Согрей меня

Было страшно. До дрожи в коленках, до комка в горле, до искусанных в кровь губ, до зажмуренных век, настолько, что желтушные круги летали в темном пространстве. Чимин боялся. Милый повар сочувственно взглянул своими солнечными глазами и передал ему поднос, что-то шепнув себе под нос. Чимин так и не понял, что именно, в кухне стоял гул. Он дрожал. Пока обходил поместье, пока поднимался по закругленным лестницам на второй этаж, пока брел по темному коридору. Дрожит перед огромной дверью, кажется, она пугает даже своим существованием. Сокджин подбадривающе хлопает по плечу, даже жалость в его глазах пугает. Дверь едва слышно скрипит, впуская Чимина в темные покои, от этого звука поджилки трясутся не меньше, чем от полутьмы в покоях господина. Темнота пугает не так сильно, как темный силуэт напротив. Трепещущий огонек едва освещает помещение, сильнее выделяя силуэт господина. Свеча плавится, воск белыми каплями бежит по её телу, застывая на столе неаккуратными лужами. Напряжение в комнате едва не искрит сполохами страха, у Чимина едва не подгибаются колени, пока он медленно приближается к столу господина. Он заставляет себя думать о свече, о каплях воска, о свете, огне и солнце. Он заставляет тепло внутри себя не замерзать в ауре отчаяния, которым пропитана каждая молекула воздуха. А его кажется все меньше, дышать становится труднее с каждой секундой. Но Чимин заставляет свое сердце светить, только на секундочку ему нужно осветить свой путь, поделиться своим светом и теплом, чтобы не захлебнуться в холодных водах печали, затопивших это место. Чимин сглатывает, смотря на все еще бездвижный силуэт, главное сделать все тихо, не звенеть ничем. Плошка оленины с рисом и приборы уже лежат на столе, дрожащие руки ставят все на стол, не издавая ни одного лишнего звука. Остался только чай. Просто поставить чашку, и он сможет уйти. Просто поставить чашку. Рука дрогнула в миллиметре от стола. Донышко чашки предательски стукается о стол. Кровь в венах Чимина застывает на мгновение, через секунду разливаясь по венам с утроенной скоростью, сердце заходится в бешенном темпе. Страх. Он в каждой клеточке тела, в каждом вздохе и каждом движении. Чимин выдыхает, нужно успокоиться, просто успокоиться. Он прижимает к себе опустевший поднос, словно он может его защитить, и кланяется. - Приятного аппетита, господин, - звонкий голос подрагивает от напряжения. Может повезет? Может его просто прогонят? Не шевелящийся да этого момента силуэт начинает двигаться. Он поднимается из-за стола, вырастая едва ли не вдвое, за ним поднимается и гнетущая аура. Чимин упрямо заставляет себя светить. Согревать все вокруг себя, лишь бы не заледенеть. Вспомнилась мама, её смеющиеся карие глаза, её теплая улыбка, и заливистый смех. Он вспоминает теплые объятья, поцелуй в лоб перед сном, ласково поглаживающую руку на макушке. Только не потухнуть. Он сравнивает себя со свечой, с трепещущим огоньком, теплый, маленький и яркий. Живой. Силуэт выходит из-за стола, вставая прямо перед Чимином. Солнце, голубое небо над головой, плывущие ватные облака, поле ржи недалеко от дома, золотые колосья. Страшно. Кони с добрыми глазами в стойлах, веселый фермер с лучиками-морщинками, мамины любимые тюльпаны в саду. Страшно, страшно, страшно. Силуэт чернеет, подходит почти вплотную, но лица все равно не разглядеть. Хочется спрятаться. Чимин не видит его глаз, но ощущает взгляд каждой клеточкой тела. Задумчивый, изучающий, пугающий. Злой. Чимин чувствует его дыхание на щеке. Слишком близко. Он дышит носом, шумно, наверняка его ноздри раздуваются с каждым вздохом. Слишком близко. Отойди, ты душишь. Хочется кричать. В голове проносятся тысячи моментов. Светить, светить, светить. - Кто ты? – до боли простой вопрос, но руки начинают трястись сильнее. Желание спрятаться все сильнее врезается в мозг. Его голос. Тягучий, как патока, слышатся рычащие нотки, злость, она сквозит в каждом слове. Голова начинает кружиться. – Где Тэхён? Нужно ответить. Просто ответить на вопрос. Чимин не может выдавить из себя ни звука. Губы сжимаются в полоску, дрожь начинает колотить. Юнги делает еще один шаг навстречу, они почти соприкасаются, он втягивает носом воздух возле его уха и неслышно выдыхает ртом. Чимин чувствует его дыхание в районе шеи. Его всего трясет. Ответить не выходит. Еще секунду, всего одну, нужно просто успокоиться. Светить. Он еще не гаснет. Все тепло все в нем есть. Сохранить хотя бы капельку. Пощечина. Огонек тухнет. Щека горит от удара. Слезы мощным потоком рвутся из глаз. Он сглатывает противный ком в горле, собираясь ответить, но Юнги первым нарушает тишину. - Я задал вопрос, не люблю, когда меня заставляют ждать. – Этим голосом можно убивать. Но у него и так отлично выходит. - Ким Тэхён плохо себя чувствует, мне велели принести ваш завтрак вместо него, - Чимин выравнивает голос, заставляя себя подавить всхлипы. – Меня зовут… - Меня не волнует, как тебя зовут! - он раздражается сильнее, повышая голос, рычание становится явнее, вскоре он вновь переходит на убийственный тон. Резать без ножа, Чимин уверен эта фраза была про него. – Ты опоздал. Вторая пощечина не заставляет себя долго ждать. Боль сильнее, чем в первый раз, к ней примешивается обида. Никогда еще, никто не бил его. Бурный поток чувств вырывается слезами, они стекают по щекам, подбородку, в выемку между ключиц, мочат рубашку. Больно. Щека не сравнится с тем, что происходит с сердцем Чимина. Никто никогда не вызывал у него таких чувств. Чимин закрывает веки, выравнивая дыхание. Нужно оставаться спокойным, как бы ни было больно. В какой бы грязи ни приходилось быть, нужно оставаться достойным. Его голос напоминает стальное лезвие ножа, острое и холодное, но оно никогда не войдет в чужую плоть. Оно нужно для знания, что ты все еще в безопасности. - Прошу прощения, господин. Этого больше не повторится. - Конечно не повторится, - сильная рука хватает за нижнюю челюсть, сжимая до боли. Чимину хочется скулить, как бездомная шавка. Но он остается спокоен, вцепляясь в поднос так, что костяшки белеют от напряжения, а края подноса режут нежные ладони. Юнги притягивает его лицо к своему так близко, что Чимин едва не касается его губ, ловя ими каждое слово. – Потому что в следующий раз, простой пощечиной ты не обойдешься. Чимина отталкивают с такой силой, что он едва не падает на пол. Легкие наполняются тяжелым воздухом, но это лучшее, что он может себе позволить сейчас. - Обед ровно в два, не вздумай опоздать. Ты свободен. Юнги бесшумно приземляется в кресло, вновь становясь бездвижным силуэтом. Чимин сомневался бы в том, дышит ли он вообще, если бы не чувствовал его дыхания на собственных губах. Он, спотыкаясь, бредет к выходу. Едва достигнув цели он дергает её на себя, пулей вылетая в коридор. И все-таки он был прав. Еще никто не вызывал у него таких эмоций. Слезы высохли быстрее, чем потекли, еще в тот момент, когда Юнги притянул его к своему лицу. Дыхание учащенное и прерывистое, во рту сухо, будто он за раз съел целую пиалу печенья. Чимин еще чувствует холодные пальцы на челюсти, но так фантомно, будто они не цепко держат, причиняя боль, а мягко придерживают, оставляя холодные дорожки после себя. Щеки горят не от ударов, ведь по второй щеке господин его не бил. И запах, терпкий, прогорклый оседает на корне языка. Жарко. Скорее даже душно. Да, в кабинете господина слишком душно и все пропахло этим парфюмом. От него кружится голоса и этот бред… Точно, Чимин просто бредит от нехватки воздуха. Сокджин мельтешит возле него. В голове туман. Перед глазами все плывет и кружится, в коридоре воздух чище, но ощущения не желают покидать его тело и голову. Из забытия выводят теплые пальцы, коснувшиеся больной щеки. Он натыкается на сочувствующий взгляд Сокджина, тот внимательно осматривает раны, грустны вздыхая. - Сильно болит? – В голосе столько забытой заботы, что глаза вновь начинает щипать от накатывающих слез, в горле застывает противный комок. Чимин грубо отталкивает руку дворецкого. Какого черта вообще? Юнги, он, ведь ударил его, унизил. Откуда эти жуткие мысли в голове? Гнев поднимается в груди, душа едва зарождающиеся побеги странных чувств своим ядом. Он ненавидит его, определенно. - Гордость – невыносимо, - наконец отвечает Чимин. – А щека, пустяки, заживет. Чимин уходит, не слушая последующих слов Сокджина, у него еще много дел по расписанию Тэхёна. Сокджин лишь сочувственно качает головой, смотря ему в след. - А чего ты ожидал, прыгая из господ в слуги? Что легко будет? Но Чимин уже не слышит его. Может оно и к лучшему.

***

Юнги поднял голову, едва послушался скрип закрывающейся двери. Этот мальчишка, он странный. На пальцах еще чувствовалась влага с его щек. От него веяло теплом и светом. Его запах, Юнги вновь втянул носом воздух, надеясь услышать его отголоски в воздухе. Ничего. Воспоминания вереницей пронеслись в голове. Приятный сладковатый запах, пронесся ласковой волной. Юнги бы не покривил душой, сказав, что мальчишка пахнет солнцем. Теплым рассветным солнцем, которое тебе показывает матушка, поглаживая вихрастые спутанные со сна волосы, и шепча на ухо о том, что солнышко встает чтобы сделать людей счастливее. А еще легкий отголосок овсяного печенья, того самого, которое печет мама по воскресеньям. Он пах свежим ветром, которое бьет в лицо пока ты скачешь на любимом коне по полю. Пах нежностью и заботой, такой хрупкой, что едва вздохнешь и она разобьется, разлетится на осколки, которые будут долго ранить босые ступни. Он пахнет светом, теплом, таким будто способен растопить весь тот лед, что долго хранился в душе Юнги. Мальчишку нужно защитить от всего холода, что хранится в Юнги. Чтобы однажды, он спас самого Юнги от него. У него получится, Мин уверен. Лишь бы не убить его этим холодом до того, как он его спасет. Из мыслей вырывают собственные холодные влажные пальцы, которыми он случайно коснулся своих губ. Слизнув влагу с пальцев, Юнги поморщился. Соленые. Слезы. Он плакал. Юнги сделал этому мальчишке больно. В памяти звонкий дрожащий голосок. Он дрожал от страха или от боли? У него все тело тряслось, Юнги чувствовал эту вибрацию, когда держал его за челюсти. У него останутся синяки? К черту! У Юнги нет времени думать о каком-то мальчишке. Высочество прислал приказ об устранении убийцы. Неизвестный психопат. Три трупа мужчин были развешены на главной площади за ноги. Оторваны гениталии и вырезанные надписи по всему телу. На земле кровью начертана надпись. «Вы отреклись от бога и разделили ложе с мужчиной, это ваша кара» Юнги морщится. Какая мерзость. Мужеложство, конечно, грех, но церковь уже давно не так близка к людям. И этот грех, не стоит смерти. В письме просьба найти убийцу, народ напуган этом заявлением, нельзя, чтобы это повторилось. Высочество не сказал, что убить этого психа нельзя. Главное сделать все тихо. Юнги заплатит за спокойствие кровью. - Сокджин, войди. – Грубый голос разрезает тишину. Он смотрит на статного темноволосого мужчину, вошедшего в кабинет, обдумывая вопрос. - Господин Юнги, вы хотели меня видеть? – Он покорно склоняет голову. - Оставь формальности, - Юнги встает из-за стола и обходит его, опираясь на край бедром, о складывает руки на груди. – Ты знаешь, ты мое единственное доверенное лицо, - слова даются с трудом, а Сокджин задумчиво морщит лоб, силясь понять, чего от него хотят. – Обойди эти церкви и посети поместье Намджуна, пусть приедет ко мне завтра, ты переночуешь в городе, скажи, чтобы на ночь меня приготовил Тэ… - Юнги запинается, вспоминая недавний инцидент. – Этот новенький неумеха. - Хорошо, что-то еще? - Пожалуй, как имя этого… - Юнги молчит не в силах подобрать слово, которым сможет описать мальчишку. - Его имя Пак Чимин, он у нас только второй день, его привел Тэхён, когда тот упал без чувств на дороге. А когда тот очнулся, изъявил желание вам прислуживать. – Юнги хмурится, выслушивая Сокджина. Упал без чувств? От чего? - Вот как… - Юнги медлит принимая решение. – Что ж, как думаешь, что с ним случилось? - Судя по всему, он не ел несколько дней, и не спал… - Сокджин недоговаривает всего, скрывая подробности, господину хватит и этого. - Распорядись, чтобы его лучше кормили, и выдали форму, как у Тэхёна, пусть отдохнет недельку. И скажи ему чтоб не опаздывал, не люблю ревущих слуг. - Как скажете. Я могу идти? - Да, ты свободен. – Сокджин кланяется, выходя за дверь и оставляя Юнги в раздумьях. Уже в коридоре Сокджин погружается в раздумья. Его глаза блестят от предвкушения. Господин приглашает Намджуна в поместье. Высокий блондин, у него низкий глубокий голос, заставляющий вслушиваться в каждое сказанное слово. Если господин пригласил его, зная о его развитой интуиции. Но это не важно, важно, что у Сокджина будет возможность слышать и даже видеть его хоть изредка. Попросить Тэхёна отдать обязанности, чтобы приносить им чай… Стоп. Теперь другие мысли вереницей кружат в голове. Он заметил, что господин слукавил. Раньше доводить прислугу до слез было его развлечением, Сокджину нередко приходилось успокаивать слуг от истерик. И этот повышенный интерес к появлению Чимина, не слишком похож на недовольство от неумелости новичка. К тому же он сказал, что дает Тэхёну неделю выходных, раньше такого не было, он мог загонять его до крови на ступнях. Сказал принести ему форму приближенного на второй день его службы. Он попросил его приготовить его ко сну, черт возьми! Но ведь Юнги, он… Черт. Мальцу конец, если он его увидит! По расписанию Тэхёна, Чимин сейчас должен быть в комнате Юнги, Сокджин срывается с места в сторону спальни господина. Чимин уже складывает вещи господина в шкаф, когда в комнату врывается напуганный, слегка взлохмаченный Сокджин. Видеть его таким до боли не привычно, он замечает непонятливый взгляд Чимина и поправляет одежду с волосами. Чимин неуверенно склоняет голову набок, немо спрашивая, зачем Сокджин так торопился. - Чимин, ты только будь спокоен, ладно? Я должен кое-что сказать. – Чимин поднимает голову, теперь смотря в упор. – Тут такое дело… - Сокджин нервно кашляет, запинаясь. Что такого случилось, раз он так взволнован? – Я должен отлучиться. - И? Причем здесь я? – Чимин наконец, не выдерживает, но старается быть, как можно тише. Стены слишком тонкие. И даже находясь в комнате господина, он слышит его шаги за стеной. - И господин хочет, чтобы ты заменил меня и Тэхёна. - Что? – Чимин вздрагивает от собственного возгласа. Но Сокджин остается спокоен. Шаги за стеной прекращаются. Чимин понижает голос, и теперь шипит, выражая все свое недовольство. – Какого черта это должен делать я? Разве нет других слуг? - Тебе всего лишь нужно приготовить все для того, чтобы он лег спать, успокойся, так сказал господин, ты же понимаешь, что мы не можем ему перечить. - Всего лишь? – Он вновь несдержанно вскрикивает. Шаги за стеной становятся резче и громче, но двери не скрипят. Чимин нервно вдыхает через нос, стараясь себя успокоить, и сам начинает метаться по комнате причитая. – Он даже имени моего не знает! Почему я вообще? Что за бред? Он просто хочет, чтобы я снова допустил ошибку. А я ведь её допущу! Он просто снова изобьет меня! - Чимин, еще раз повторяю, успокойся, я еще не закончил, - Чимин не прекратил метаний, но теперь его взгляд устремлен на Сокджина, все еще стоящего у дверей. Вздохнув, он терпеливо продолжает. – Тэхён отлучен от господина на неделю, тебя повысили, твоя новая одежда уже на твоей кровати. – Сокджин вскидывает руку призывая к терпению, когда Чимин вот-вот собирается снова кричать. – Послушай до конца, потом кричи сколько влезет. – Они оба не замечают, что шаги затихли еще после слов Чимина. – У тебя еще час до обеда, ты можешь подготовиться, для начала переоденься, после обеда будешь стоять возле дверей господина. Не думаю, что он тебя позовет, так что ты должен будет просто стоять. Потом спустишься за ужином, ровно в полночь, господин пойдет спать. После этого ты свободен до утра, я вернусь в полдень. - Черт, да он просто хочет снова меня избить, я не пойду туда. Я отказываюсь. Зачем он вообще меня повысил? – Чимин встал посреди комнаты, смотря прямо в глаза Сокджину, них плескалось море сожаления. - Я не знаю, почему он захотел, чтобы это был ты, но ты же понимаешь, что сейчас ты не в том положении чтобы отказываться? Сокджину очень хотелось его пожалеть, в темных глазах Чимина он видел, как злость борется с бессилием и обидой. Наконец Чимин сел на пол и тихо проскулил. Тяжелый вздох из-за стены остался незамеченным. Сокджин был прав, Он не мог просто отказаться. Это злило. Чимин понимал, что выбора нет. Что за человек? Сначала предупредил, что изобьет за любой проступок, потом приставляет его к себе, чтобы еще поиздеваться. Ну нет. Чимин так просто не сдастся. Господин хочет себе слугу, что ж он его получит. Чимин медленно вздыхает, поднимаясь. - Хорошо, Ким Сокджин, я справлюсь, я должен постараться! – И эта уверенность сбивает с ног. Сокджин улыбается, он всегда был очень упертым. – А теперь мне пора, пожелай мне удачи! С этими словами он вылетел из покоев господина, направляясь прямиком в кухню. Тихое «удачи», донесшееся, из кабинета он уже не услышал. В отличии от ухмыльнувшегося Сокджина, который тут же направился выполнять поручения.

***

На кровати и впрямь лежала новая одежда, с уже вшитыми бирками. Чимин повертел в руках рубаху, то же самое, что и у него, только черная. Ну, что же, если господину так удобно. Чимин закатывает глаза, выражая свои мысли об разделении одежды. Впрочем, не важно, Чимин сбрасывает рубашки в общую кучу, когда в комнату кто-то заходит. - Увааа, какая гладкая кожа! – Чимин не успевает ничего сказать, как к нему уже подлетают и холодные пальцы гладят кожу на спине, - Такая мягкая! Ни одного шрама! Завидую. - Какого черта? – Чимин оборачивается, и замирает с открытым ртом. – Что ты делаешь, Тэ? Тэхён смотрит на краснеющего Чимина и тут же прячет руки за спину. - Прости, ты, наверное, сейчас злишься… Просто у меня вся спина в шрамах, а у тебя такая чистая, будто тебя и не били никогда, я завидую, потрогать хотел… - Так меня и не били, - без заминки ответил Чимин и нахмурился на секунду. Вообще-то уже били. – Ладно, ты только не делай так больше, хорошо? - А да, хорошо, - Тэхен прищурился наблюдая, как Чимин натягивает черные вещи. – Так тебя правда повысили? Здорово, значит у меня правда отпуск! Я могу целую неделю ничего не делать! Чимин недовольно буркнул себе под нос, завязывая пояс, и оставил Тэхёна в одиночестве радоваться выходным. Бросив взгляд на настенные часы в вестибюле, Чимин заторопился. У него семнадцать минут в запасе. Если поторопится, успеет вовремя. На кухне жарко и пахнет пряностями. От этого запаха в носу щекотит и хочется чихнуть, но не выходит. Повара снуют между столами, как крысы в трюме, так быстро, что Чимин не может за ними уследить. Гул стоит по всей кухне, Чимин видит блюдо, которое нужно отнести. Только бы привлечь внимание. Перекричать толпу сложнее, чем показалось сначала. Голос срывается. Но Чимин не сдается, крича все громче и громче. Горло саднит, звуки превращаются в неразборчивые хрипы. Его замечают, когда он заходится кашлем. - О, Чиминни. Наконец-то, вот, это индейка в винном соусе и красное полусладкое, прекрасно оттеняющее её вкус, любимое блюдо господина Юнги, надеюсь это смягчит его гнев. - Огромное спасибо… - Имя повара заглушается поднявшимся гулом и тонет в хрипах голоса Чимина. Чимин хватает поднос, и несется в кабинет Юнги. Вестибюль, снова взгляд на часы. Три минуты. На попытки привлечь внимание на кухне ушло слишком много времени. Аккуратно, стараясь не пролить вино, Чимин взлетает по ступенькам, перескакивая парочку. В коридоре на втором этаже он едва не срывается на бег, останавливаясь лишь у темной двери. Стараясь отдышаться, Чимин тянет дверь за позолоченную ручку и задерживает дыхание, ступая, как можно тише. На улице давно печет солнце, и жарко так, будто небесное светило решило сжечь мир, за все грехи жалких людишек. Но в кабинете, солнце остается за темными портьерами, и холодно так, что мурашки бегут по коже. С завтрака прошло уже несколько часов, но в комнате все осталось неизменным, разве что свеча стала меньше. Горло еще саднит, и дыхание прерывистое. Чимин старается дышать глубже, чтобы восстановить дыхание, из-за чего терпкий запах наполняет легкие до отказа. Тяжелый воздух не позволяет выровнять дыхание. Голова кружится, то ли от недостатка кислорода, то ли от запаха. Он напоминает Чимину запах страха и смерти. Он пугает и влечет одновременно, будь Чимин поэтом, сравнил бы его с греховным плодом. Для него, впрочем, так и есть. Во рту снова пересыхает. Пак облизывает губы и ставит блюдо на стол господина. - Приятного аппетита, господин. – Чимин кланяется, в привычном жесте прижимая поднос к груди. Голос все еще хрипит от недавнего крика. Юнги поднимает голову смотря прямо на Чимина. Это подобно смерти. Чимин не видит его лица, но в глазах отражается трепещущее пламя свечи. Завораживает. Чимин втягивает воздух сквозь зубы. Он готов поклясться, что будь у него возможность, он остался бы в этом мгновении на вечно, он смотрел бы в эти глаза до самой смерти, чувствуя, как что-то необъяснимо теплое трепещет в груди, вслед за огоньком в темных глазах. Темные антрациты смотрят изучающе, будто выискивают что-то в глубине глаз Пака, но холод остается, этим взглядом можно заставить сердце заледенеть, и наверняка Чимин бы уже умер, превратившись в бесчувственный лед, но отражение огня в этих темных глазах почему-то греет, как никогда. - Что с голосом? – Его голос низкий, тягучий словно патока, от него по спине бегут мурашки и отнюдь не от страха. Ни намека на рык или недовольство, Чимин удивился бы, не будь так заворожен его глазами. - На кухне… Я пытался перекричать толпу, простите, если что-то не так. – Чимин вновь кланяется, ни на секунду не отрывая взгляда от завораживающих глаз, кажется, если смотреть еще дольше, можно будет разглядеть в них все чувства господина, пролетающие бегущей строкой. - Можешь не извиняться, ты не опоздал, что удивительно. – Юнги поднимается из-за стола, а Чимин все еще не может оторвать от него взгляд. Желание, чтобы господин приблизился набатом бьет в голове. И видимо Юнги умеет читать мысли, ведь он подходит ближе, нежно приподнимая лицо Чимина за подбородок. У Пака щеки горят от близости, от холодных пальцев, мягко проводящих по коже, от горячего дыхания на губах. – Ты так внимательно смотришь… Нравится, Чимин? От собственного имени, прозвучавшего из уст господина подкашиваются ноги. Хочется приблизиться сильнее, вдыхать пьянящий запах до тех пор, пока легкие не пропитаются им. В голосе Юнги слышны рычащие нотки, но не такие, когда господин злится. Тут что-то другое, и это медленно сводит с ума, убивая все здравые мысли в голове. Чимин лишь слегка улавливает издевку, но не понимая её назначения, тут же отпускает мысль. Холодные пальцы цепляют кадык, и из горла вырывается сиплый выдох. Сколько они уже молчать? Минуту? Две? Вечность? Значени времени теряется, на периферии сознания болтается осознание происходящего, но Чимин лишь отмахивается от голоса разума, утопая в мгновениях. Ему ведь задали вопрос. Не похоже на то, что господин злится на отсутствие ответа. О чем был вопрос? Об ужине? О господине? Точно, Юнги спросил нравится ли ему. У Чимина подрагивают губы, он прикрывает веки. О ему определенно нравится, но он не может об этом сказать. Разум, не умолкая, твердит о том, что Чимин хочет слишком многого. И о чем он вообще думает? Пальцы господина словно вплавились в его кожу. Нужно… Нужно ответить. Но что? Прекращать мгновение нет никакого желания. Но разум твердит обратное. Ему бы остановиться. Восстановить дыхание. А то и вовсе перестать дышать, чтобы запах не сводил с ума. Нужно что-то сказать. - Я… - Сил противится нет, но надо. Надо это прекратить. Чимину не на что надеяться. Одна фраза и все закончится, как бы ни хотелось это продлить. – Я всего лишь жду, когда вы меня отпустите… - Не отпускай. Еще немного, подержи меня при себе. Рядом. – Я не знаю куда мне смотреть, кроме как на вас. До слуха доносится едва слышный рык. Пальцы исчезают, оставляя ха собой лишь пустоту и воспоминание. Нет. Все правильно. - Ты свободен. Можешь идти. Легкие судорожно сжимаются от непонятной боли. Чимин вдруг готов отдать все, что угодно, лишь бы вернуться на мгновение назад. Вновь почувствовать ледяные пальцы на всем подбородке, ощутить на губах прерывистое теплое дыхание. Язык еле ворочается во рту, силясь сказать то, что нужно, вопреки своим желаниям. - Спасибо, господин Юнги. - Чимин, - низкий голос догнал его у самой двери. – Раз ты занят обязанностями Сокджина, я разрешаю опоздать с ужином, он в шесть. - Спасибо, господин. Чимин позволил себе выдохнуть только за пределами комнаты. Что это только что было? Пальцы на его подбородке, теплое дыхание возле губ, взгляд, кажущийся таким теплым. Он ведь пытался его напугать? Или, наоборот, успокоить? Его не ударили. Эта нежность. Не могло же ему показаться. Да и сам Чимин тоже хорош. Сам себе перечит. Сказал, что ненавидит. А что на деле вытворяет? Стоял там, едва ли не тая в руках Юнги. Мало того! Он был готов, выполнить любую просьбу, любой приказ, да что угодно, лишь бы остаться там еще на минутку. Нет, с ним определенно что-то не так! Наверняка это все воздух, он такой плотный, и там так душно, что сложно соображать. Да еще и этот запах! Что за парфюм с запахом «Я знаю, что ты хочешь меня касаться»? Не удивительно, что от него голова кругом. Определенно бред. Он просто отнес господину обед, а ощущение будто душу отдал. А его взгляд, темные глаза с отражающимся в них огнем. Заинтересованный взгляд, скользящий по лицу, изучающий, пробирающий приятной дрожью. Кто вообще сказал, что такой взгляд — это законно? Нет, не может быть чтобы ему нравилось. От страха помутился рассудок, вот он и на придумывал себе черти что. В голове роем кружат воспоминания. Он продумывает каждое мгновение, не замечая времени. На втором этаже часов нет, но даже если бы и были, Чимин вряд ли обратил бы на них внимание. Юнги сидел, устремив взгляд в темноту. Есть не хотелось, но он впихнул в себя еду, отставив тарелку на край стола. Беспокоить Чимина не хотелось. Ну вот, опять он в голове. Юнги сжал волосы в кулак. Какого черта? Этот мальчишка. Он просто… Невозможный. Невыносимый. Нужный. Взгляд такой чистый, преданный, доверчивый. Темные горящие, словно два агата глаза. Смотрит ими прямо в душу, так глубоко, туда, где среди выжженного холодом поля, прямо посередине теплится маленький расточек любви. Любви к этому несносному мальчишке. И как он вообще умудрился это сделать? Столько лет Юнги жил в привычном ему холоде, а он ворвался вихрем снося все устои, согрел изнутри и остался на расстоянии. Глаза его, такие теплые в пламени свечей, один взгляд согревал все внутри, в пламени этих глаз Юнги был готов сгореть. Но даже это тепло не делало его ближе, он приходил, согревая все вокруг себя и убегал, оставаясь все таким же недостижимым. Его голос, обычно звонкий, пусть и чуть дрожащий, был таким хриплым. Таким каким хотелось слышать его по утрам и вечерам после того, как заставил его кричать до этой хрипоты, кричать не от боли, отнюдь, хотелось слушать эти задушенные хрипы, срывать их с его губ, ловить своими губами. Юнги зажмурился, опираясь бедром о край стола, отвел взгляд, чувствуя, как горят его щеки, будто если отвести взгляд за ним последуют и мысли. Взгляд уперся в собственное кресло, и картинки в голове закрутились с новой силой. Чимин сидящий в его кресле, ни капли не боясь наказания, пошло раздвигает ноги и шепчет томным голосом. - Господин, я хорошо поработал сегодня? – Облизнет губы своим крошечным языком, цепляя нижнюю маленьким белым клычком. Юнги посмотрит на него пожирающим взглядом, глазами, зрачок которых уже почти до краев заполнил радужку. Опустится на колени между его ног, медленно с наслаждением сжимая бедра. - Хорошо, детка. Юнги прокашлялся. Твою мать этот мальчишка такой Желанный.

Манящий.

Невинный.

У Юнги голова кругом от него. Он говорит, что хочет уйти, и постоянно сбегает. Но, черт возьми, Юнги видел его взгляд. Это не было взглядом «отпустите меня, пожалуйста», ведь Юнги бы отпустил, сразу, не позволил бы себе чувствовать всего этого. Этот взгляд был «возьмите меня здесь, пожалуйста». Иначе почему внутри Юнги все горит, от нежности и желания заботиться, и от простого блядского желания. Он был так близко. Позволял касаться. От его запаха, резко контрастирующего с привычным запахом в комнате, кружилась голова, и хотелось вмять его в себя и не отпускать, упиваясь его запахом, его телом, им. У него голос дрожит все время. «Он тебя боится, - ядовито шепчет сознание, - ты же видел, как он выбежал» Боится. Вряд ли он просто боится, он наверняка ненавидит его, дрожит от отвращения, когда Юнги его касается. Конечно, он позволяет касаться себя, просто потому что не может перечить. Юнги сам в этом виноват. Он сам его ударил. Сам сделал это. Злость плещется внутри словно цунами, снося все на своем пути. Она застилает глаза пеленой. Злые фразы слетают с языка. ОН ненавидит себя за то, что сделал. Костяшки саднит, он, кажется, снова сорвался, все стены снова будут в крови. Наверняка, это слышно даже внизу. Его никто не остановит, а сам он уже не может остановиться. Теплые руки ложатся на плечи. Неразборчивый шепот на ухо. - Господин… Господин… Прекратите вам же больно… Остановитесь… У Чимина слезы хлынули, стоило ему увидеть, как Юнги, не щадя себя, раз за разом вбивает кулак в стену. На полу наверняка уже капли крови, Пак видит темные разводы на стене. У Юнги лопатки под одеждой движутся подобно крыльям. Красиво. Но Чимин не может на это смотреть, пока Юнги так безжалостно причиняет себе боль. Его руки… Господи. - Я прошу вас, господин… остановитесь… Голос становится все тише с каждой секундой, слезы стекают по подбородку, капая на одежду. Чимин уверен, будет больно. Его накажут, но сейчас, он просто не может стоять и смотреть, он должен его остановить. Приоритеты в голове расставлены сами собой. Пусть лучше больно будет ему, но не Юнги. Теплые руки нежно обвивают напряженный торс Мина. Чимин прижимается к горячему телу Юнги своим, дрожащим от волнения, телом и, чувствуя захлестнувший волной сводящий с ума запах, еле слышно шепчет. - Умоляю, господин… Юнги, остановитесь… Кулак замирает в сантиметре от стены. Дыхание выравнивается, становясь глубже и реже. Чимин. Он здесь. Юнги опирается руками о стену, едва прижимая к ней дрожащее тело Чимина. Опускает взгляд на прижавшееся к нему тело, изучая подрагивающие ресницы и приоткрытый от частого дыхания рот. Юнги сглатывает ставшую вязкой слюну, утопая в ощущениях. Он поднимает испачканную в крови руку и нежно треплет светлые волосы Пака. Его голос, Чимин чувствует, как сердце совершает немыслимый кульбит от этой нежности, которой наполнен этот голос. Он такой, что можно на атомы распасться, и знать – соберет, по крупице, но соберет. - Ну и чего ты плачешь, глупый? У Юнги внутри тепло собирается от одной только мысли. Пришел. Боится же до одури, но пришел. Такой маленький, дрожащий, как лист на ветру, его бы защищать и не отдавать никому, никогда. А он боится, глупыш. - Но вы… вы же… вам же больно… - а голос все равно дрожит, но уже не от страха, от слез. - Ну так полечи меня, чтоб больно не было. Юнги отстраняется, мгновенно чувствую острую нужду вернуться обратно, в объятия этих нежных, ласковых рук. До слуха доносится разочарованный вздох, но Юнги не придает ему значения, садясь в свое кресло и составляя лекарства на стол. Чимин подходит ближе и опускается на колени между ног господина, ближе, чем достаточно, но не впритык. У Юнги рассудок мутится, а с губ срывается рваный выдох. Черт. Это мальчишка. Зачем он… Он уже видит, как протягивает руку, надавливая на затылок Чимина, и как тот упирается в его пах лицом, как трется от него щекой, слегка покусывая появившийся в штанах бугорок. Юнги одергивает руку, сглатывает, взгляд отводит. На свечу. Нужно смотреть на свечу. Свеча горит. Нужно смотреть, как она горит. Картинки всплывают в голове одна за другой, кружат вереницей возможных исходов. Свеча. Это важно. Юнги вздрагивает, когда его ладони касаются теплые пальцы. - Будет немного больно, господин. Юнги шипит сквозь зубы, когда марля, смоченная в отваре трав, касается ран. И правда больно. Зато картинки перестали плясать перед глазами, раздражая расшатанные нервы. - П-простите, - Чимин тут же одергивает руку, снизу смотря на Юнги. Опять он извиняется. Что за несносный мальчишка, еще и смотрит так… - Ничего страшного, кроха. – Юнги улыбается честно и искренне, спустя столько лет. Если кто-нибудь узнает, что здесь происходит, свидетеля придется убить. Чимин и правда готов распиться на атомы. Юнги с ним так нежен и осторожен. Он не понимает, кого боялся все это время. Где тот страшный господин, готовый убивать за любую оплошность? Перед ним сейчас другой господин. Он гладит по голове, после того как называет крохой и не кричит, только шипя от боли. У Чимина в груди непонятное спокойствие разливается, и от нежности все внутри приятно дрожит. Он аккуратно обрабатывает раны, дуя на кожу, когда господину особенно больно, и даже не замечает, что тот начинает шипеть чаще, чтобы вновь почувствовать холодный воздух на руках. Накладывает марлевую повязку, чтобы грязь не попала в раны. - Готово господин, я закончил. – Чимин уверенно поднимает взгляд и откладывает марлю на стол. - Умница, спасибо – И снова холодная рука треплет по макушке. Если бы Чимин умел мурчать, он замурчал бы от удовольствия. – Я устал, так что можешь не нести ужин, отведи меня в покои и приготовь ко сну, я не смогу сам раздеться из-за ран, так что помоги мне. - Конечно, господин. Мысль о том, что ему придется увидеть господина без одежды запускает мурашки по телу. У Чимина покалывает кончики пальцев от одной только мысли, пока он поднимается. Во рту пересыхает. Они идут в почти кромешной тьме и в кабинете, и в коридоре, даже покои господина встречают их тьмой. На языке вертится вопрос и Чимин не может удержать язык за зубами. - Почему вы так не любите свет? Чимин корит себя за длинный язык и уже готов получить заслуженное наказание за распущенность. Но вместо удара до слуха доносится смех. Чистый звонкий смех с хрипотцой. Он запускает странные механизмы и у Чимина в животе ощущение похожее на щекотку. Приятно. Ему нравится, когда Юнги смеется. - Я сказал что-то смешное? – Чимин удивлен странной реакцией, но старается не показывать мгновенно вспыхнувшую зависимость от этого смеха. - Нет, просто, если ты увидишь меня при свете ты сбежишь, но меня забавляет твоя любознательность. – Чимин едва дуется на колкую фразу о его интересе. Он просто не понимает. - Правда? Сбегу? Ну тогда могу поклясться, что не сделаю этого. - Уверен? Если ты не сдержишь клятву, я убью тебя. Юнги лукавит, он не смог бы убить его, но Чимин сглатывает, принимая решение. Два вдоха и два выдоха, больше и не нужно для того, чтобы успокоиться. Ведь решение принято само. Чимин все равно не сбежал бы. Он слишком быстро доверился Юнги, чтобы просто так сбежать. - Уверен, но только если вы пообещаете не бить меня при другом исходе. – Да, Чимин, наглости тебе не занимать. — Это при каком же? – Честно говоря, он и сам не знает, что захочет сделать, увидев господина. - Узнаете, когда он произойдет. - Ты стал очень наглым, ты знал? – Легкая усмешка. Такой Чимин ему нравится. - Накажете меня? Это не должно было так звучать… Одна мысль на двоих. И одно желание, запустившееся по венам. Юнги неловко кашляет, стараясь остановить вновь поднявшийся бурный поток мыслей. Чимин замирает, как вкопанный, ожидая реакции на его слова. Их разделяет всего один шаг. Один шаг и от близости снесет крышу. Один шаг и они смогут разделить дыхание на двоих. Мурашки по коже от одной мысли. Но этого не случится и мысли прерывает голос господина. - Что ж, я… кхм… обещаю не бить тебя, чтобы те не сделал, если ты не сбежишь. – Но это не значит, что он не сможет наказать его иначе. О том, как он его накажет, Чимин предпочитает не думать. – Раскрой шторы. Свет из окон ударяет в глаза. Скоро закат. Последние лучи солнца освещают комнату, создавая волшебную атмосферу. Чимин восторженно вздыхает, слыша за спиной такой же вздох. Он не знает, что скрывает господин, но уверен, что ничего страшного он не увидит. И уж точно не сбежит. Он ошибся. То, что он увидел было страшно. Страшно красиво. Чимин замер, изучая лицо господина. Губи приоткрылись от восторга и зрачки расширились, затапливая радужку тьмой. Темная линия шрама, пересекающая левый глаз, была поразительна. Темно-красные волосы небрежно рассыпаны по плечам, и отливали золотом в свете предзакатного солнца. Его нос, скулы, брови, у Чимина перехватывает дыхание от восторга. Но губы, тонкие, красноватые с парой капелек крови от того, что их постоянно грызли. Чимин на силу смог оторвать от них взгляд, туша в себе желание прижаться к ним своими губами. А Юнги считал, считал десять секунд, обычно на десятой слуги с криком выбегали из комнаты увидев его шрамы и глаз, заволоченный беловатой пленкой. Его слепой левый глаз. Но Чимин будто не видит этого. Не видит его уродства. Он отсчитал уже двадцать секунд, но тот стоял на месте, пожирая его взглядом. Пак был заворожен. Он не замечал этой красоты во мраке комнат. Его глаз, он был похож на снег, первый снег, летящий крупными хлопьями. Наконец он выдохнул, отмирая. - Вы прекрасны. Тихий шепот, как шелест листьев, в нем слышен нескрываемый восторг. Чимин подходит ближе, почти вплотную. Юнги почувствовал прикосновение теплой ладони к собственной ледяной щеке. Он гладит шрам большим пальцем, выражая все свое восхищение в этом прикосновении. На слепом глазу появляется прозрачная поволока слез. Сиплый шепот коснулся щеки Чимина. - Повтори. – И Чимин повторяет не в силах сдержать эмоций от того, какой красивый его господин. - Вы прекрасны, красивы как первый снег, как первый луч солнца, поразительны, как озеро, покрытое льдом, невероятны, как зимний лес и красные угли в камине, восхитительны, как закатное солнце и звездное небо. Вы прекрасны, господин.