е-ен? — Хаджиме понимает, видимо, окликают его не первый раз. В ушах загудело от музыки, и подлетел он к барной стойке быстро с кивком. Хотя, сердцке от голоса начало биться так, что уже пульс и в уши отдаёт. — Можете мне сделать виски с колой?       Нужно контролировать веки. Голос слишком знаком. И никаких резких движений. Рука не должна дрожать, когда достаёшь из морозилки кубик.        — А вы тут, видно, все неразговорчивые, — и кладёшь его прямо в стакан. — Устали что-ли? — болтливых принято игнорировать. И ещё, лить колу, главное, закрыть потом, чтобы сахар в газировке не осел. — А я думал, все бармены это психологи по умолчанию. Или, может, вы рабы? — льёт виски. — В таком случае, мои извинения. Языка нет, зато хоть уши есть!       Иваизуми напрягает каждый мускул на лице, когда подносит бокал к стойке. Впервые начинает молиться на нового посетителя. Потому что нельзя, нельзя даже глаза показывать. Хотя, в лицо бросается этот фиолетовый ожог на лице посетителя. Хаджиме контролирует глазные яблоки, чтобы и в часах ненароком не отразиться. И хоть половина лица прикрыта. Этот огромный уродливый темный изъян так и привлекает глаз Хаджиме, но Иваизуми старается.        — Спасибо, — быстро бросает взгляд. И ужасается.       Тендо, с фиолетовым ожившим ожогом на правой части лица. Лохматые красные волосы лезут в глаза, побурели — видимо, моет их редко. Раньше казалось, что взгляд не может быть безумнее, чем сейчас. Может. Иваизуми уже начинает хоронить себя. С глотки так и рвётся вопрос «кто его сюда впустил?!». Уродливое подобие руки похоже на синюю сгнившую сырую курицу. Смердящую в мусорном пакете. Потресканные тонкие заячьи губы тянутся вверх. Лицо словно поделено на две части — с целой бледной кожей, и синяя половина. Словно у окоченевшего сгнившего трупа. Хаджиме чувствует себя загнанным в шкаф с алкоголем. Барная стойка начинает словно сужаться.        — Вам, наверное, смотреть на гостей запрещено, но тем и больше радости — меня смущают взгляды в мою сторону, — Хаджиме пытается двигаться ровно, но глазами мечется до тревожной кнопки в баре. Пытается вспомнить, куда же указал Аран на инструктаже. Но не те воспоминания.       В голове пролетают пулею до жути чёткие моменты с жизнью там. Ещё живой Мудзан в середине стола, его белоснежная шляпа выделяется на фоне тёмного помещения; вкус поджаристой человечины, который ещё чувствовался под двумя пальцами на языке, и в кислоте, выкаченной с нёба. Нет, она не тут.        — Понимаешь ли, я пострадал при пожаре… — томно, но с высоким голосом тянет Сатори. — Не особо мне и врачи-то помогли. Вот и стал уродцем.       Тендо, подглядывающий за дверью; Гошики, отрезавший язык Незуко, вертящий кровавый кусок в руке. Где-то внизу, на уровне рук. Даки и её чёртова пирамида отпрысков, Энму, отрезающий пальцы маленьким детям ради удовольствия. Лицом к клиенту. Грязная подвальная вода, скрипучий кран; неотправленные письма матери с запёкшейся кровью и засохшими слезами на бумаге. Не у раковины. Публичная казнь предателей и их посмертные истошные крики. Каннибалы. Прямо в середине, на уровне стула клиента! Жуткий вкус трупятины отзывается на языке Иваизуми до неимоверного желания сблевать слюни. Руки трясутся так, что Иваизуми еле держится на руках. Но он сгибается, словно не слышит Тендо. И что-то ищет под столом — нажимает кнопку.       Охрану долго ждать не приходится. Мощные, сильные ребята прибегают по первому тревожному звонку. Сердце продолжает беситься в грудной клетке, что доводит до вкуса крови на нёбе. Толпа оставшихся гостей собирается в кружок. Наблюдает. Массивные мужички хватают Тендо, обезумевшего, исхудавшего каннибала. С полностью обожжённым лицом. Он начинает смеяться во весь клуб. И даже когда удаляется, под руками трёх охранников. Даже не сопротивляется. Смех. Всё ещё слышно. Хаджиме выпрямляется, и старается даже не смотреть. Лишь бы хоть сейчас не увидел, не признал. Кричит:        — Я всегда возвращаюсь, чёртовы рабы!