Грязь

Первый луч солнца упал на стену в кухне Пушкаревых. Валерий Сергеевич, прислонившись к стенке, дремал, сидя на стуле у входной двери. Просыпался каждые полчаса и продолжал тревожно ждать. Наконец, ключи зашуршали в замке, и на пороге появилась Катерина. Лицо серое, под налившимися кровью глазами глубокие, темные впадины. Губа разбита. Рубашка расстегнута. Туфли в грязи. Отец тихо ахнул, а Катя, рухнув отцу на колени, затряслась в беззвучных рыданиях. Он крепко обнял ее, прижал к груди и стал гладить по растрепанным волосам. — Что случилось, Катюш? Кто тебя обидел? — он взял ее за плечи , чтобы заглянуть в лицо. — Кто? Где ты была? Где ты была, девочка моя? — повторял он, гладя ее по спине. — Папа, — выла она, как раненный зверь, не в силах выдать что-то еще и прижималась крепче, — папочка... Взгляд его скользнул ниже и становился на окровавленной юбке. — Выследил все-таки, гаденыш! Лена! — закричал он в спальню, задыхаясь на гласных, — Иди сюда, Лена! Где он? — заорал он Кате в лицо, — Он еще здесь? Я его по стенке размажу! — Это не Денис, папа! Из спальни выбежала Елена Александровна. Лицо ее побледнело, глаза остекленели, и она с отчаянным криком бросилась к дочери. Еще долго она сидела на кухне и давилась чаем с валерьянкой, раскачиваясь взад-вперед и не могла сказать родителям ни слова. Каждая попытка заговорить заканчивалась душераздирающей истерикой и тихими слезами родителей. — Кто? — то и дело спрашивал отец, поглаживая ее по спине, — Только скажи мне, дочка, кто это с тобой сделал? — Андрей Палыч с приятелем, — выдала она наконец, обильно высморкавшись в платок. — Господи... — прошептал Валерий Сергеевич и закрыл глаза. — Господи... Господи... Лена, вызывай «скорую». Милицию вызывай. Они что, прямо на работе? — Нет, дома у Андрей Палыча, — ответила Катя дрожащим голосом. — Ты зачем туда пошла? — ужаснулся он, — Ну ты что, святая простота! — Не ругай ее, Валера! — заступилась мать, — Катюша, пойдем! — и увела ее чуть живую в ванную, где помогла помыться и переодеться.

— Малиновский, плохие новости. — донеслось сквозь тугую боль внизу живота, — Тут кровь... Она еще не... — А ты чего ожидал? — доносилось с другой стороны, — Ты ее видел? Кто на такую позарится вообще? Глухое копошение и агрессивные приглушенные перешептывания. — Если ты у нас такой совестливый, отойди отсюда. — Сам отойди и жди своей очереди.

Потом были врачи и допросы. Много. Порой Катерине казалось, что следователь вызывает ее для того, чтобы изучить как подопытного кролика. Казалось, что все происходящее вокруг — пустая рефлексия, попытка создать видимость деятельности. Но после всего того, что ей пришлось пережить, никакой иллюзорности уже не осталось. Это был настоящий ад. Шоковая терапия. Она снова и снова подробно описывала весь тот день, стараясь не пропустить ничего, ни единого нюанса, но ее продолжали мучить, и каждый раз допрос приобретал все новые оттенки. — Значит, вы поехали в квартиру к господину Жданову добровольно? — Да. — Значит, вас не смутило наличие у вышуепомянутого Жданова невесты? — Причем здесь это? — Вы утверждаете, что он сам вас пригласил? — Да. — И вы пошли? — Я ведь уже отвечала на этот вопрос! — выпалила она, еле сдерживая слезы. — Господин Малиновский утверждает, что вы сами увязались за ними. Это правда? — Нет. — Вы осведомлены о финансовом состоянии господина Жданова и Малиновского? — Да. — Вы видели помолвочное кольцо на пальце господина Жданова? — Не помню. — А почему же, по вашему мнению, им понадобилось завязывать вам глаза? — Откуда мне знать! И следователь много писал. Листов десять, наверное, чистого рукописного текста настрочил. А отец ходил кругами по квартире и сотрясал воздух, размахивая тростью и громко ругаясь на правосудие. Мать охала и вздыхала, прижимая трясущуюся ладонь ко рту, а Катерина несколько дней сидела у себя в комнате и выходила только в туалет. Наконец, она нашла в себе силы подойти к домашнему телефону. — Ну наконец-то! — брякнул голос Зорькина, — Ты там умерла, что-ли? — Почти. — обессилено ответила Катя. Тогда Коля молча положил трубку и стоял на пороге ее комнаты уже через три минуты.

На какое-то мгновение все резко прекратилось. Грузное мужское тело неожиданно сматерилось, отпустило ее запястья и слезло. Тяжелые шаги босых ног прошлепали в другую комнату, а затем послышался отдаленный, насмешливый голос вице-президента. — Что, все? — Не могу я! — тихой агрессией выдавил Жданов, — Не привык трахать человека, который плачет. У меня сразу и уши вянут, и... Сам понимаешь. Это было похоже на сонный паралич. Несмотря на то, что руки ее уже никто не держал, снять мокрую от слез повязку с глаз или пошевелиться она не решалась. В голове крутилось только одно слово, набатом отдававшееся в голове: « Помогите…» — Пф, — фыркнул Малиновский, — тоже мне, боец больших и малых гарнизонов. Смотри и учись. Я пошутил, не смотри. Когда послышались чуть более легкие приближающиеся шаги, в заторможенном механизме ее сознания сработал реле. Тихо подвывая, она сползла с кровати и предприняла попытку встать на ноги. Твердая рука схватила ее за плечо и рывком опустила на колени. — Вот так, малыш, — томно прошептал он возле ее уха, — надеюсь, брекеты не помешают. Вздумаешь кусаться - будет больно. Поняла? Сглотнув тугой комок, она торопливо кивнула.