Связанные одной цепью

*Некоторое время спустя* — Милая, ты в порядке?! — спросила меня моя мама. Я молча кивнула, тем самым соврав. Со мной было не всё в порядке. Матвей был моей первой любовью, и мне не хватит и года, чтобы забыть его. Я даже могла бы смириться с тем, что он любит другую. Так, я хотя бы знала, что он счастлив, что он улыбается или в каких-то моментах грустит и боится, но самое главное, что он дышит. Что он видит и чувствует мир, а не лежит под землёй, рядом с другими мертвецами. — Вера, ну я же слышу твои всхлипывания каждую ночь, — продолжала моя мать. — Ты часами не выходишь из своей комнаты, пока находишься дома. В твоём плейлисте играют суицидальные песни, твои синяки под глазами не проходят очень долгое время, а что касается лица, оно опухло и выглядит хуже, чем у старой бабки! Она развернула меня к себе и взяла мои тонкие и бледные руки в свои, горячие и розовые. — Да и к тому же, сбросить семь килограмм чуть больше чем за неделю — не признак нормального состояния. — Да мам, я понимаю, — мягко ответила я не смотря в её глаза, потому что по ним она всегда понимала, что меня тревожит или что я пытаюсь от неё скрыть. — Просто депрессия нахлынула, это свойственно подростку. — Вера Валентиновна — подросток 20 лет, да?! — пыталась разбавить обстановку мама. — Ты из-за смерти одногруппника такая измученная? Чёрт! Она заметила мой взгляд, который так яростно пытался ускользнуть от её. Я врала ужасно, поэтому мне стоило признаться. — Он не мой одногруппник, — отрезала я и развернулась спиной к матери, чтобы налить себе кипятка в кофе. — Но да, частично это из-за него. — Дорогая, я понимаю, это ужасно, но он тебе не брат и не муж, чтобы так переживать. — она положила свою руку ко мне на плечо. Мама всегда успокаивала меня прикосновениями, так как считала, что это самый лучший способ забрать боль с другого человека. — Я любила его… Любила больше чем кого-либо за всю свою жизнь! Слеза потекла так незаметно и быстро, что её выдал только звук бульканья кофе. Замечательно, теперь моё кофе будет слега солёным. Мама долго молчала, но не убирала свою руку. — Но ты же его совсем не знала, — начала она. — По крайней мере не рассказывала мне о нём. — Это не доказывает того, что он мог вызывать у меня просто симпатию! — начала повышать голос я. — Да, но… — Что но?! Если я говорю, что любила его, значит я правда любила его! Я разбираюсь между словами: симпатия, нравится и люблю! И третий случай, относился именно к Матвею! Мама хотела мне что-то возразить, но я вновь её перебила: — Мам, как ты не понимаешь меня?! Ты же тоже теряла своего мужа и моего отца, и это было больно для тебя, потому что он был самым дорогим человеком в твоём сердце! — Ахраменкова Вера Валентиновна! — закричала моя мама. Меня это выдернуло из колеи и как будто вернуло в сознание. — Самый дорогой человек в моём сердце, это ты! Я не хочу, чтобы ты разрывала своё сердце из смерти одного парня, который далеко не последний в твоей жизни! От возмущения я слегка открыла рот и подняла брови. Мама уже было хотела подойти и обнять меня, как я забрал свою кружку с кофе и прошептала: — Я не хочу разговаривать с тобой… Я тебе поэтому и не рассказывала про смерть Матвея, потому что знала, ты не поймёшь! Она забрала мои эмоции удивления и в какой-то степени ярости. Но эта ярость, моментально сменилась горечью и обидой. Я ранила её, но ничего не могла поделать. Себя мне было жаль на тот момент больше, поэтому я солдатским широким шагом направилась в свою комнату и громко хлопнула дверью. Я поставила кружку на стол и упала спиной на кровать. Я смотрела в потолок и слышала тихие всхлипывания мамы. На душе мне сделалось больно. Она пыталась меня утешить, а я отрезала все верёвки к своему сердцу, попутно разрывая чужое. — «Мразь ты, а не дочь!» — карала себя я. Я металась между пойти и извинится, крепко обнять и правда перестать думать о Бейлисе, и закутаться в одеяло и продолжать рыдать в подушку, которая наверное уже заебалась впитывать мои слёзы. Но ничего это я не сделала, потому что от недосыпов и нервов я просто отключилась. Лёжа в форме звезды, с повёрнутой головой к окну и с уже давно остывшей чашкой кофе.