Брешь в броне

      Разумеется, Максим понимал, что по законам биологии у него когда-то тоже были два родителя – ну хотя бы в момент зачатия, что ли. И раз она еще жива, то мать, технически говоря, у него есть. Вот только глядя на хищно улыбающуюся женщину в фиолетовой шубе и колготках в сеточку, с выбеленным, резко очерченным каре и яркой помадой, он не чувствовал ничего. Чужеродность человека, который должен был быть ему самым родным, тоже удивляла его своей парадоксальностью.       Да он даже похож на нее не был ничем. Максим вырос невысоким худеньким пареньком с тонкими чертами лица, каштановыми волосами и серыми глазами отца, а Нателла была блондинкой (бог знает, какого цвета были ее волосы, пока она не начала вымачивать их в отбеливателе) с большими карими глазами, очень высокая, с крупным ртом и большими руками. Ее красота была красотой хищной змеи или сильного леопарда. Целясь в нее и ее размалеванных девок из пистолета, Телефонист усомнился, что эта женщина вообще имела к его рождению какое-то отношение.       - Сынка на меня натравливаешь теперь, муженек? – ехидно пропела Стрельникова, сама, впрочем, не забывая держать бывшего на мушке.       - Он не «сынок», а член моей группировки, - отрезал Григорий. – И лучше вам, девочки, перестать играть тут в игрушки, а то как бы вам настоящей ОПГ дорогу не перейти.       Ее лицо перекашивается такой ненавистью, что Макс будто чувствует ядовитые волны, исходящие от высокой фигуры матери.       - Лучше б я тогда аборт сделала, - шипит она. – Всю жизнь ты мне сломал, подонок.       Максим, все еще держа палец на курке, даже не сразу понимает, о чем она говорит. И к кому обращается. Отец шипит, как змея, наклоняясь вперед, пытаясь заслонить сына от злых слов, летящих в него, будто отравленные кинжалы, но уже поздно. Можно заслонить от пули, от ножа. Нельзя защитить от этого.       Телефонист отшатывается назад, рука с пистолетом дрожит и опускается. В ушах звенит противный высокий писк. Он не может пошевелиться. Он не осознает того, что его организм уже осознал. Пуповина оборвалась и с его стороны. Стало нечем дышать. Все его тело переживало шок отторжения собственной матери, его плоти и крови.       Она его не хотела. Она чуть не сделала аборт.       Как сквозь толщу воды он услышал крик отца «Володя!», почувствовал, что его дергают назад. Загрохотали выстрелы. Пистолет выскользнул из онемевших пальцев. Услышав его глухой стук о землю, Макс резко вдохнул, очнувшись. Он схватил оружие, наставил его на яркое фиолетовое пятно (почему все так плывет?) Палец дрожал, курок не нажимался. Ну же, стреляй, стреляй, что она тебе? Он тяжело дышал, понимая, что сейчас бесполезен. Сейчас – и всегда.       «Всю жизнь сломал... подонок».       Левая рука все еще бессмысленно сжимала телефон. Володя схватил его за руку, потащил к машине. Время утонуло в толще воды, куда Макса погрузили слова Нателлы. Он не понимал, сколько времени они стреляли, как он оказался в машине, что ему говорит отец, сжимая его руку в своей, куда они гонят. Макс тупо смотрел на проносящиеся мимо дома и деревья. Он покорно вылез, когда машина остановилась. Взялся за ручки коляски, которую разложил Паша, и вкатил отца в двери «Канарейки». Володя и Паша не пошли с ними, оставшись курить снаружи.       Упав на стул, он еще некоторое время тупо смотрел на кусок стены за плечом остановившегося перед ним отца.       - Пап, - Максим не узнал в скрипучем голосе, надломившем тишину, свой собственный, - папа... За что?..       Григорий молча смотрел на склоненную голову сына. Разговор, который, как он надеялся, никогда не произойдет, должен был случиться прямо сейчас. Черт, он не готов, не готов...       - Мы... Мы действительно не были готовы к детям в девятнадцать лет, - медленно начал он. – Я хотел детей. Я решил, что если это произойдет сейчас, раньше, чем я планировал, то пусть. Я научусь быть отцом. Я... – он запнулся, сглотнул. – Я любил... ее. – Называть ее «твоя мама» не поворачивался язык. – Я бы полюбил ребенка от нее, я был в этом уверен. Но женщины... Им приходится думать о большем количестве факторов, чем мужчинам. О беременности, она опасна. О полной зависимости от мужчины в этот период. Она боялась этого. Максим, послушай, послушай меня. – Он мягко приподнял подбородок сына, заставив посмотреть себе в глаза. –Она не хотела детей не потому, что ненавидела тебя. Она не знала тебя. Она не хотела детей, потому что не верила, что я буду способен поддержать ее и ребенка. Потому что не любила меня, а терпела. Это я виноват, я. А сказала она это именно сейчас, чтобы вывести тебя из строя. Она ведь умная, - он усмехнулся.       - Ты даже сейчас ее оправдываешь, - Макс тоже горько усмехнулся. – Может, все еще любишь?       - Нет, нет, - отец покачал головой, с тревогой глядя ему в глаза.       - Она сказала, что я, подонок, всю жизнь ей испоганил, - он сглотнул горький ком в горле.       - Она сказала это мне, - мягко возразил Григорий.       Максим мотнул головой, вскочил.       - Хватит! Хватит брать все на себя! – в порыве злости он пнул стул, с грохотом покатившийся по полу. – Она меня не хотела, а ты не дал ей сделать аборт! Вот и вся история за твоими красивыми словами! И лучше б дал! Лучше бы меня не было, я бы никому не мешал!       - Максим! Максим!..       Он выскочил из ресторана и помчался куда глаза глядят, игнорируя голос отца. Улица дрожала и расплывалась перед ним, в глазах горячо щипало. Выбившись из сил, он упал на дорожке между гаражами – там же, где когда-то напился – уткнулся лицом в колени и глухо зарыдал.       Рано или поздно все кончается – даже слезы. Макс, выплакав все свое горе и злость, просто сидел в той же позе. Напиться? Только хуже будет. Идти домой? Ему было стыдно и тошно смотреть в глаза отцу. Да и стоило ли? Тот наверняка уже был с Кешей. Да и слава богу. Кеша не сломан, не разбит, не отвергнут собственной матерью. Кеша нормален.       - Максим? Максим!       Перед ним на корточки присел Вася. Он обеспокоенно уставился Максиму прямо в лицо. Великолепно. Потрясающе. Сначала пьян, потом зареван. Просто мечта. Если у Максима и был шанс с этим парнем, то не в этой вселенной.       Видя, что Макс успокоился, Вася плюхнулся рядом с ним на землю и уставился в темнеющее летнее небо.       - Расскажешь, чего тут опять сидишь? – осторожно спросил он.       - Да мне тут мамка сказала, что лучше б меня абортировали, - вырвалось у Макса, прежде чем он успел остановить свой дурацкий язык. Да и черт с ним. Плевать.       - О... Ого...        - Ага.       Они помолчали.       - Да ты это не поймешь, - Телефонист покачал головой, - тебя твои вон как любят. Если б своими глазами не видел, подумал бы, что вы актеры какие-то. Из рекламы сока или типа того.       - Я детдомовский, - легко сообщил ему Вася, подвигаясь чуть ближе и упираясь в него теплым плечом. – Папа Федя меня взял, когда мне полгода было или около того. Мать меня в роддоме оставила. Отец... Даже не знаю, был ли он в курсе о том, что я родился. Я их не знаю. Я не знаю, почему они меня оставили. Я тоже раньше задавался вопросом, за что. Я вот, знаешь, получу пятерку, закончу школу с медалью, поступлю в университет, и нет-нет, да проскочит мысль «я же хороший, я ведь стараюсь, разве я заслужил того, чтобы меня так бросили?» А потом почти перестал так думать.       - Как?       - Да просто понял, что я хороший и так – это раз. И что мне очень повезло, что меня взял именно папа Федя. Он очень сильно меня любит. Они с папой Севой были бы рады, что я есть, даже если бы я получал тройки, курил и бухал. Им было бы больно, но они бы не хотели, чтобы меня не было. Чего еще нужно? И хорошим человеком я хочу стать ради них, а не ради незнакомых людей, которые просто не готовы были к ребенку. Но это нелегко. Иногда все равно обидно думать, что я оказался не нужен родной маме. Эти мысли так просто не уходят. Но что уж теперь...       Вася улыбнулся, робко протянул руку и стер с щеки Макса слезинку. Максим слегка повернул голову и коснулся губами Васиной руки, едва сознавая, что делает. Вася замер, глядя на Максима потемневшими в сумерках глазами. Когда Макс потянул его к себе, Вася охотно подался навстречу.       До этого момента Максим не понимал, в чем смысл влюбленности, почему люди борются за это, умирают, что хорошего в поцелуях. Сейчас, целуя Васю, чувствуя ласковые руки в своих волосах, он понимал, что даже если вся его жизнь была ради одного этого момента – он родился не зря. Боль, усталость, ноющая брешь в его жизни заполнялись светом и вкусом апельсинов с Васиных губ.       Вася отстранился и прижался лбом ко лбу Максима.       - Я рад, что ты родился, - прошептал он. – Я не знаю, почему твоя мама так сказала. Но она не права.       В глазах защипало. Макс устало положил голову на Васино плечо и закрыл глаза. Эту идею было осознать еще труднее, чем представить своего отца, растерянного парня едва ли старше Макса сейчас с младенцем на руках. Кто-то хочет, чтобы он был. Кто-то рад ему не поневоле, не по зову крови, а просто так.       Момент портила только мысль об отце, который наверняка волновался. Максим погладил Васю по мягким русым волосам и встал, утягивая его за собой.       - Я тоже. Слушай, я сгоняю домой, к папе. А завтра приду. По-нормальному, хорошо?       - На свидание? – Вася улыбался ему в полутьме.       - На свидание. На нормальное свидание.       Вася кивнул и еще раз прижался губами к его. Они едва отцепились друг от друга у самого подъезда.       - А хочешь секрет? – таинственно прошептал Вася прямо в губы Макса. Они стояли сцепившись, под козырьком подъезда. Максим кивнул, чувствуя под пальцами биение Васиного сердца.       - Я про то, что сказал тебе, никому никогда не говорил, - стажер опустил глаза на руку Макса, лежащую на его груди. – Даже папе Феде и папе Севе. Особенно им. Они бы... Они бы не поняли. Они бы расстроились. А ты понимаешь.       Макс кивнул еще раз, тоже глядя вниз.       - А еще секрет хочешь? - тон Васи изменился, стал играюще-лукавым.       - Ну? – пробурчал Макс, чувствуя подвох.       - Это не первый наш поцелуй был.       Макс уставился на Васю с безмолвным вопросом.       - В тот раз... Когда мы впервые встретились, ты еще пьяный был...       - О боже. О боже, нет-нет-нет... – Стрельников-младший уткнулся в худое плечо стажера. – О господи...       - Да ладно, ничего страшного, - Макс почувствовал его пальцы в своих волосах. – Ты был даже весьма мил... Но лучше тебе не пить так больше, - добавил Вася с прорывающимся в голосе добродушным смехом.       Максим несильно залепил ему кулаком в бок, не зная, куда деваться от смущения. Вася засмеялся в голос, перехватил его кулак и поцеловал костяшки пальцев.       Уходя, Максим чувствовал, что израненное сердце зарубцевалось. Раны вскроются еще не раз, начнут кровоточить. Он еще не раз разобьет себе кулаки в кровь. Он еще не раз будет сражаться с мыслью «лучше бы меня не было».       Но он сын своего отца. Он не один. И он выиграет.       Макс толкает дверь ресторана, входит внутрь и идет в комнату отца. Он останавливается прямо у полоски света, пробивающейся через дверь и слышит тихий голос:       - Гриш, он вер... придет обязательно, слышишь? Он не сердится на тебя вообще, он же твой... Ну, твой сын, он умный мальчик.       Тихий вздох. Отец молчит. Максим еще раз представляет себе его восемнадцать лет назад – так явственно, будто и правда перемещается назад во времени. Совсем один в съемной однушке, молодой совсем парень с усталыми серыми глазами. Его ровесники носятся по гаражам, пьют на квартирниках, живут на полную катушку, поступают в университеты – а он ночами ходит туда-сюда по комнате, укачивая плачущего младенца. Максим думает о тысячах молоденьких девушек, взрослых женщин, которые делают то же самое, точно так же брошенные, как и его отец, и сердце заходится. Почему этот чертов мир так погано устроен? Почему люди не могут не бросать друг друга, как последние твари?       И он тоже хорош. Ему бы дядь Кешу на руках носить, а он им только кровь портил.       Он просунул голову в дверь. Отец тут же вскидывает голову, и Максим с ужасом видит, что глаза отца покраснели. Плакал?.. Рядом с ним, обнимая его за плечи, сидит Кеша. Он тут же вскакивает, нервно одергивает рубашку и улыбается Максиму своей всегдашней извиняющейся улыбкой.       - Ой, как хорошо, что ты вер... Пришел! Ну, я пойду, а то мне там Игорь этот бешеный котика оставил, надо ему... Ну, покормить, а то он у меня тараканов там жрать начнет...       Максим машет рукой.       - Дядь Кеш, хорош уже. Не сдохнет там без вас этот кот, раз уж с Катамарановым не откинулся до сих пор. Мне... Мне надо вам что-то сказать.       Кеша испуганно смотрит на него и садится обратно рядом с отцом. Тот смотрит устало, виновато... Неправильно. Максу отчаянно хочется, чтобы все стало, как раньше, но разве раньше было лучше?       - Простите меня, - говорит он, глядя то на Кешу, то на отца. – Я дурак, я вел себя, как дурак, я осознал, и я больше не буду. Пап... Ты лучший отец, который мог у меня быть, серьезно. Я знаю, как ты всегда старался со мной. Я всегда все видел. Прости, что никогда не говорил это тебе. – Почему-то самые важные слова даются с самым большим трудом. Максим выталкивает их, как Сизиф свой камень на бесконечную гору. – Я люблю тебя, пап.       Отец резко выдыхает. Выдыхает так, будто почти двадцать лет ждал этих слов, затаив дыхание. Ждал подтверждения, что он хороший. Что он нужен. Что он любим. Он подается вперед из коляски и обнимает Максима за шею, прижимая к себе изо всех сил. Его руки слегка дрожат.       - Ты лучшее, что было в моей жизни, - голос дрожит тоже, но папа уже не плачет. Максим испытывает какой-то стыд, умиление, тоску, нежность. Это слишком много для одного человека, и в груди болит. Он рад, что выплакал все свои слезы еще там, за гаражами.       Макс чувствует на спине теплую руку Кеши, которая гладит его, водя между лопаток вверх-вниз. И впервые в жизни он понимает, что такое иметь двух родителей не в теории.