5.3 Куроо Тетсуро, мы выросли, мы все мертвы
8 сентября 2022 г., 14:29
Примечания:
в этой, и возможно, в следующих главах присутствует похабщина, разговоры о сексе, брань, может быть приятно не всем! приятного прочтения!
КЕНМА КОЗУМЕ
Я не хочу играть в прятки, ладно, подсознательно, может, я того и хочу. Запрятаться за дверью туалета, сесть корточками на унитаз, и молиться, как бы не потерять равновесие. Как же это глупо, господи. И сколько я здесь буду сидеть? Пока он не возьмёт своё ебанное собеседование? Ему именно в похоронное бюро захотелось устроиться, да? Как он меня вообще нашёл? Блять, тебе двадцать один уже, прекрати крыться, как глупое дитя. Только бы не упасть. Колени дрожат. Лицо Тетсуро Куроо не покидает мой разум ни на секунду. Да и не покидало никогда. Сейчас всего лишь освежились воспоминания. И знал бы я — хорошо ли это, или плохо. Как выглядит Куроо Тетсуро? Да всё так же, каким я его вспоминал вчера. Чтобы представить Куроо Тетсуро, нужно купить номер мужского журнала «Forbes», и полистать мужских моделей. Хотя, ладно, никто из них с ним даже рядом не стоит. Тетсуро Куроо — это качок в смокинге, Кингсман с секретной службы, который этого и не скрывает. Любая неидеальность, малюсенький изъян (вроде растрёпанных чёрных волос, или шрамиков над губами) в Куроо Тетсуро будет делать его только идеальнее. Куроо Тетсуро — это песни «Arctic Monkeys», ненавязчивый аромат «Georgio Armani», голубые, даже неглаженные, капельку помятые рубашки, туго-затянутые галстуки, чёткое определение в словаре слова «харизма», и чеширская улыбка. А ещё, Куроо Тетсуро — мой бывший, которому понадобилось бросить меня именно тогда, когда все мои друзья слегли в могилу. Куроо Тетсуро — мой ночной кошмар, и останется им навсегда. Тетсуро Куроо — ярко выраженный синдром спасателя. И я никогда не должен этого забывать. Сердце отбивает энергичную чечётку на костях вновь и вновь. Глотаю слюни, вкусом похожие на кровь. Кто-то заходит в туалет. Только не Куроо, только не Куроо. Духота липнет кофтой к моему телу. Закрываю глаза. Я задерживаю дыхание. Сейчас упаду. Крепче хватаюсь за свои же колени, будто бы это мне помогло. — У меня дежавю, — меня всего передёргивает от голоса Куроо. Он приближается. Его шаги — единственное, что я слышу в туалете. — Ты прячешься от меня в туалете, а я притворяюсь, что совсем этого не вижу. Да-а, пудинг… — сжимаю штанины на коленях покрепче. — Вены хоть не режешь? — он опирается спиной об дверку моей кабины. Я скриплю зубами, и вскакиваю с унитаза. — Можешь не говорить — я бы об этом сам узнал. — терпение сейчас лопнет. — Что тебе надо? — выхожу я. Он вовремя отходит от двери к соседней кабинке. Чёрт, я намеревался его вытолкнуть. Рычу от невыполненной цели. Куроо встаёт прямо надо мной. Уж и забыл, какой он высокий. Задираю голову к верху — наша разница в росте уж слишком значительна. Сердце уходит в самый низ живота при его виде. Эта ухмылка, чёртова чеширская ухмылка. Ещё и принарядился так, как и полагается настоящему богатому мудаку. И что в нём изменилось, если разглядывать его вблизи? Он побрил правый висок, позволяя чёлке прикрывать его левую бровь. Золотые глаза смотрят на меня, как будто я под рентгеном. А когда я его вообще в последний раз видел? Не в самые свои лучшие времена. Тетсуро нагло улыбается, подойдя ко мне вплотную: — Я пришёл за тобой, — я нервно оскаливаюсь. Как он смеет так говорить?! Мои колени продолжают приходить в дрожь при его виде. Жуткая трясучка от такой же поглощающей ненависти, или жгучее волнение, подступающее прямо к горлу кипятком? И я не знаю, что это значит. Так не должно быть у соулмейтов. — Ты бросил меня, Куро, — фыркаю я плевком ему в лицо. Я хочу хоть как-то его задеть — резко поддеваю его плечом, когда прохожу мимо. — Прости, — чем дольше он говорит, тем больше я его ненавижу. Останавливаюсь, и закатываю глаза в неровной улыбке. — Кенма, погоди… — Мне извинения были нужны тогда, — я спешу к двери. Он почти касается моего запястья, как я выхожу из туалета в офис. Куроо выбегает следом за мной. Злит, что я не успеваю его дверью пришибить. Я поворачиваюсь к нему, и несдержанно выкрикиваю на весь офис. — Да отвали ты от меня! Все в офисах затихают. Да я бы тоже, если честно, отвлёкся от своих дел, и поднял голову на драму живого действия. Сам Куроо Тетсуро из «Добродетелей» прибежал к своему соулмейту-колоднику спустя четыре года! Запрещённая любовь, воссоединение через несколько лет, попытка начать сначала! Но что же такое — его соулмейт отталкивает от себя парня! А что же дальше? Что скажет Куроо в ответ? Да Куроо ничего не скажет, твою мать! Это его колодник сейчас развернётся, и уйдёт в свой кабинет. Ушёл бы. Но в пьесу живого действия присоединяется третье лицо. Сакуса Киёми выходит прямо на ринг из «аквариума», выставив перед собой руки! Конечно же, как без него? — Что такое? — сидел бы я где-то на ресепшене, прямо как Фукунага, или Киё около лифта — я бы ни черта не услышал из голоса Сакусы. Я бы, конечно, поленился ближе подойти, но Фукунага — нет. Так и встаёт около угла вместе с Киё — подглядывают, малолетки. Кидаю на них максимально злой взгляд, и те лишь прячут свои любопытные макушки обратно. Не прекращая подслушивать. Куда угодно смотрю, только не на Куроо. — Всё в порядке, мы как раз законч… — натягиваю я вежливую улыбку, бесстыдно глядя в глаза Сакусы. — Этот разговор не для коридора, — перебивает меня Куроо, и, клянусь, мне как никогда — сейчас хочется испортить всю его жизнь. Сакуса кивает. Закатываю глаза — сегодня я точно не сдержусь, и сломаю один из своих антистрессов. Такой агрессии, как сейчас, я за собой давно не помню. Драма окончена, господа, расходимся. Я даже на Фукунагу накричать хочу, но понимаю, что буду хреновым наставником в этом случае. Мы лишь заворачиваем в тот самый идеально чистый кабинет Сакусы, где будто снимали рекламу «Мистер Пропер». Ручки на идеальном равном расстоянии — штука от штуки, и упаси боже только подышать около них, только попытаться сдуть их! Киёми запирает дверь на замок, и присаживается за свой стол. Тетсуро ютится около меня, я же сохраняю дистанцию около метра. Киёми складывает руки под маской, а мы стоим перед ним, прямо как обыкновенные сотрудники. Хотя, вообще-то, я тоже руковожу своим отделом! — Этот молодой человек хочет, чтобы я провёл ему собеседование, — сразу начинаю оправдываться я. — Куроо меня неверно понял, — Сакуса отвечает мне прежде чем, Тетсуро открывает рот. — Вы знакомы? — удивлённо хлопаю я глазами. — Он искал тебя, — Сакуса вздыхает, и указывает рукой на Куроо. Тетсуро с лёгкой ухмылкой кивает. — Он предложил мне сделку. Навожу справки на тебя взамен на его помощь. — я чувствую верное предательство. Сакуса бесстрастно обводит нас взглядом. — Ничего личного, бизнес. — я готов вспыхнуть, как спичка на луже бензина от разведённых рук Сакусы. — Кенма, на совете директоров я упоминал, что решил ввести в ход дела своих некоторых людей, тесно связанных с чёрным списком. Тебе не хуже меня известно… Каково это потерять людей, не имея возможности попрощаться. — мне надоело, что эта тема в разговорах участилась. А из меня продолжают делать главного персонажа этой истории, спустя четыре года. Славно я намучился с журналюгами четыре года назад, Куроо это знает не хуже меня. Так и сейчас. Это всё равно, что моего умершего питомца выкопали, и тыкают мне им в нос остаток жизни. — И, Кенма, человек около тебя — и пара моих людей, обладают нужными нам знаниями. Взаимовыгодное сотрудничество, Кенма. Ты ведь согласен занять все последующие рабочие дни этим? Нашему начальнику это только на руку, да и наши гештальты закроются. Проблема рынка будет решена. — Сакуса отодвигает стул на колёсиках, как встаёт с него. — Ты согласен сотрудничать? Я ведь не просто так тебя к нам подобрал четыре года назад. — Сакуса давит даже тем, что стоит в метре от меня. — Что? — возникает Куроо. Я закатываю глаза, и не хочу сейчас ещё и с этим разбираться. — Кенма, очень вероятно, что Ямагучи жив, — я о нём не хочу даже вспоминать. Но одно известно мне — Сакуса сейчас сказал это специально, чтобы меня поддеть. — У меня нет выбора? — прямо спрашиваю я. — От тебя зависит львиная доля нашей работы. А если вернее — от вас двоих, — Сакуса показывает два пальца на нас, сощурив глаза. — Я не понял, ты тут уже четыре года?! — когда это уже прекратится? — Сакуса, могу ли я подумать о своём решении? Ты и сам меня подобрал… Сам понимаешь, — Киёми кивает. Он не тот человек, с которым я бы хотел обсуждать свои чувства. И прошлое. Особенно здесь. — Безусловно, — и подумать для меня — это выйти отсюда нахрен. С сигареткой. Я ухожу, глотнув горечь слёз. Не хочу никого видеть до конца этого дня. Фукунага бежит ко мне навстречу, но я мгновенно исчезаю за дверью. Мой дом, милый дом — уютный, тесный офис, с вечной неоновой подсветкой. Позволяю фиолетовому свету ослепить меня в офисе. Ручка дёргается за мной прежде, чем я успеваю среагировать. Кто бы сомневался. Мне никто сегодня не даст побыть одному. Куроо заходит следом за мной, когда я даже запереться не успеваю. Зато, дверь за собой запирает. Куроо осматривается, засунув руки по карманам. Я процеживаю, сев на пушистый плед маленького диванчика возле стула. На который присаживается Куроо, откатив его прямо к столу. — Тебя никто сюда не приглашал, — устало пытаюсь я его выгнать. — А меня не зовут, я сам прихожу, — Тетсуро тыкает на пробел, и экран отображает игру на паузе. Куроо осматривает комнату, крутясь на стуле. — И не режет тебе глаза здесь документики оформлять, кодзукен? — А тебе давно не резали вены? — Тетсуро насмешливо фыркает. — Четыре года ты здесь сидишь? — я ненавижу, как он продолжает крутиться вокруг своей оси, играя мне на нервы. — Позвонил бы. Или в гости бы пришёл. — Чтобы ты сказал мне «Кенма, у меня синдром спасателя, а ты просто жертва»? — Куроо закатывает глаза, а с каждым словом мой голос неконтролируемо повышается. — Ты реально думал, что я приму тебя с распростёртыми объятиями после того, что ты меня кинул прямо после похорон моих друзей?!chase atlantic — right here
— Кенма, теперь, послушай меня, — Тетсуро встаёт прямо надо мной, засунув руки по карманам. Не могу разглядеть его выражение лица, и вряд ли в этом нуждаюсь. — Это было не то место, и не то время, где мы бы были счастливы. Если бы я знал, что ты здесь — разговор был бы иным. — от взгляда его глаз всё внутри меня снова сводится в узел. Запутанный, и никак неподвластный здравому мышлению. — Если бы я знал, что ты покончил с собой для остальных, я бы ничего не сказал. — иногда я счастливо забываю о том, что мне пришлось устроить, чтобы оказаться здесь. — Недавно мы связались с Кеем, Зеницу, Микой… — поджимаю губы от знакомых имён. Я слишком давно их не слышал. Друг, подруга… Из прошлого. Настоящее наталкивает меня в прошлое всё сильнее. — Кенма, ты мог обмануть своим «самоубийством» всех, но не меня. — не думал, что он об этом узнает, так нависая надо мной. — Я, конечно, знатно охренел, когда узнал это, но сразу заподозрил неладное. И, чёрт побери, я рад. Невероятно рад, что ты здесь, жив. — фиолетовое освещение ослепляет меня, я не вижу счастья своего. И любви Куроо. — Да, я сделал хреново, я этого уже ни за что не уберу. Никакими извинениями я не окуплю то, что по тебе прошлось. — я вспоминаю, как корни обвивали изнутри мои вены. — И знаешь, я не переставал думать о тебе ни разу. Ни один ебанный день за эти четыре года не прошёл без мыслей о тебе. Делай с этим, что хочешь. — язык гордо липнет к нижней челюсти. — Не буду без тебя счастлив и через десять лет. — чужие, невидимые руки крепкой хваткой обвиваются вокруг моей шеи. — Решать тебе. Я пришёл за тобой, потому что я хочу вернуть тебя. — ком в горле закрывает воздух. — Чего мне только стоило тебя найти… И тут — подвернулся Сакуса. Он сам нашёл нас, и предложил сделку. — хмыкает он самому себе. Тетсуро опускается на колени около меня. К Сакусе доверия всё меньше и меньше. Я кривлю губы. Чувствую себя обманутым. И уже ничего не понимаю. Всё проворачивалось прямо за моей спиной, а я этого не видел. — Давай так. Ты хочешь, чтобы я ушёл? — молча напрягаю колени, опустив голову. Я уже не знаю. Куроо трогает меня за подбородок, и обращает внимание на себя. — Посмотри мне в глаза, и скажи, чтобы я ушёл. А я этого не скажу.it’s happening again
Это снова происходит. Я притягиваю его за галстук, и впиваюсь в его губы. Тяжёлые руки ослабляют хватку. Куроо не тупит, привстаёт, переползает ко мне на диван, обхватывает мои колени. Ты искал, Куроо. Куроо кусает мою верхнюю губу, и оттягивает — так, прикусывая, целовать меня мог только он. Ты нашёл меня, Куроо. Большим пальцем Тетсуро потирает мои суставы, и я расслабленно выдыхаю. Оттягивает, присаживается ко мне на колени, щекочет за талию под худи, сладко целует, жаждет меня. Я здесь, котик, я здесь. Большим пальцем тот проходится от мочки уха по линии скулы. Я отстраняюсь. И задыхаюсь. Мертвецкий холод в животе согревается под его пальцами.. Куроо улыбается, и мне достаточно этого, чтобы снова хотеть жить. Старые чувства просыпаются снова. Будто мне снова семнадцать. Можно хвататься снова за локти, и никуда не бежать. Не прятать взгляд за волосами, а наоборот пытаться разглядеть его. Пытаться взглянуть в его глаза, когда взор туманится. Его сильные руки перехватывают меня, и поглаживают поясницу под одеждой. Я вновь притягиваю его к себе, потому что это то, чего я хочу. Буду без кислорода, и пусть. Не O2, так губы Куроо Тетсуро. Куроо укладывает меня под себя, в жажде проходясь языком по всей полости рта. Тот раздвигает мои ноги в джинсах, и моё либидо, наконец, просыпается. Неужели. — Это значит…? — его вены на руках, буквально, тени отбрасывают, он ещё спрашивает?! — Значит — трахни меня, — прикусываю палец, согнув колени. Тетсуро усмехается, и придерживает ладонью чёлку. — Я не играю в спонтанные потрахушки с бывшими, — поднимается с дивана Куроо, мотнув головой. — Бывшими?! — возмущённо повышаю я голос. Провожаю взглядом уходящего от дивана Куроо. — Я тебя не трахнуть пришёл, а возобновить с тобой отношения. Пока ты не дал чёткого ответа — ты для меня бывший, — поправляет тот помявшийся пиджак. Тот удлиняет вновь галстук, который я тоже изрядно помял в руках. Ноздри заполняются парфюмом Куроо, и я смотрю на него снова, и снова. Сам Куроо Тетсуро передо мной. Это нечестно. — Детский сад окончен, котёнок. — тот даёт мне щелбан, и я шиплю в ответ. — Я не сказал «нет», — закатив глаза, я поправляю сбившиеся волосинки из хвоста. Наверняка, Тетсуро мне знатно навил в волосах гнездо. — Тогда, я жду от тебя прямое, трезвое, не возбуждённое, и рациональное «да», — спорить не буду — вскакиваю с диванчика. — Ну, так… В дверь доносится стук. Невежливый, грубый, тарабанящий гомон. Будто дверь снести готовы. И знакомый мужской голос. Чёрт. Я даже не могу вспомнить, кому именно он принадлежит: — Это тут что ли?! А чё они не открывают? Ты его уговорил уже, э? — Что ты меня позоришь… — Куроо бормочет это так, что слышим это только мы вдвоём. Далее, он широко открывает рот, только чтобы громко произнести. — Бокуто, сволочь! — Бокуто?! — слух обостряется, и я тут же открываю дверь. — Ой… — действительно, Бокуто. Я малое помню о нём. Только смазано могу рассказать — в общих чертах. В свои восемнадцать он был как Куроо — накачанный, волосы всегда торчат в разные стороны. И глаза такие большие, совиные. Сейчас я вижу перед собой примерно того же человека, только в золотистом смокинге. И волосы у него уже покороче. Тот накидывается на меня с распростертыми объятиями: — Кенма, родной! А чего у вас темно-то так?! — я неуверенно похлопываю его по спине, и он отстраняется. Бокуто входит в мой кабинет, будто в свой. Фукунага, стоящий рядом, дёргает плечами. Оказывается, он тоже существует — я о нём забыл напрочь. — Помешал вам? — Ты — помешал, — Бокуто закрывает дверь за собой. Я смотрю на ответившего Куроо, тот кладёт руки на пояс, и кривит губы в недовольстве, отведя взгляд к стене. — Похуй, веришь, нет, — Котаро падает всей своей тушей на диван. Тот ловит мой взгляд, и снова широко улыбается. — Кенма, родной, ты так изменился, так подрос! Причёска твоя — вообще стилёвая! — мне после этих двоих братьев-акробатов придётся снова плед на диване поправлять. А Бокуто-то пальцем щёлкает, будто это я здесь гость. Котаро закидывает руки под затылок, и обращается к Куроо. — Ты поговорил с ним? — Он согласен, — недовольство выражать смысла уже не вижу, хотя, лишь угрюмо смотрю на Куроо. — Да? — Бокуто встаёт с дивана, и пожимает мне руки. — Правильно, дорогой. — от него веет каким-то запахом золота, точно разобрать не могу. — Ты как тут живёшь? В гости бы зашёл! Мы тебе всегда рады! Ой, так перепугались, когда узнали, что ты… Того. Я надеюсь, ты уж о нас не забывал, а?! Вот Куроо мне про тебя все уши начистил, заткнуться не мог… — Блять, Бокуто, заткнись, ты как бабка-родственница, — отрезает Куроо, и я насмешливо улыбаюсь. Выдохнув, я не сдерживаюсь, и начинаю в голос смеяться. Куроо удивлённо смотрит на меня. Словив его взгляд, я закрываю рот обеими руками. — У тебя нет родственников, не выёбывайся, — Бокуто снова роняет задницу на диванчик напротив нас. И я улыбаюсь искренне. Обычно в офисе я чувствую себя так, когда играю. Но сейчас я и компьютер не включал. — Кстати, Кенма, ты же понимаешь, мы сейчас втроём с тобой домой пойдём, не ебёт меня. — Домой? — дёргаю я шеей. — Хах, в смысле? — улыбка блекнет на моём лице. — Да, пудинг. Мы идём домой, — Куроо же наоборот заглядывает мне в лицо с ухмылкой. Видимо, обратно дороги нет.АТСУМУ МИЯ
Ките нельзя знать, что я здесь. Нужно вернуться домой прежде, чем он спохватится о моей пропаже. Хотя, я уже проворачивал это и год, и два, и три года назад — Кита ничего и не заметил. Осенью будет юбилей, как я не живу нормальной жизнью. Не выхожу из дома без маски. Могу звучать, как настоящий камикадзе, но мой бывший район — единственное место, где я дышу без маски. Скрытые места, конечно. Кита узнает, прибьёт. Хоть кто-нибудь меня узнает — убьёт на месте. Может, этого я и хочу на самом деле? Каждый убийца ведь тайно для себя хочет быть раскрытым. Но капюшон даже не снимаю. Боюсь взглянуть в глаза прохожим, и стараюсь избегать их, как настоящий социопат. Кроюсь в тени, как призрак. Увидит меня кто знакомый — так и не узнает. Или я начну запугивать его, говорить, что я лишь его галлюцинация, а его мёртвая мать из ада передавала привет. Хах, хоть какое-то развлечение для чёрного списка. Или мой знакомый в таком же положении, как и я — третьего не дано, таков мой круг общения. Мы все мертвы… Чёрт, название уже использовано для какой-то там корейской зомби-дорамы. Но от зомби меня отличает то, что я жив. Сердце бьётся, лёгкие функционируют, ноги, руки есть, слышу, вижу, только вот… У меня есть могила. Четыре года, стоит, пылится. Цветы, конфеты, рюмка водки приветствуются. Кита запрещает нам ходить на кладбище, ходить домой. А кто Мия Атсуму такой, если не будет нарушать правила Киты Шинске? Да и вообще, я же хожу сюда не ровно в день произошедшего. Именно поэтому, я стою в богатеньком районе. Прямо напротив жилого комплекса «Добродетелей». Я не был в Токио, но, вероятнее всего, в утопии здания похожи на наши. Хоть через десять лет приди — всё будет выглядеть, как вчера построили. Сквер с ровным асфальтом, небоскрёбы, отражающие ясное голубое небо. Это всё через дорогу. А дорожка около нас заросла. Раньше здесь была пустошь. А сейчас с каждым годом деревьев здесь растёт всё больше. И никто, совершенно никто, не хочет ухаживать за этим местом. Оно превращается в лесной парк у жилого комплекса, под которым и находятся наши бывшие аппартаменты. Дверь уже оприходовал какой-то граффити-художник, оставив на ней однозначный рисунок русской перевёрнутой буквы «ф». И я, стоящий под деревом, как ебучий кладмен. С руками по карманам, загадочно, блять, смотрящий, на место, что раньше было моим домом. Длинное здание, самый первый этаж, и дверь. Заколоченная дверь, с заброшенным, пыльным крыльцом. Не хочу даже знать, насколько всё стало хуже внутри. Может быть, там пауков теперь даже больше, чем бывших жильцов. Обидно даже за свою комнату, которую я бросил неубранной. Мика ночевала там вместе с Зеницу в последнюю ночь- мог бы, хотя бы, одежду убрать в шкаф. Только сейчас вспоминаю о лежавших штанах и носках на полу. Даже стыдно. Смотрю на растущие побеги возле двери — тут умер Танджиро когда-то, прямо на этом месте. Я даже счастлив, что не увидел это своими глазами. Мы с этим Танджиро никогда не говорили толком, как пришлось его сестре и друзьям — даже думать не хочу. Даки бесчестно пролила его кровь прямо у порога нашего дома. Тут мы курили вместе с Суной в наш последний день. Мика и Юкиэ тоже стояли здесь. Когда Мика ушла на кухню, я вышел к Юкиэ. Она стояла, покуривая свою сигарету. Кто уж знал, что это будет её последняя сигаретка? И в прямом смысле: — Дай прикурить. — У меня последняя, — даже иронично и горько хочется смеяться над этим. — Ебано, — задыхаясь слезами, кровью. — Ага, — знал бы, что увижу малышку Юкиэ тогда в последний раз — сказал бы больше. Юкиэ же в последний раз тогда взмахнула своими короткими волосами, и привычно-сонно взглянула на меня. А затем, пошла согреваться в дом. Она была уверена, что увидит меня на следующий день. И я тоже. Я слышу, как кто-то сюда приближается. Вот чёрт. Мгновенно прячусь за дерево. Я ещё раз благодарю умников, которые решили из зарослей вокруг жилого комплекса сделать парк. Спасибо большое, что я сижу в кустах прямо перед дверью, и меня никто не видит. Быстро ложусь на землю. Напрягаю шею, и смотрю сквозь ветви на свою бывшую дверь. Оглядываюсь по сторонам, пытаюсь услышать шаги. Лишь бы не дышать. Справа. Кудрявый брюнет в маске сам оглядывается по сторонам. Надеюсь, он не слышал шорохов листьев. В маске. Погодите… Он останавливается напротив нашей двери. Может, заглядывается посмотреть, что тут такое, интересное? На какой двери пишут непонятным шрифтом всякие надписи, и нарисован член? Очень сложно не издавать звуков, и пытаться что-то увидеть одновременно. Тот встаёт ко мне спиной. Даже дышать нельзя — травинка от меня отлетит, и пиздец мне. Сгибаю пальцы болезненно, сжимаю кулак у поясницы. Ловлю дыхание. Он туда стучит. По голове себе постучи, хозяева умерли! До меня доносится запах медицинской маски. Только… Я же не в маске сегодня. Снял её, чтобы отдышаться. Парень в маске, тёмные волосы, высокий, худой… Живот в ужасе поднимается от земли, пачкая куртку в почве. Дверь приоткрывается. Я почти вскрикиваю вслух, но надуваю щёки. Они охуели?! Нет, мы, конечно, умерли, но я никому не разрешал забирать нашу территорию! — Пароль. — Ноль, три, два, один, — его знакомый голос. Сакуса Киёми. Вот ты и попался, дружок. У меня сердце сейчас так больно бьётся, что я боюсь, будто и Сакуса это слышит в метре от меня. Клочок земли рассыпается в моём кулаке. Я ничего не понимаю. Почему, когда он сказал эти четыре замудрённые цифры… Он вошёл в наш чёртов дом?! Кто ему, блять, открыл?! Что это за… Дверь закрывается, как ни в чём не бывало. И никого из них, как и не было. Это галлюцинации сейчас? Сны при температуре в тридцать семь градусов? Щипаю себя. Нет. Атсуму, прикройся. Не выдавай себя, Атсуму. Атсуму, нельзя. Я что, Кита? Нет, конечно. Вскакиваю с места мгновенно, поправив капюшон. Подбегаю к двери. Часто дышу, схватившись за колени. Решительно смотрю на дверь. Обхожу наш апартамент вокруг, нагнувшись. Подхожу под окна, тяжело вздохнув. Хватаюсь мокрыми от пота руками за стену. Прижимаю затылок под наше окно. Я приподнимаю голову — окна заклеены. Чёрт. Переползаю пальцами рук, приложив ухо к стене. Стараюсь двигаться тихо, не шуршать травой. Буквально солдатом ползу по траве, еле переступая коленями. Наконец, слышу приглушённые голоса. Запах спирта — не медицинского, как обычно. Кривлю лицо. Давай же, Атсуму! Зато, Комори теперь не будет спорить, что Сакуса — мой соулмейт. Еле голоса слышу. Ну же, хватит шуршать! Хоть слово дельное скажи! — …согласны, — сердце, бейся тише, ничего не слышу. — …чно, — чего, блять? Они переходят на шёпот. Ещё хуже. По голосу внутри, в моей, между прочим, бывшей комнате — Сакуса, и ещё какие-то трое людей. Кто-то встаёт со стула, и ходит по комнате. Сел на место. — Надо… Решать с ней, что делать?.. — меньше лирики, больше дела. Ещё какие-то фразы я даже членораздельно разобрать не могу. Слух и мозг никак не могут сопоставить приглушённые стеной фразы воедино. Ничего до сих пор не могу понять. Голоса сменяются. Там две девушки, и больше парней. — Это же будет подозрительно! — вот, прекрасная девушка! Говорит в полный голос! Уважаю таких! — Ещё немного, и… — а таких, как он, я не уважаю. Бубнит и бубнит, как шпионам-то подслушивать? — С «Добродетелями» мы найдём их быстрее, — это говорит Сакуса, точно знаю. Стоп, какие Добродетели? Неужто, те самые? — Кенма всё сделает, чтобы найти веснушчатого. Особенно с Куроо. — чего, блять? — И близнецов Мия! — говорит незнакомый, громкий женский голос. Ей шипят, но её шёпот тише не становится. — Ой, извините… — Близнецов Мия?! — вслух шиплю я, тут же закрыв рот рукой. Само вырвалось. — Всегда хотела с ними познакомиться, — продолжает мелкая. Её голос приближается к окну. Чёрт-чёрт-чёрт. И шаги… А нет, отдаляются. Она уходит обратно. Жмурюсь, снова открываю глаза — утыкаюсь в стену. Мне льстят, конечно, её слова, могу с ней познакомиться, и сделать эту встречу последней в её жизни. — Пф… Нас интересуют не они, вы же знаете, — Сакуса. Так, знаешь ли, Сакуса, я тебя, блять, заинтересую так, что ты об этих словах пожалеешь. — Да, — я вздрагиваю. Голос… До чёртиков знакомый. — Мне нужно убить Ойкаву Тоору, и я более уверен, что он жив, и кроется там же. Тендо. Сатори Тендо. Сакуса работает на Тендо. Твою мать. Вороны вдали каркают всем клином, и разлетаются. Продолжают кричать, видимо, дерутся. Не могу поднять на них голову, лишь слышу, как они перебивают разговор. Твою мать… Колючая травма, колыхаемая ветром, бьёт мне прямо по носу. — Один из нас проиграет, — подытоживает этой фразой некто, топнув по полу. Нужно уходить отсюда.ЗЕНИЦУ АГАЦУМА
У меня мороз бежит по коже. Хотя, я закрыл все окна в квартире. Я редко вожу сюда гостей, кроме Мики и дедушки сюда не заходит никто. Чаще всего, я навещаю их. Но я уж точно мог прибраться, если бы знал, что Незуко, Кей и, мать твою, Иноске присоединятся ко мне сегодня вечером. Дедушку мы не стали беспокоить понапрасну — он и так хворает, к тому же, мой дом ближе к тому кафетерию. Вернее, снятая однокомнатная квартира со звукоизоляцией. Сейчас с дедушкой иногда живёт только Мика, старательно ухаживает за ним. И я приезжаю, когда могу. — Милый дом… — Иноске присаживается на моё место. Как почувствовал. Включив свет, я наконец, могу разглядеть его. Его лицо лишь малость повзрослело, но менее краше не стало. Ты такой же… Красивый. — Спасибо. — бубнит Иноске, глядя мне в глаза. — Чай? — смущённо отворачиваюсь я к прозрачному чайнику. — Угу! — кивает Незуко, сев около Иноске. Мика нервно укладывает хвост на правое плечо, смотря то на меня, то на Иноске. — И как… Тебя сюда впустили? — спрашивает Кей тот самый вопрос, что вертелся у меня на языке. — Меня не впускали — я сам пришел. Почти тем же путём, что мы ездили в школу — обходным, правда, — я кипячу чайник, и хватаюсь за край столешницы. Моё последнее воспоминание о тебе мне пришлось пережить тяжело. — Пусть будет с нами! — отчаянно кричал я, когда слёзы текли мне в рот. Дедуля крепко держал меня на месте. — Он наш родственник, он имеет право здесь быть! — я сорвал голос в крике. — Следи за ним, Мика… — Иноске, — раздражённо выдыхает через зубы Кей. — Я танцую, — Мика неловко смеётся. Иноске ей кивает. — Ам-м… Незуко, вот, школу окончила… — Как выросла, мелочь! — восхищённо произносит Иноске. — Так… Зачем ты здесь? — продолжает Кей недоверчивым тоном. «Если я скажу это сейчас, ты, Моницу, что-нибудь разобьёшь». Твою мать. Я отвык от твоего голоса, он меня прошибает, как током. «Давай я сам, а». Вздыхаю, и прохожу мимо вставшего Иноске. Сажусь на пригретый им стул. Я смотрю на Кея, который сидит не напротив стола, а убрав ноги из-под него — в сторону двери. Он ничего не понимает, и хочет уйти. Незуко удивлённо моргает, глядя мне в глаза, и встает. Уходит в ванную, видимо, руки помыть. Тишина скрашивается проезжающими машинами за окном. Мика не сводит испепеляющего взгляда со спины Иноске. Конечно, Иноске, я и сам тебе даже в мыслях сказать не могу, как я поживаю. — Говори! — несдержанно выкрикивает Мика. Пропасть между нами всеми порождает в комнате шестого гостя — неловкость. Её не было в разговоре, когда нам было шестнадцать. «Но нам не шестнадцать». И то верно. «Где чашки?». На полке прямо над тобой. Иноске тянется к указанному шкафчику. До сих пор хранит тишину. «Сейчас, а, не торопи. Для такого разговора надо чё-нибудь выпить, да покрепче». Иноске заливает кипятком заварку, и несёт в руках по две чашки. Тот ставит первее мне, а затем себе. Кей со скрещёнными руками смотрит на Иноске. И, наконец, Хашибира присаживается за центр стола, уложив свои носки на мои ступни. Никто за столом даже не прикасается к чашке. Слышу звук выключившейся воды в ванной. Даже руку не могу к чашке поднять. Смотрю в неё, на отражение бездумного Иноске. Незуко присаживается около Мики, и тоже наблюдает. За тем, как Иноске сёрбает немного чая с поверхности. И произносит: — Они живы. Незуко легонько ударяет по столу от удивления. Я закрываю рот руками, но сердце начинает болеть от неожиданности этих слов. Мика начинает кашлять. Кей выпрямляется, повернувшись к столу: — Что, прости? — Вероятнее всего, — невзрачно пожимает плечами Иноске. — Иноске… — скрипит зубами Кей. — Кто тебя учил предложения разделять?! Ты понимаешь, что нельзя так просто заявляться сюда, и бросаться такими заявлениями?! — Ну, — Иноске совершенно спокоен. — По-крайней мере, один жив точно. Кенма. — Что… — шёпот Мики отдаётся в пустоту, и та утыкается взглядом в невидимую точку перед собой. И начинает снова теребить кончики волос на плечах. — Ты… О чём? — Иноске, — я пугливо хватаюсь за края стола. Хашибира переводит свои зелёные глаза на меня. Как же… «Я не вру, Моницу. Разгляди своими очками внимательнее». Моницу. Откуда ты знаешь, что Кенма… Так, погоди, нет. — Кенма… Покончил с собой, — дрожащим голосом сказал мне дедушка, сняв трубку мамы Кенмы. Сколько мне пришлось пережить истерик. Уж и не помню чётко свои шестнадцать лет, зато знаю, как факт. Я плакал. Рыдал. Кричал. Сносил вещи. Так много взвалилось на нас с Микой. Из компании остались только мы вдвоём. Хашибира, обеспокоенно приоткрыв рот, накрывает мою руку своей. — Я видел его лично, — Незуко изумлённо ахает от заявления Иноске. Тсукишима неверяще мотает головой. Мика и рта закрыть не может, упялившись в шторы. — Посмотри мне в глаза, Зеницу. Я поворачиваю голову на Иноске. «Не своди взгляда». Хорошо. Киваю. Иноске складывает наши руки у меня на коленях, сев напротив меня. В голове проносится картинка, и я дёргаюсь. «Не шевелись. Помнишь, мы так делали? Я показывал тебе свои воспоминания с мамкой моей. И сейчас я сделаю то же самое». Ага. Хватаюсь за его пальцы. Опять эта картинка. Только я могу удержать её в голове. Кенма куда-то идёт. Звук сердца отдаётся звоном в ушах. Учащённым, надоедливым, тяжёлым. Кенма в толпе, устало смотрит куда-то, запрокинув на волосы капюшон. Они у него чёрные, а кончики волос всё те же жёлтые. Это точно Кенма. Идёт в какой-то небоскрёб, похожий на ваш. — Он жив, — руки дрожат, но я не отпускаю пальцы Иноске от себя. — Я… Увидел его. — смотрю на Мику. — Но… Как…? — у неё язык к нёбу липнет, та еле говорить может. — Инсценировка самоубийства, — разводит руками Иноске, легко поддёрнув плечом. Это точно был Кенма, сомнений никаких. Его лицо никак не изменилось, волосы выросли. И осанка, чёрт побери, та же слегка согнутая. — И что… Ты нам предлагаешь? — Кей явно пытается уравновесить голос, говорить увереннее. — Ты не дослушал. Ямагучи, Дайшо, Ойкава живы с бóльшей вероятностью, — тут Кей уже не выдерживает. Что-то в его взгляде трескается. Мика запивает весь чай в одно горло. — Почему я говорю это? Большая вероятность. Зеницу, припоминаешь, в день пожара ты видел Киту? — Киту?! — двигает стул назад с шумом Кей. Пытаюсь всмотреться в своё отражение в очках. Ничего не понимаю. — Почему ты не сказал сразу?! — Я не помню… — глупо сиплю я. — Это… Что? — разум успешно стёр негативные, травмирующие воспоминания. Я лишь отрывками помню больницу, пожар. Еле избавился от жара огня в кошмарах, хотя бы полтора года меня такие сны уже не посещают. — Блять, Моницу, почему я тебе должен твои же воспоминания напоминать?! — поворачивает мой подбородок к себе Иноске. От его силы на секунду кажется, что он мне шею свернуть готов. «Ага! От тупости твоей!». Иноске заглядывает мне в глаза, крепче переплетая со мной пальцы. — Уходи, пока жертв не стало больше. И никому не слова, с кем ты тут разговаривал! Белобрысый на лестнице в больнице! Я фыркаю, и отпадаю назад, почти на Незуко. Ахаю. Вот чёрт. — Кто такой Кита? — тянет себя за волосы Мика до побеления на лбу. — Он умер шесть лет назад, если не больше, — недоверчиво произносит Кей. — Откуда ты знаешь, что это Кита? Тебе могло привидеться в бреду… — Ещё скажи, что это призрак был! — вскрикивает Иноске, и Кей щёлкает пальцами, кивнув. — Это был Кита, я-то знаю, как он выглядит. Он помог нам. И сбежал. Зеницу видел его, прежде чем уйти. Мы не видели труп Киты. Не видели трупы Ямагучи, Дайшо, Ойкавы… И Кита появился так просто, незнающему Зеницу, и спас его. Что, если и они…? Живы? И прикрываются в чёрном списке? — Ничего глупее не слышал, — цинично процеживает Кей, избегая встречаться со мной взглядом. — И что ты предлагаешь? — Выдвигаться, — наклоняет голову Иноске, выдав лёгкую улыбку. — Возвращать потерянные души домой. Ну же, динозавр! — Иноске дружелюбно подталкивает старшего в плечо, и Кей с неприязнью отдёргивает плечо от этого жеста. Хашибира не обращает на этот враждебный взгляд внимания. — Тебе не будет вредно! — С меня хватит, — встаёт Кей из-за стола, засунув руки по рукавам. — Это безрассудно, Иноске. Мы ставим на кон всё. У меня здесь уже своя жизнь, которую я из-за какой-то ошибки терять не хочу — и у них тоже. — далее, Кей тяжело произносит, опустив голову. — Ямагучи мёртв, и это факт. — Кей встаёт к кухонной арке, выходящей в прихожую. — Это тебе так легко можно взять и приехать. — судя по хмурым бровям Иноске, и выдутым губам — он недоволен. «Ещё бы! Чё он несёт?!». — А мы нарушаем законы. И если ты ошибаешься, и они и правда мертвы — ничем ты это не окупишь. Будет потрачено и наше время, и на наши личные дела опять будут запятнаны нелегальщиной. — «душнила». Хотя, Кей и держится ровно, ему точно не всё равно, когда он говорит это — его брови слегка нахмурены. — От этого так легко не отмыться. Где ты был эти четыре года? Почему только сейчас? — Думаешь, я знал?! — готовиться Иноске встать с места, но я преграждаю ему путь запястьями. «Оставь меня, дай я ему въебу!». У Иноске кулаки сжимаются, разжимаются. Иноске, не нужно… Они в чём-то правы. «Погодь». — Тсукишима прав, — встаёт около него Мика. — М-Мика?! — «предательница!». — У меня тоже есть здесь работа, своя жизнь, — Мика же опасается глядеть в глаза Иноске. Скромно встаёт у кивнувшего Кея. — Парень… У меня уже другой. — «который бросит тебя при первой же возможности». Согласен. — Я р-рада… Что они, м-может быть, и живы… — у неё глаза начинают блестеть, и та распускает свои волосы, наконец. Иноске уважительно кивает ей, не перебивает, уже не хочет врезать. «Не, ну почему? Хочу». Иноске! — Но они сами… Выбрали эту жизнь. Они не хотят приезжать, так и даже… — Мика сжимает кулаки по бокам, и смело поднимает голову на младшего. — Если мы найдём их, вряд ли они будут рады нам. Поэтому, Иноске… Не надо. Спасибо, что приехал, но… Всё изменилось. Мы уже другие, мы выросли. Прости, Иноске. — та тяжело вздыхает, и поворачивается к Кею. — Пойдём, Кей. Незуко? — та поворачивается к девушке, и Камадо с кивком вскакивает с места. — Пока… Не задерживайся здесь. — Мика с опаской смотрит на нас двоих. Незуко машет нам. Кей ничего не говорит. Так к чаю даже и не притронулся. Иноске не останавливает их, и ничего даже вслух не произносит. «Чего-то такого и говорил ожидать Томиока». Да уж… Лишь смотрит в порог. Иноске потирает согнутыми пальцами область под нижней губой. Вздыхаю. Они тоже и слов не роняют в прихожей. Слышу, как дверь хлопается. Иноске усмехается, не сводя взгляда с той же точки: — Они согласятся. — Ты чего? — непонимающе гляжу на него. Улыбка тянется непроизвольно. — Ты сам-то согласен? — он поворачивается ко мне. Я задумываюсь над ответом. Не укрою это от Иноске, но мне слишком непривычно. Пойми, на меня так много навалилось за этот вечер. Ты, Кенма, они… Я не могу переварить это так быстро. И принять такое поспешное решение. Иноске касается моих волос, и трепетно поглаживает мою чёлку. Тот рассматривает мои волосы, не убирая руки: — Чёрные… У тебя теперь тёмные волосы. Сначала тебя и не узнал, — «я не тороплю тебя». — Да… Длина росла, и я решил перекраситься, — не договариваю, что сделал это год назад. Хотя, и договаривать не надо. Иноске опускает взгляд к моим глазам. «Тебе идёт». Мне нравится, что на кухне свет не режет глаза. Тусклый, слегка коричневый, я бы сказал. И всё же, не настолько здесь темно, чтобы я не заметил зелёных глаз Иноске, обращённых к моим губам. Иноске прикусывает те же пухлые губы, которые поцеловали меня впервые в жизни. «Ты веришь мне?». Да, Иноске, верю. «У тебя есть кто-нибудь сейчас? Типа, парень, девушка…?». — Нет, — смущённо усмехаюсь я. И снова тишина. Такая сонливая, и спокойная умиротворённость… После всех сказанных слов, я, конечно, напрягаю спину. — Так, нахрена тебе очки? — «доверься мне». Иноске намеренно переводит темы вслух? Да и проводит рукой по оправе очков. — Я… Вижу хреново. Постоянный стресс сделал своё дело, и такое тоже бывает — психосоматика жестоко отомстила мне, — я снимаю их с ушей. «Нет, я ж не сказал их снять!». — Все равно глаза устали… — кладу их около себя, и устало давлю пальцами на прикрытые веки. Я открываю глаза. Иноске и глаз с моих губ не сводит. «Ты очень красивый, Моницу». Спасибо. Тот запускает руки в волосы. «К чёрту». И распускает руки снова, схватив меня за предплечья. Да. Иноске, да. Продолжай. «Я тебя всего лишь целую, а не ебу». Я усмехаюсь ему в губы, и он прикусывает мою верхнюю губу. «Но если хочешь, я могу устроить». Да иди ты. Иноске переползает со стула ко мне на колени, и я ухватываюсь за его рёбра. Я счастливо вожу по его носу кончиком своего. Утыкаюсь в его губы, крепко сжав рукава предплечий. Мой Иноске. Я закрываю глаза, и чувствую вкус спокойствия, и умиротворения. Иноске берёт меня за затылок, и проводит пальцами по волосам. А я пробую сладость его губ вновь и вновь. — Иноске… — бормочу я почти неосознанно ему в губы, разлепляя глаза. — Зеницу… — я улыбаюсь. Как хорошо, что ты здесь. — Ты изменился, — произношу прежде, чем успеваю подумать. — Чем, ёпт? — любопытно наклоняет шею Иноске. Хотя, я поторопился. Иноске игриво бьёт меня в плечо, и я смеюсь, хватаю его кулак. Целую его в руку. — Ну, правда? — Ты… Стал спокойнее, гораздо, — «как и ты». Иноске нежно поглаживает меня по шее, и лишь улыбается в ответ. — Многое изменилось. Я больше не… Тревожусь. — Я рад, — Иноске целует меня в обе щеки, и прикусывает правую щёчку. Я кусаю нижнюю губу в широкой улыбке. — У меня тоже… Много чё случилось. — я обожаю твой сленг, боже. — Я расскажу об этом тебе, но не сейчас. — И я, — не хочу ворошить прошлое. Я рад, что мне не нужно всего лишь вспоминать тебя — ты на моих коленях, расцеловываешь мои веки вновь и вновь. — Пусть мы и изменились, но… — теперь, поцелуи ползут вниз по моей шее. — Мои чувства — нет. — его подбородок идеально смотрится на моём плече. — Я люблю тебя, Зеницу. Ты больше не будешь плакать из-за меня… — но глаза сами слезятся от таких слов. Сколько же мы с тобой пережили, чтобы ты спустя только четыре года смог появиться. Как много… Между нами пропасти. Которая с каждым твоим взглядом уже кажется не такой широкой. Иноске недовольно поднимает голову. — Чё ты мне тут всё портишь, я час речь составлял! Я смеюсь, но тёплые слёзы сами орошают мои щёки. Иноске целует меня в мокрые дорожки на щеках. Схватившись за плечи, Хашибира не прекращает меня расцеловывать. Я так счастлив сейчас. На своей собственной кухне однокомнатной квартиры, где на моих коленях сидит человек, сделавший меня счастливым однажды. И не прекращающий делать это в настоящем. «Значит, харэ реветь!». Это слёзы счастья, придурок. «Сам такой!». — Я люблю тебя, Иноске, — чувствую солёный из-за слёз поцелуй парня на своих губах. Иноске внимательно проходится пальцами по моим щекам, трепетно постукивая по следам слёз. Поддувает мне под ресницы. «Вроде всё». — Пойдём уже в кровать. К этой теме мы больше, к счастью, не возвращаемся. По крайней мере, этим вечером. А сейчас, я просто несу Иноске у себя на спине с кухни в соседнюю комнату. И мне больше ничего сейчас не надо, поверьте.ТАДАШИ ЯМАГУЧИ
labrinth — mount everest
Синеволосая девушка медленно сползает с кровати. Нежно-розовые кружевные трусы, однако же, девушка надевает быстро. Красное неоновое свечение от вывески «fuck me later» на стене кружит голову. Спасибо Ките, что когда-то разрешил её повесить, иначе бы я с ума сошёл от серых пустых стен. Не хочу смотреть на уходящую девушку — только когда она дверь за собой закроет с другой стороны. Ещё немного — и я перестану скрывать отвращение после того, как кончу. Тяжело вздыхаю, как бы её побыстрее отсюда скинуть? Но пока, делаю вид, что мне это правда интересно: — Куда пойдёшь сейчас? — Ты меня выгоняешь? — карие глаза девушки потерянно бегают по моему телу. В следующий раз я скажу Дайшо, что я не вижу секс, как образ избавиться от стресса. Наоборот — мне прибавилось тяжёлых мыслей сейчас больше. Чувствую себя виноватым, что хочу её выпроводить отсюда. Синеволосая девушка в одном лишь нижнем белье продолжает глупо моргать на меня. Она ещё и без бюстгальтера сейчас, а её глупый бейби-фейс раздражает меня с каждой секундой всё сильнее. Я сдвигаю ноги. Она была бы милой, если бы сейчас не… Фу, даже думать противно. Намеренно смотрю на её третий размер, та же скромно мнётся. — Хочешь остаться жить в чёрном списке? — насмешливо бросаю я, согнув ногу на кровати. — А, — опоминается синеволосая, натянув на оголённую грудь свитер. — Найду чем заняться. — Ты напоминаешь мне меня в семнадцать, — открывает дверь Дайшо, впустив в комнату какую-то песню Лабринта. Я облегчённо выдыхаю. Дайшо спасает ситуацию. Синеволосая оборачивается на вошедшего. Дайшо смотрит на девушку без интереса. Раньше бы он бурно среагировал на просвечивающие соски девушки через свитер. Та неловко топчется с голыми пятками на месте. Уже несдержанно поднимаю бровь. Дайшо смеётся, и проходит на свою кровать. Ой. Сугуру же сам без футболки — только из душа вышел. Я-то к этому виду привык. А она? Она уже запрыгивает в свои скинни-джинсы: — Пока, Тадаши, — ощущение, что девушка здесь лишняя, само выводит её из комнаты. — Давай, пока! — натянуто улыбаюсь я. И надеюсь, я больше никогда не встречу её. Умоляю, я больше никогда и ни при каких обстоятельствах не займусь сексом ни с девушкой, ни с парнем. — Как её зовут? — смотрит Дайшо на закрывшуюся дверь. — Она не называлась, — нагло вру. Она сказала имя, а я предпочёл забыть. Я наконец выдыхаю, перевернувшись на живот. — Дайшо, я так хотел, чтобы эти десять минут прошли побыстрее. — Сколько?! Десять минут? — да, этому лишь бы похохотать. — Ты… Ты чё? Ямагучи, да трахни ты кого-нибудь уже нормально, и не ной! — Мне противно, Дайшо! — кривлюсь я от воспоминаний. Я сделал это, потому что Дайшо этими словами продолжал давить на меня. Сейчас я уже не поддамся. — Ни за что в жизни ни с кем не буду… Это так противно! Фу! — зарываюсь лицом в ладони. — У тебя встал хоть? — Сугуру закидывает руки под шею. Я открываю пальцами глаза, и скромно киваю. — Ну? Она тебя за член укусила? — я мотаю головой. Дайшо переворачивается ко мне всем корпусом. — А что? Вот, что у вас было, давай! Мы стоим в клубе. Вы танцуете. Целуетесь. Что ты чувствуешь? — Из-за алкоголя — толком ничего. Голод? У неё губы, конечно, вкусные, но… — я сомнительно верчу рукой, нахмурив брови. — И вот, ты привёл её сюда. Вы целуетесь. Раздеваетесь, — отвожу взгляд, пока Дайшо перечисляет. Лучше бы он свой опыт рассказал, чем мой первый раз с девушкой выпытывал. — Она… Как? Фигура у неё, вроде, ничего. — Я ничего и не говорю, — Дайшо выжидающе кивает. — У неё… Сексуальная татуировка бабочки на животе. Но… Дело не в красоте! Красив я, красив ты, красива Ячи, красива она, красив ещё кто, все красивые! Секс же не только о внешности, но и о твоём отношении к человеку! А я не трахаю всех симпатичных подряд! — Я трахал, — подмигивает мне Дайшо, и я закатываю глаза. — Ну, дальше-то? Ты в неё заходил, да? Как там? — Что за вопрос «как там»? Отлично, блять, чай попили, — Дайшо гогочет, показав мне средний палец. — Ну… Ничего особенного. Я надел презерватив. Она сказала «погоди». И… — Стрёмно сосала? — Дайшо вытягивает ладонь перед собой, согнув правую бровь. — Дело не в том, как она это делала, дело в том, что она это делала, — не знаю, поймёт ли Дайшо, но Сугуру, скривив губы, кивает. — Мне, может… — я поднимаю голову к потолку. — Было и щекотно, но потом как-то слюняво чересчур. — А ты ей делал куни? — Дайшо показывает два пальца, высунув язык. Сугуру лукаво проводит языком по указательному пальцу. Какой же у него недотрах. — С твоим проколотым язычком ты бы сделал даме приятно… — Я услышала «куни», — голова Ячи появляется прямо в дверях. — Что такое? А если есть Ячи, значит с ней плетётся и Комори по пятам. Этих слушателей мне ещё не хватало. Хотя, судя по взгляду Дайшо, он уже всему дому растрепал, что у меня случился первый раз с девушкой на нервной почве и под давлением. Или, как сказал бы Сугуру, «пацаны, наш Тадаши трахнул кого-то, ёпта». Комори присаживается на кровати, а Ячи падает около меня. Все смотрят на меня. Блять, почему я? — Она нагнула голову к этому, я пытался… — меня сейчас стошнит. Пытаюсь говорить дальше, как ни в чём не бывало. — Ну… Она стонала, но я сказал «так, всё». — Так, всё?! — повторяет Ячи, и заражается смехом. Дайшо, конечно же, лопается вместе с ней. Они прям как гиены. — Ну и быть тебе девственником! — Какое счастье, — недовольно произношу я. Испытывающе смотрю на Ячи, и она прекращает смеяться. Дайшо же мой испепеляющий взгляд сдержать может — я так на него смотрю всегда. — Короче, я далее… Эм… Вошёл в неё? И… Пытался что-то делать. Но… Понял, что секс переоценён. И вытащил. И оделся побыстрее, мне некомфортно. — Ты сделал это, чтобы попробовать? — Комори же единственный не реагирует бурно. Я ему киваю. Мотоя задумчиво отводит взгляд. — И мне не понравилось, — продолжаю я, скрестив руки на груди. Действительно — секунду назад я был обнажённым, но оделся даже быстрее, чем она. И завершил весь процесс рукой. Надо будет пойти в душ. Я верчу рукой перед собой, рассматривая выцветшую краску на татуировке ветвей пионов. Надо будет откорректировать татуировку у Ханамаки. А пока не до этого. — Трахать незнакомцев — такое себе. Это мой первый раз, и хочу, чтобы был последний, — и всё же, я продолжаю говорить единственный. — Я делал всё, как ты и сказал, Дайшо. — Сугуру вскидывает брови. Хитока кивает моим словам. — Мне противно от секса, и я не хочу это делать ни с кем снова. Никогда. И если есть любой другой способ избавиться от стресса — уж лучше воспользоваться им. — Ну-у, я тебя понимаю, — Комори произносит это почти лениво, растягивая слова. Сугуру же цыкает, покачав головой. Это не проходит мимо Комори, и тот наблюдательно наклоняет шею к Сугуру, не убирая руки с губ. — Дайшо, ты ведь просто хочешь сделать это, но делаешь это через Ямагучи? — Тогда бы я занимался вуайеризмом, — Комори снова смотрит в сторону от ответа Дайшо. — Да и вообще, я просто желаю ему лучшего! Может, он не совсем асексуал, у него нормального секса просто не было… — я напрягаю всё тело от его слов, и встаю. Даже Хитока выпрямляется, подняв грудь с кровати. — Может, ты не совсем гетеро, у тебя просто парня нормального не было?! — не хочу продолжать этот разговор, и хлопаю дверью, как выхожу отсюда. — Правильно, — слышу я в спину от Ячи. — Вот же истеричка!.. — громче кричит в ответ Сугуру. — Ой, блять, — и как уж без комментариев Суны, дополняемого смехом. Я пропускаю это мимо ушей, и гневно выхожу во двор. Море волнуется. Вдыхаю глубже, в ноздри морской воздух. И расслабленно сажусь на порог нашего дома. В детстве, бывало, я мечтал жить около моря, выходить к нему, думал, буду каждый день купаться, а я буду лишь смотреть за красотой моря. Нихрена это не так. Во взрослой жизни я возненавидел море. Оно хотя бы охлаждает. Суна выходит из нашей виллы, и присаживается около меня с пачкой сигарет в руках. Тот молча мне её протягивает, и я молча зажигаю сигарету своей зажигалкой. Никотиновый дым колко обвивает мои лёгкие. Каждый раз впивается иглами в гортань, и свободно выходит через рот. И не повезёт, если выйдет через ноздри. Морской воздух портится от навязчивого запаха сигарет. Чувствую взгляд Ринтаро на себе: — Если тебя это утешит, то Дайшо — придурок, — выдохнув усмешку вместе с дымом, я согласно киваю. — Мне тоже не нравится трахаться с кем-то, кроме Киты. — Разве ты пробовал? — с улыбкой поворачиваюсь к нему. — Это травмоопасно для меня, — любое прикосновение, даже малюсенькое соприкосновение пальцев бьёт Суну током. Поэтому, стараюсь держать руки при себе. — А для тебя — психически опасно. — обращает слегка опущенный взгляд на меня Суна. — Случайные половые связи и не для тебя. — Не для меня. Я смотрю в лазурное, чистое море. Отражает безоблачное небо. Болтаю ногами, еле касаюсь кроссовками песка. Хватаюсь за доски пола нашей виллы. Зимой здесь холодно. Я ненавижу море зимой, ненавижу море летом. Ненавижу
Примечания:
а у меня день рождения сегодня 🥳
