Согрей меня

Утро было крайне странным. По крайней мере потому, что было уже на утро, а чертов полдень. Так думал бы Чимин, если бы у него было время подумать, а времени не было. Натягивая на себя рубашку и скача на одной ноге по комнате в попытке натянуть на себя штаны, он тихо матерился себе под нос, надеясь лишь на божью милость. То ночное поспать хоть час, сейчас звучало крайне иронично. Наконец справившись с завязками на рубашке и основательно забив на бардак на голове, как и в ней самой, Чимин выскочил в коридор, отлавливая на своем пути Сокджина. Дворецкий же в свою очередь едва не отпрыгнул от него, хватаясь за сердце, а после перевел дух. - Боже, это всего лишь ты… - С губ сорвался вдох облегчения, весьма озадачивший Чимина, но тот не предал этому значения. - А кто ж еще может проспать пол дня и надеяться не получить от Юнги порцию уничижительных взглядов, и это будет только десертом? – Чимин устало протер виски, а следом и слипающиеся до сих пор веки. – Ладно, не важно. Где Тэхён? Отработаю хоть вторую половину дня. - К твоему сведенью, кроме нас и поваров все в поместье спят. Так что ты чертовски удачливый. – Сокджин развел руками, усмехаясь, когда увидел возведенные к потолку глаза Чимина и тихий шепот, напоминающий молитву. – Но не думаю, что это надолго. — Вот как? – Чимин приложил палец к губам, а после хитро прищурился. – Тогда у нас есть время чтобы поговорить о том, что было ночью между тобой и… Договорить Чимину не удалось. Сокджин с шипением закрыл ему рот ладонью, глаза искрили гневом, а щеки пылали смущением. Бывший граф лишь усмехнулся скорости реакции и поднял руки в сдающемся жесте. На втором этаже послышался глухой стук удара и заглушенное стенами ругательство. Слуги переглянулись. Юнги проснулся. Сокджин, растянув губы в елейной улыбке, подтолкнул Чимина в спину, шепотом пожелав удачи смертникам. Ха-ха. Очень смешно. Слуга скривился, напоследок показав дворецкому язык, и побежал по ступеням вверх, перескакивая через одну. В комнате было непривычно светло. Ветер колыхал распахнутые занавески, по рукам пробежались мурашки. Прохладно. Юнги, завернувшись в одеяло, сидел на кровати и разминал ступню, неразборчиво шепча что-то оскорбительное в сторону тумбочки. Чимин мялся на пороге, не зная с какой стороны подступиться к явно недовольному с самого момента своего рождения господину. Еще пару минут постояв возле дверей, он наконец прошел в комнату, не раздумывая опускаясь на колени возле кровати и внимательно смотря в глаза Юнги. - Доброе утро, господин. Что случилось? – Ожидая ответ, Чимин изучал сведенные к переносице брови и закушенную губу. Создавалось впечатление что господин вот-вот расплачется. Усмешка сама пролегла в уголках губ. Да, плачущий Юнги что-то вроде единорога, никто никогда не видел и вряд ли вообще существует. - Гребанная тумбочка. – Сквозь зубы рыкнул тот, все еще разминая ногу. Где-то внутри Чимину на мгновение произошла ошибка, ведь как могла случиться тумбочка, если он давно уже стояла возле кровати. Приняв стратегически верное решение не забивать себе мозг бесполезными раздумьями, Чимин протянул руку к ноге Юнги, с такой осторожностью будто тот не человек, а минимум бешенная собака. Никогда не знаешь, сорвется ли эта собака с цепи или позволит погладить себя между висячими ушами. Едва коснувшись ледяной кожи, Чимин поднял взгляд и покорно прошептал. - Позвольте мне. Юнги послушно, даже, пожалуй, слишком, разводит руки, позволяя Чимину пройтись пальцами по его ступне и притянуть её ближе к себе. Пальцы пробегаются по коже слегка надавливая, расправляя, поглаживая. Кожа покрывается мурашками, Юнги шумно выдыхает сквозь зубы и прикрывает глаза, позволяя себе расслабиться в плену приятных прикосновений. Чимин с удовольствием наблюдает, как на лице господина гнев сменяется блаженством, слух ловит судорожное дыхание, на лице растекается улыбка, а пальцы продолжают массировать согревающуюся кожу, неконтролируемо перебираясь со стопы на щиколотку. Расслабившись, он вдруг начинает говорить. - Я довольно часто падаю и ударяюсь, - с губ Чимина рвется легкий смешок, Юнги напрягает слух, боясь пропустить хрупкий момент откровений. – Моя мама раньше так пугалась, когда я падал на ровном месте и сбивал себе коленки. Она даже запрещала мне кататься на лошади, чтобы я не упал с неё. А потом привыкла. Я вырос, вроде как, а падать так и не перестал… Чимин замолкает, когда Юнги приоткрывает глаза, смотря на него сверху. Сердце глухо бьется в груди. Хриплый голос заставляет вздрогнуть. - Продолжай, мне интересно. – Обкусанные губы растягиваются в мягкую улыбку. Глубоко внутри теплеет. - Ммм… - Чимин задумчиво поглаживает теплую кожу, сам того не ведая, разгоняет по телу мурашки и хмурит брови. – Я терпеть не могу лестницы, вечно запинаюсь о ступеньки. И подвалы, по понятным причинам. – В груди неприятно кольнуло, но улыбка вдруг озаряет лицо Чимина, забирая секундную боль. – Я очень люблю шоколад. Особенно шоколадные торты. И вас кажется, люблю. Но Чимин знает свое место. Чимин не скажет такую глупость. И он молчит. Молчит. Молчит. Молчит. А слова просверливают в груди саднящую дыру. Отбрасывая такие лишние сейчас мысли, Чимин неосознанно придвигается ближе, ставит ногу господина на свое бедро, массируя подтянутую икру, щекоча колено. С губ Юнги слетает рваный вдох, пока он старается собрать мысли в кучу и не дать им растечься. Чимин недолго думает под продолжением, и вновь говорит, какой-то несусветный бред. - Еще я люблю дождь, после него стоит такой приятный запах. Рисовать в такие дни очень легко. Правда картины у меня выходили так себе, но мне нравилось. И… - Почему выходили? – Его прерывает хриплый голос, хотя сон давно уже должен был выветриться, но Чимин не придает этому значения, пытаясь понять суть вопроса. Юнги вздыхает, наблюдая непонимание на светлом лице Чимина. – Я имею в виду, почему ты говоришь в прошедшем времени? - О! – Глаза Чимина озаряются пониманием. – Ну, у меня сейчас нет ни холста, ни красок, а уж времени и подавно… Неприкрытая грусть сочится в словах, ранит сердце Юнги, и оседает тяжестью на легких. Чимин замолкает, с головой погружаясь в работу. Нежные пальцы скользят по теплой коже, надавливая в некоторых точках. Он наклоняется ближе, касаясь колена горячим дыханием, усердно разминая мягкую кожу, наслаждается каждым позволенным касанием. В груди жаром горит желание прикоснуться к колену губами. Грусть исчезла, сменившись пожаром, который опаляет грудь и смешивает мысли в коктейль из желаний и имени слуги. Чимин лишь ниже наклоняется и слегка оцарапывает чувствительную кожу под коленом. До слуха доносится рваное дыхание, свое или господина, разобрать не получается. Замутненному рассудку слышится рваное «Чимин» с нотками рычания, но тот лишь отмахивается, думая, что это лишь игра собственного мозга, пока Юнги прижимает тыльную сторону ладони к губам, пока по щекам разливается румянец. Чимин поднимает мутный взгляд на Юнги, отмечая его растекшиеся по радужке зрачки. Чимин оборачивается, когда дверь со туком ударяется о стену, запыхавшийся Тэхён держится о косяк двери, старается отдышаться, смотря в пол. - Извините, я проспал и… - Он поднимает взгляд и стремительно краснея, тут же вылетает в коридор. – Извините. За тонкими стенами еще слышится его нескончаемое «Черт, черт, черт» и быстрый топот. Вновь вернув взгляд к господину, она оглядывает свои руки, которые давно зашли за грань простого массирования ступни. Смущение окрашивает щеки и уши, заливает шею. Чимин одергивает руки от притягательной кожи, как от огня, Юнги мгновенно хмурится, отводя взгляд. В мозгу бьется одна на двоих мысль. О чем я только думал? Которой тут же находился ответ. О том, что он прекрасен. - Я… Эм… - Чимин замялся, судорожно пытаясь придумать себе оправдание, кроме слов о любви. - Ты можешь идти, - Юнги машет рукой в сторону двери, пряча ноги в ставшие стальными объятия одеяла и задумчиво закусывая ноготь на большом пальце. Чимин вылетает за дверь едва ли не быстрее Тэхёна. От смущения не разбирая дороги, он несется в сторону лестницы, врезаясь в кого-то. Сонный Намджун едва продирает глаза и придерживает того за плечо. - Погоди ты. Куда так несешься? - Я идиот! – Выкрикивает тот, уносясь в сторону кухни и оставляя Намджуна в полнейшем недоумении. - Ну что ж, с этим заявлением сложно поспорить. – Рассуждает вслух блондин, спускаясь по лестнице и стараясь не наступать на болящую ногу. Боль вспыхивала и затухала с каждым шагом, Намджун сосредоточился на счете ступеней. Первая. Вторая. Вспышка боли. Третья. В голове крутится вчерашний диалог. Собственное имя, важный человек. Мысли разбегались. Снова разговор, как на заезженной пластинке. Четвертая. Хочется послать все к черту, но почему-то не посылается. Пятая. Вновь боль и шипение сквозь зубы. Намджун скалится и забыв про приличия, перескакивает оставшиеся ступени, держась за поручни. Бедро выстреливает болью, стоит ногам соприкоснуться с полом. Твою мать. Чувствовать себя беспомощным не входило в его планы, но кого бы это волновало. До слуха доносятся звуки шагов, плеча касается теплая рука, облаченная в перчатку. Намджун поднимает голову встречаясь с сочувствием во взгляде карих глаз. Идея избегать дворецкого Юнги кажется, как минимум глупой, как максимум чем-то невозможным. С губ слетает нервный смешок. Взгляд леденеет. Решение держать себя в руках и не надеяться на то, чего в помине быть не может, пришло на втором часу раздумий, когда глаза уже слипались. После него беснующиеся мысли немного успокоились, но утром ураган и не думал стихать, обрушивая на сонный мозг тысячи зачем и почему. Сочувствие во взгляде дворецкого сменилось интересом, настолько неприкрытым, что по спине пробежали мурашки, которые тут же были замечены, дьявольски внимательным взглядом. - Думаю, вам следовало бы надеть рубашку, или вообще не подниматься с постели, а не скакать через ступеньки, как горная лань. – Усмехнувшись, заметил Сокджин, нарушая тишину, заполненную обжигающими холодом взглядами. Он ведь боялся увидеть, заговорить, подойти, но стоило увидеть, как тот мучается со своей ногой, выбора не осталось. А был ли он вообще? - Я хочу прогуляться, а уж то во, что я одет не должно тебя волновать. - Если бы вы были одеты, возможно… - Сокджин проводит пальцами по оголенным плечам, ненавязчиво поворачивая в сторону лестницы, намекая на возвращение в комнату и придерживая за плечи. – Могу вас донести, если угодно. - У меня все ноги на месте, сам дойду. – Намджун раздраженно ведет плечом. Еще бы, вчера такие вещи говорил, а сейчас раскаяния ни в одном глазу, будто и не он говорил вовсе. - И все-таки я вас провожу, не хочу, чтобы вы навернулись с лестницы. – Сокджин убирает руки за спину, отходя на шаг и наблюдая, как Намджун начинает подниматься. - Да пожалуйста, - Намджун фыркает, махнув в воздухе рукой, показывая абсолютное безразличие, и тут же противоречит себе. – Почему мое имя? Сокджин вздрагивает, как от выстрела. Он ожидал этого вопроса, но не так сразу. Мысли в панике мечутся в голове, пока Сокджин вышагивает по лестнице возле господина, пусть и не своего. Весь вечер думал о том, что ответить на этот вопрос, говорить о благодарности не хотелось, все-таки надежда на взаимность еще теплилась в груди, как бы он ни тушил её разумными доводами. И вот опять, злосчастный вопрос зудит между висков никак не желая решаться. Взгляд падает на пораненные плечи, покрытые мурашками, длинные пальцы, стискивающие поручни до побеления костяшек, гордо выпрямленную спину и закушенную губу – знак того, что больно, но сдаваться тот не намерен. И что тут можно сказать? Захотелось? Возможно. Потому что это единственный важный человек, без которого он вряд ли справится? Не без этого. Потому что он так влюблен, что порой дышать тяжело? Определенно да. Внимательный взгляд ловит соскользнувшую со ступени ногу и через секунду Сокджин уже придерживает покачнувшегося Намджуна за оголенную талию. Перчатки спасают от сводящего с ума тепла чужой кожи, не давая разуму помутиться. Вторая рука придерживает за запястье на рефлексе поднятую вверх руку Намджуна, чья спина прикасается к груди Сокджина, будто ища в ней поддержки и, безусловно, находя. Господин вздрагивает, словно обжегшись, и тут же выпрямляется. Сдержанно благодарит. Слишком сдержанно. Его спокойствие такое холодное, но этот лед обжигает. Сокджин хмурится, вновь убирая руки за спину и отходя на шаг. Холодность отрезвляет. И правда, какие могут быть надежды на взаимность, если они слишком разные. Между ними только доброжелательность Намджуна и его, сокджинова, никому не упершаяся благодарность. Благодарность, до боли граничащая с влюбленностью в человека, чьего мизинца не стоит весь Сокджин в целом. В человека, который делает все правильно, выверено до миллисекунды, до каждого жеста и случайного взгляда. В мире этого человека нет места Сокджину, который хоть и служит дворецким, предпочитает на завтрак сгрызть яблоко, вместо порции риса, или галопом скакать на лошади в поместье, потому что решил заехать на рынок вместо того, чтобы сразу отправиться назад. В идеальном мире Намджуна нет места такому хаосу. И это просто нужно принять. Сокджин знает, но не хочет этого делать, упрямо продолжая надеяться. - Ты молчишь уже минут десять, мы почти дошли до комнаты, - звонкий голос вырывает из мыслей, взгляд темно-карих глаз изучающе бродит по лицу Сокджина, будто пытаясь выискать ответ на поджатых губах, на кончиках загнутых ресниц, и в кофейных глазах, рассеченных маленькими темно-коричневыми полосочками, которые создают невообразимый узор, который можно заметить, если долго смотреть в эти невозможные глаза. Этот узор уже давно выжжен в мозгу Намджуна. Только Сокджин об этом даже не догадывается. – Ты что забыл почему назвал коня в мою честь? - Нет я… - Дворецкий задумчиво прикусил губу, отчаянно соображая, что сказать. Но вместо внятного ответа выходит только жалкое. – Задумался. Намджун недоуменно поднимает брови, замирая посреди коридора не сводя с юноши взгляда, Сокджин останавливается вместе с ним смотря в глаза, так часто появляющиеся в его снах, и неловко переминаясь с ноги на ногу, опускает взгляд на перила позади графа, на складки рубашки выбившейся из брюк, на мыски собственных начищенных ботинок, куда угодно только не на Намджуна, только не в его глаза. Между ними скопившимся за несколько лет грузом висят не озвученные слова, оседая на плечах тяжестью затаенных в груди страхов и прошептанных в темноте ночи признаний. - Задумался? – издевкой слетает с губ, замаскированная холодом боль. Задумался. О чем? О том, что соврать, чтобы не говорить о том, что просто имени другого не нашлось? О том, что слова о дорогом человеке лишь детский сентиментализм? О том, что он дал коню имя, просто в честь того, кто его подарил? О том, что, может, Намджун ему правда дорог? О чем черт возьми? О том, что там твое имя просто чтобы называть его чаще. Чтобы говорить мой Джуни. Мой. Только правда с губ не слетает. Привязанная тысячей нельзя к корню языка. - Я вспомнил, как во мне его подарили, – наконец находится с ответом Сокджин. – Как решил назвать его в вашу честь, потому что хотел оставить себе частичку воспоминаний от вас. – Правда льется легко, не такая полная, но такая искренняя, что выбивает почву из-под ног и волной отдается под ребрами. – Потому что, хотел помнить все что вы для меня сделали. А все, чем вы для меня стали, я все равно никогда не забуду. Намджун молчит, сбитый с толку прошибающей с ног до головы волной любви к этому человеку, от таких простых честных слов щемит в груди, от отрытого взгляда пробивает дрожь, а в горле пересыхает, от окрашенных румяным смущением щек. Хотел оставить себе. Да возможно он слишком надеется, но жаркая надежда огнем разгорается в груди и электрическим током сворачивается на кончиках пальцев, от желания прикоснуться, узнать, довериться. - Я не хотел говорить вам, считал, что вы сочтете меня сентиментальным, но все же это вы научили меня всему, вы помогли мне встать на ноги. – Вы спасли меня. – И я вам благодарен. Благодарен. Хлестким смешком ударяет по сознанию одно просто слово. Чертова благодарность не более. Намджун знал и все равно эти слова спазмом в груди застывают. И снова доверчивую теплоту глаз заменяет ледяное спокойствие. - Спасибо за честность, Сокджин. Мне приятно, что ты выбрал мое имя. – Он натянуто улыбается вопреки собственным мыслям и несильно сжимает плечо Сокджина, переводя взгляд на ручку двери в свои покои. Тон становится строже, они снова просто граф и дворецкий. – До комнаты дойду сам, и я проголодался, скажи подать завтрак в комнату и найди Чонгука, черт пойми куда он запропастился. Рука с плеча исчезает, оставляя теплый след на одежде, Сокджин больным взглядом провожает Намджуна, отмечая горделивую осанку и упрямо грациозную походку, что граф не оставляет даже сквозь дикую боль. Он не знает, что она тупыми всполохами пронзает бедро при каждом шаге, но сильнее жжется комком в горле от его слов, от домыслов самого графа, и не знает, что комок этот мог бы залечить, просто сказав правду. Так просто. И так невыносимо сложно. Тихо хмыкнув, Сокджин поправил перчатки на руках, и зажмурившись на долю секунды, выдохнул спокойнее, непринужденно спускаясь по лестнице в служебную комнату за Чонгуком, будто это не он только что вынул свое сердце и положив его на блюдце с голубой каймой преподнёс его самому дорогому человеку, в ответ чувствуя лишь то, как его покрывают инеем безразличия и вышколенного спокойствия. Временами, ему в голову приходила идея написать Намджуну письмо, изложить свои чувства чернилами на мятой пахнущей пылью бумаге, оставить кусочки своих чувств в завитушках заглавных букв и в подвижных линиях над любимым именем, он даже писал их десятки таких писем хранятся под его матрасом, он никогда не забывал их, перечитывая печальными вечерами и пытаясь посмеяться над прошлым сентиментальным собой, доставал новый мятый листок и начинал с начала. Снова и снова. Но непослушные буквы сбиваясь в строки и предложения вновь выходили какими-то глупыми, детскими, неправильными, будто были лишь абсурдной копией того, что он чувствовал на самом деле. Холодные буквы не могли передать и грамма его чувств, в агонии он рвал исписанные листы и начинал сначала, комкал их, и забрасывал эту идею в дальний ящик, позже поднимая мятые письма никогда не отправленные адресату, выпрямлял их складывая под матрас. Глупое сердце медленно бьется скрытое сеткой ребер, позвать Чонгука, чтобы не видеть холодных глаз, но в комнате прислуги на кровати только кусающий губы Чимин и Тэхён, успокаивающе проводящий ладонями по его напряженной спине. - Я явно пропустил что-то важное, - Хмыкает Сокджин, опускаясь на кровать, с другой стороны, от вздрагивающего Чимина. – Что случилось? Он тебя ударил? - Н-нет, он… Нет! – Юноша взмахнул руками в останавливающем жесте, и отвел взгляд, невольно краснея. – Вся было хорошо или вроде того, но я… мы… боже! А если бы мы поцеловались? Если бы Тэхён не зашел? Я бы… мы бы… - Да, расскажи ты толком, не кидайся междометиями! – Сокджин встряхнул парня за плечи, заглядывая в наполненные по-детски наивной надеждой глаза. - Ничего криминального, я зашел они там… Массажирую друг друга так скажем… - Тэхён коварно усмехнулся, под отчаянное «Нет» такого же отчаянно краснеющего Чимина от его слов. – Ну точнее Чимин массировал ноги господина, хотя выглядело это несколько иначе, и они трахались взглядами… Ау! - Пак краснющий до кончиков ушей, злобно сверкнул глазами, грозясь второй раз не просто ущипнуть, а оторвать кусок бока Тэхёна. Он усмехнулся, примирительно поднимая руки ладонями вперед. – Все-все, молчу, в общем я испортил интимный момент, и он теперь думает, что все испортил. - А ты записался в свахи и отправляешь его обратно в объятия любимого? – Сокджин поднялся с кровати, закатив глаза на детские шутки, смиренно качает головой, краем глаза отмечая сверкающую беззлобной издевкой улыбку Тэхена и стонущего в ладони Чимина. – Так ну я думаю Юнги и Чимин разберутся сами, меня больше интересует, где сейчас Чонгук. - С чего это он тебя заинтересовал? – Мгновенно взвился ни капли не смущающийся Тэхён. - С того, что он дворецкий Намджуна и его обязанность работать, а не шляться непойми где. - Фу, какой ты дед со своей работой. - Я потому и получаю нагоняи меньше вашего, что работаю, пока вы тут на стенку уже лезете со скуки. – Сокджин дает легкий подзатыльник обоим под шутку о том, что Юнги не то чтобы похож на стенку, а Чонгук хоть и выглядит кирпичным… Тэхену прилетает второй подзатыльник, уже со стороны Чимина и он, обиженно засопев, замолкает. Сокджин, поняв, что от этих двоих пользы не будет, выпроваживает их из комнаты по делам и идет на кухню за завтраком Намджуну. День только начался, а ему уже хочется лежать и выть. Почему из всего поместья он один работает и адекватно мыслит, будто у остальных эта функция была сломана еще при рождении?