Любовь обезумевшего

…My teeth are yellow, hello world Would you like me a little better if they were white like yours? I need to purge my urges, shame, shame, shame I need an alibi to justify, somebody to blame… Vundabar — Alien Blues __________________________________________________________________________ Минута тянется за минутой, время как мазута в часах жизни. Теперь и Дазай может себя называть соучастником этого массового убийства. Как бы ни хотелось это признавать, но Достоевский не убивал Накахару. Своего самого лучшего и старого знакомого, к которому можно было приди и пожаловаться на все в своей жизни, теперь этот друг лежал без дыхания и пульса. Там лежало тело, что еще секунды назад просилось жить и как птица в клетке билось о прутья в надежде вспорхнуть и жить дальше. Осаму сделал так, как просил Федор, дороги назад уже не будет, да и признаться честно ее никогда и не было. Тишину разрезало хихиканье Достоевского. - Теперь мы на одной стороне, Дазай,- брюнет хоть и улыбался, но был недоволен тем, что Осаму как стоял, так и стоит в шоке. - Ты его убил и не нужно сейчас из себя жертву строить, да и к тому же у нас есть свидетель, - Федор многозначно посмотрел в сторону ширмы, за которой находился Куникида. Шатен не замечал взглядов Достоевского, он просто смотрел на Накахару в надежде, что тот как раньше вскачет с кушетки крича и посылая Дазая куда подальше скажет что все это шутка – розыгрыш. Мол, у шатена сегодня день рождение и все они прикольнулись. Головы в банках пластиковые и там вовсе не формалин, а так, вода из-под крана, но нет. Кровь настоящая и пятерых его близких уже нет. Хотя может и четверых, может Куникида бежал или блондина оставили живым и он где-то рядом, совсем близко, наблюдает за всем этим. Но скорее всего его тело остыло раньше трупа Накахары. - Дазай, хватит ломаться – ты убийца и всегда им был, просто в этот раз ты убил более знакомого человека, - на последних словах Достоевский скривился. Он бы ни разу в жизни не назвал Накахару человеком, но сейчас чисто из-за уважения к шатену. - Это я убийца!? Ты себя послушай, это ты их убил, замучал до смерти, довел до такого состояния и меня за компанию с ними изводишь. Ты больной ублюдок что позарился на меня и близких мне людей, - Дазай уже не выдержал и с бешеной дурью схватил Федора за плечи и толкнув того впечатал его тело в кушетку, на которой лежало бездыханное тело бывшего мафиози. - Видел бы ты сейчас себя, - Достоевский не переставал свою тираду, - Весь такой серьёзный, перевозбужденный и на эмоциях, - Федор рассмеялся, заправляя коричневый локон Осаму за ухо. Шатен как-то рыкнул и со звоном отбил руку убийцы. - Больной. - Я болен лишь одним недугом – тобой, - Федор нежно улыбнулся, оглаживая руками торс шатена. Белоснежные узловатые пальцы пробегали по складкам жилета, разглаживая помятости. Осаму как-то подавился воздухом и замер, искоса наблюдая за действиями брюнета. Томный взгляд изучал все тело Дазая. Достоевский добрался до плеч шатена и, крепко сжав те, принялся их массировать. Осаму невольно опустил руки, это то и нужно было русскому. Чужие руки быстро переметнулись с плеч и ухватились за воротник рубашки, Федор не секунды не медля притянул Дазая к себе и впился в чужие губы. Дазай на такое не рассчитывал и по инерции выставил руки вперед, упираясь в кушетку. Достоевский углублял поцелуй, врываясь своим языком в чужой рот и пересчитывая кончиком ряд ровных белоснежных зубов. Осаму сжал челюсть, прикусывая чужой язык. Это еще больше раззадорило русского, и от сладкой боли тот нежно простонал в поцелуй, оплетая шею шатена руками и закрывая глаза. Дазай стоял не шевелившись, за спиной Федора лежало тело Накахары, и шатен готов был поклясться, что Накахара через прикрытые глаза наблюдает за ними. Осаму, окончательно теряя рассудок, отталкивает Федора. Тот падает спиной на кушетку в ноги к Чуе и звонко смеется, отодвигая холодную конечность. - Прям здесь? - Федор продолжает хихикать. - Заткнись, - Дазай подставляет дуло пистолета к виску Достоевского, - Сейчас внутренности твоей башки украсят наш вечер, - в этот момент перед Федором был тот самый Дазай, от которого лучше ничего не ожидать, тот Дазай, которого и боится вся Мафия вместе с Йокогамой. - Ну что же ты тогда не стреляешь, мой хороший? Ответом на вопрос послужил смешок шатена и выстрел. Тело, с характерным ему звуком, шлепнулось на пол, заливая пол кровью. Достоевский разочарованно вздохнул, приподнимаясь на локтях. С дырой в черепе и размазанным содержимым головы, на полу лежал улыбавшийся Дазай. - А я думал, что ты не такой как все, - Федор сел рядом с еще теплым телом и ткнул в него. - Что же ты сразу не говорил что у вас все в Агентстве такие заурядные, - вопрос прозвучал Куникиде. Последний надеялся что Дазай пристрелит Достоевского или про него забудут. Но нет, Федор жив и про него помнят. - Почему он застрелился? - Только глупец не понял бы почему, но раз ты таковым являешься, то вот тебе задание на оставшиеся дни: пойми, почему Дазай Осаму, гроза Йокогамы, застрелился этим вечером, - Достоевский усмехнулся, ему уже незачем убивать Доппо. С поверхности раздавалась сирена полицейских машин. Взяв со стола карандаш и относительно не заляпанный кровью листок, Достоевский принялся писать. “Когда два разных человека находят друг друга, то сразу влюбляться. Чувства взаимны, их окутывает тепло, это и есть любовь. Но что если есть только холод, который пробирает до самых костей. Из-за него ты можешь проснуться ночью в немом крике. И виновник всего этого тот, кто замечает других, но не тебя. Именно этот человек и виноват в смерти всех этих людей, а я всего лишь забирал то, что по праву принадлежало мне. Только я мог тонуть в сладостной нуге этих карих глаз...” Дописав, Фёдор поставил пару точек, ещё раз осмотрев записку, он откинул карандаш. Затем прошелся взглядом по еще пока что свежему телу, подошёл к нему, и сел на холодный пол, что отдавало сильный контраст. Положив записку рядом, Достоевский приобнял труп, зарываясь рукой в каштановые кудри, перебирая их, и напевая себе что-то под нос, в такт сирене и огням полицейских машин. Полиция не заставила себя долго ждать и уже через пару минут в помещение с трупами ворвались люди в форме. Достоевского определили в карцер под строгий режим, долго он там не протянет. *** На следующий день об этом случае писали во всех газетах, даже в столице дрожали от этого маньяка. Ищеек отозвали от Мафии, а с Агентства сняли все подозрения, в скором времени тех выпустили из-под стражи. Куникиду подлатала Акико, и блондин рассказывал все как очевидец. Рампо-сан объяснял блондину, почему Дазай застрелился. Доппо не верил и все строил теории. Как и говорил Достоевский, Куникида будет думать об этом все оставшееся дни, ведь блондину во снах приходит Дазай с Федором и смеется. Доппо сходит сума.