Брешь в броне

      Максим Стрельников не любил детей. Не любил детства, не любил «семейные» праздники вроде дней рождения и Нового года. Нелюбовью к излишней суете и сентиментальности он пошел в отца – еще достаточно молодого, но уже сурового, немногословного человека. Максим старался во всем ему подражать, но так, чтобы это было не слишком заметно. За свою недолгую восемнадцатилетнюю жизнь Стрельников-младший, получивший среди бандитов прозвище «Телефонист», успел увидеть несколько показательных «казней», когда проштрафившиеся перед отцом ханурики плакали, умоляли отпустить их, вытирали рукавом сопли и рыли ямы, в которые через полчаса сами же и падали; помогал минировать ангары и автомобили, полностью понимая, что туда войдут люди и погибнут в огне; наблюдал, как Стрельников-старший и члены его ОПГ хладнокровно стреляли прямо в головы, превращая лицо в кровавое месиво. Отец никогда не пытался оградить его от реальности того, чем они занимались – начиная с его четырнадцати лет, хотя Максим рвался в бой и того раньше. Но если отец, выслушав его доводы, говорил коротко «нет», всякая полемика прекращалась. Никаких возражений, никаких соплей, никаких «ну пап». Авторитет главаря не смел пошатнуть никто, даже его сын. Единственное, чего отец до сих пор ему не позволял – это прикончить человека самому, спустить курок или вогнать нож под ребра, глядя в расширившиеся от боли и предсмертного недоумения глаза.       Максим был парнем умным с раннего детства и все учился подмечать, вплоть до микродвижений лица собеседника, до способа сложить руки. Он рано научился понимать, что «я люблю тебя» можно говорить разными словами – и даже вовсе не говорить. За восемнадцать лет жизни он ни разу не слышал от отца этой фразы. Но при этом он помнил, как папа до поздней ночи корпел с ним над домашним заданием, ни разу не сорвавшись, даже когда Максимка в пятый раз криво вырезал фигурку из цветной бумаги или путал, что является подлежащим, а что сказуемым. Он понимал, как важны были отцу его знания – не затем, чтобы хвастаться ребенком перед другими людьми, как трофеем, а чтобы образование уберегло его от преступной доли, от пуль, ножей, куполов на спине, рук в крови и неба в клеточку. Максим ценил каждую скупую похвалу и улыбку отца, как драгоценность – именно потому, что они были так редки, и поэтому искренни.       И тем непонятнее ему было замечать, что многие люди, умирая, звали маму. Если хотели, чтобы им поверили, клялись жизнью матери. Теряли самообладание и подставлялись, стоило упомянуть их матерей в негативном ключе.       Будто «мама» - это что-то святое.       В редкие минуты пустого, не заполненного ничем досуга, прислушиваясь к музыкальным экспериментам Паши и глядя, как мастерски Володя играет с карманным ножом, Телефонист думал, что это слово из четырех звуков, первое для многих детей, для него не означает ничего. Вакуум, стоящий за этим коротким словом, иногда даже пугал. Для Максима каждое слово что-то да означало. Собака – громкий лай, резкий бег, сильные лапы, взрыхляющие снег, теплая шерсть, острые зубы. Телефон – черный предмет, уже кажущийся продолжением руки, кнопки, слабые голоса из динамика.Нож – холодный блеск в полутьме, боль на конце. Папа – рука в перчатке на его плече, глубокий голос, непроницаемые очки, черно-белый силуэт, глухая стена, безмолвная защита. Мама – ничего.       Максим был доволен таким раскладом, не чувствуя, что ему чего-то недостает. Наоборот – в его броне не было брешей. Уж он-то не такой, как прочие дураки, его не взять понтом на мамку, и когда он будет умирать, он будет умирать гордо и молча, а не хныкать и звать мамочку.       В своих задумчивых блужданиях по подвластному им городу, однажды перед Новым годом, Телефонист обнаружил себя около детской площадки. Погода располагала к прогулкам с детьми – свежевыпавший снег искрился на солнце так, что глазам было больно, и отлично скатывался в снежки и комья для снеговика. Максим облокотился на дерево и начал внимательно наблюдать за детьми. Пап на площадке не было – за яркими пятнами цветных курточек и шапочек бегали только женщины в длинных зимних куртках – некоторые подставляли руки, стоя у подножия горок, чтобы дитятко не ушиблось, другие раскачивали качели с хохочущими мальчиками и девочками, третьи еще только качали коляски, степенно переговариваясь и иногда проверяя, как там их младенцы.       Телефонист отложил про запас первую крупицу информации: мама – это та, кто защищает. Следит, чтобы не ушибся, не замерз, не проголодался. Кто поправляет сбившуюся шапочку, вытряхивает снег из штанов, вытирает сопли с носа. И что тут такого особенного? Свое раннее детство Максим помнил плохо, но был уверен, что все это для него делал отец. Если у других людей все было наоборот, так и что? Больше причин гордиться своим отцом, который в трудные времена не отращивал пузо у телевизора, сетуя на правительство, пока жена убивалась на работе и крутилась по хозяйству, а добывал деньги и растил его – как мог. Один. Видимо, так у людей устроено – не могут оба родителя быть хорошими, хоть один да просрется.       От презрительных размышлений о бесполезности большинства самцов его вида Максима отвлек мячик, ударивший его по ноге. Он изумленно воззрился на белый в красную полоску предмет, прилетевший из другого мира, когда к нему подбежала девочка лет пяти и подняла мячик.       - Привет! – Весело поздоровалась она, запыхавшись и тяжело дыша. Красная шапочка с завязочками съехала на затылок, открывая прилипшие ко лбу светлые пряди. Карие глаза сверкали детским задором, а щеки горели от мороза. – Тебя как зовут? Меня Наташа!       Максим отшатнулся и растерянно нахмурился.       - У тебя вся шляпа в снегу! – Наташа захихикала. – Ты похож на шпиона из фильма!       - Ната, вернись немедленно! – К ним уже бежала молодая женщина в коричневой дубленке. Она схватила девочку за руку и дернула прочь от Максима, бросив ему «извините».       - Сколько раз тебе повторять: не разговаривай с незнакомыми дядями и тетями! Не подходи к ним! Никуда с ними не ходи!       - Мам, у меня мячик...       - Оставила бы этот мячик, мы тебе другой купим! Еще раз: что нельзя делать?       - Подходить к дядям, идти с ними, брать у них конфетки, садиться в лифт... – послушно начала перечислять Наташа.       «Дурацкие правила, которые все равно не спасут», - лениво подумал Максим, сняв шляпу и отряхивая с нее снег. Но если им так спокойнее...       Он поднял глаза на площадку и увидел, что женщины начали уводить с нее детей, бросая в его сторону взгляды, полные страха и неприязни. Как на зачумленного. Впрочем, его одежда – весь в черном, увенчанный черными очками и черной шляпой – не вызывала впечатления дружелюбно настроенно любителя поиграть с детьми. Да и как выглядят бандиты, многие знали.       Вторая крупица информации: мама – это женщина, которая ругает и разводит ненужную суету.       Что такое «театр абсурда» Максим начал понимать, наблюдая за отцом и хануриком из НИИ, который сначала едва не сделал Телефониста сиротой прямо в новогоднюю ночь, а потом вытащил его отца из реки, куда они все по дурости попали. Отец, улыбаясь, как стукнутый (сроду Максим не видел у него столь бурного проявления эмоций) запретил Володе заваливать это тощее недоразумение в мокрой клетчатой рубашке, потом начал к нему ездить по вечерам, а теперь здравствуйте вам – и этот кудрявый чудик сидит у отца на коленях, целуясь с ним похлеще Эстефании. Максим закатывал глаза, но покорно встречал ханурика по имени Иннокентий из НИИ и отвозил домой, молчаливо слушая его треп про составчики, какого-то Виктора Сергеевича и предложения остаться у него на новую серию «Слез сентября».       Нет уж, спасибо. «Слезы сентября» Телефонист презирал, как и все сериалы подобного толка, а сидеть и любоваться на милования отца и этого инженера и вовсе было ноль желания. Однако иногда он все же забавлялся мыслью, что у него теперь, вроде как, аж два папы. Про себя, разумеется. Еще не хватало, чтобы ханурик вообразил себе невесть что и попытался его усыновить. А он бы мог, с его-то рвением зачем-то понравиться Максиму. Как будто Максим мог ему что-то испортить. Уж если папа простил ему пулю в живот и инвалидность, что мог сделать какой-то сопляк? Одного взгляда на отца, стремительно меняющегося при виде этого Инженера, было достаточно, чтобы понимать, кто в его жизни теперь занимает первое место. Максим старался относиться к этому философски – в конце концов, ему бы за папу радоваться. Не всегда же им быть вдвоем против всего мира. А горечь во рту и одинокие вечера – ничего, переживет. Бывало и хуже. Ему не впервой оставаться одному.       Вот только в этот раз это, кажется, навсегда.       Решительно отказавшись сидеть дома и плевать в четыре стены, варясь в унизительных внутренних истериках брошенного младенца и осознавая свою ошибку (как можно было сделать другого человека, пусть и отца, центром своей жизни?), Максим каждый день, не занятый вылазками, выходил из дома и шел, куда глаза глядят. Он старался одеваться не так угрожающе, чтобы его не так легко было узнать и испугаться – для этого даже пришлось прикупить несколько белых и синих футболок и рубашек. Чаще всего в такие дни он находил себя на скамейках напротив детских площадок, бездумно глядящим на семьи и матерей с детьми.       «Интересно, было ли в моей жизни хоть когда-то время, когда у меня были и мать, и отец? Одновременно? Любили ли они меня оба одновременно? Хотя бы в утробе? Был ли я им нужен, или они оба прокляли тот день, когда так неудачно потрахались?»       Пустота, оставленная в жизни Максима Нателлой Наумовной Стрельниковой, стала брешью в его броне, связывавшая их когда-то пуповина была оборвана только с ее стороны, а он никак не находил в себе сил оторвать ее от себя и выбросить, ненавидя себя за слабость.       Одним особенно мерзким вечером, бредя домой, Максим зашел в магазин, который крышевал отец, и купил у усталого молодого продавца водку и пакет апельсинового сока – должна же быть в его мразотной жизни какая-то сладость. Если продавец и задался вопросом, зачем парню эта однозначная комбинация напитков, то ограничился обеспокоенным взглядом.       И прекрасно. Потому что сегодня вечером Максим Григорьевич Стрельников собирался нажраться, как свинья.       План был хорош, его исполнение – и того лучше. Водка, запитая соком, уходила просто на ура. Сидя в каких-то гаражах прямо на земле, Максим смеялся до слез над тем, как смешно качался голубь на ветке. Мир вдруг стал весьма забавным и приветливым местом, а Телефонист просто сгорал от желания поделиться этим чувством хоть с кем-нибудь. Именно поэтому он так обрадовался, когда напротив него остановились коричневые ботинки, и чья-то худая рука легонько коснулась его плеча.       - Вам плохо? – участливый молодой голос.       Максим запрокинул голову назад – черт, слишком далеко, небо завертелось над ним юлой. Он с трудом сфокусировал глаза на обеспокоенном лице. Тепло-карие глаза, длинный тонкий нос, гладко-выбритый острый подбородок и спадающая на глаза челка – над ним наклонялся парень, на вид не старше Максима.       - Ух ты, какой красивый, - немедленно сообщил Телефонист незнакомому парню, заваливаясь набок. Парень подхватил его и усадил ровнее.       - Да ты же пьян в стельку, господи... Где ты живешь? Как тебя зовут?       - Краси-и-и-ивый, - протянул Максим и звучно икнул. Он обвел глазами землю в поисках недопитой бутылки. – Выпить хочешь?       - Нет, не хочу, - парень страдальчески поморщился. – Тебе домой надо, или в участке окажешься, и хорошо, если только там. – Пошли, вставай, я тебя домой отведу.       - Не-е-е-ет, - Макс засмеялся, весьма ловко схватил парня за ворот оранжевой рубашки и потянул на себя, - сначала я тебя поце... ик!       - Ага, да, непременно, - успокоил его парень, подхватывая под мышки и ставя на ноги. – А сейчас давай, левой-правой, левой-правой, ай, как хорошо получается, так и до дома дойдем...       Запутавшись в ногах, Максим завалился прямо на паренька и попал губами на его рот. Парень замер, все еще придерживая Максима за талию. Телефонист, как всегда находчивый, жадно впился в мягкие губы, вцепившись в плечи человека, имя которого даже не удосужился спросить, и повис на его шее. Только сейчас, отравленный водкой, Стрельников-младший понял со всей очевидностью, как истосковался он по ласке, по чему-то большему, чем мимолетное касание плеча, которым его награждал отец, как сильно он хотел объятий – пусть даже вот таких, хоть от кого-нибудь.       Уже проваливаясь в черноту и онемение пьяного обморока, Максим подумал: «а ведь он так и не оттолкнул...»