Согрей меня

Ветер проходился ледяными пальцами по груди. Колосья неприятно щекотали грудь и спину. Мутный взгляд устремлен в небо, туда, где на чернильном фоне проглядывали звезды и яркое пятно луны, словно бельмо на глазу, выделялось среди бледных маленьких огней, дарящих надежду заблудшим путникам. Он тоже напоминал себе заблудшего путника, только его путеводная звезда давно потухла для него и светит другим. На глазах собиралась тяжелая влага, норовя сорваться с темных ресниц и покатиться по щекам оставляя за собой холодные дорожки. Мучительная боль растекалась по телу и обжигала голову. Ему и правда больно, или его разум играет с ним, заменяя душевную боль физической? По виску стекало что-то теплое, во рту отчетливо ощущался металлический привкус. Что произошло? В голове было подозрительно пусто, воспоминания смешались в мутный белесый туман. Кажется, они с Юнги пили. Разговор с братом, слова Сокджина, разгоряченный алкоголем разум кричит от его слов. Он пытался сбежать, отпуская мысли на волю и отдаваясь свободе, охватившей его тело во время прогулки. Доверяясь коню, он скакал по полу, оставляя предрассудки и мысли на потом. Выстрел с окраины леса. Конь встает на дыбы от страха. Он теряет опору, болезненно приземляясь на землю. Острая боль простреливает голову, в бедро с размаху вонзается что-то. Сознание проваливается в леденящую тьму. Конвульсивно дернувшаяся нога вызывает болезненный импульс в бедре напоминая о себе. Желание провалиться в спасительную тьму, забывшись в ней, стягивает грудь. До слуха доносится встревоженный крик. Человек. Нужно позвать на помощь. Горло саднит, на глотке стоит сухой ком, не позволяя сорваться не звуку. Из груди рвутся судорожные хрипы. До слуха доносится собственное имя. Голос такой знакомый, что ладони непроизвольно сжимаются в кулаки, вырывая редкие травинки. Он закрывает глаза. Если это тот, о ком он думает, то все будет в порядке. Кричащий приближается, собственное имя становится четче, голос рисует в голове смутные образы. Это он. Все будет в порядке. Грудь сжимается, наполняясь теплом и судорожными хрипами. Ребра болезненно врезаются в легкие, щемя сердце. - Со… - Хрипы нещадно дерут горло. Кашель стремится прочь из легких, застревая сухим першением в глотке. – Сокджин… Звуки пропадают, шаги не слышны, крики утихли. Страх постепенно охватывает тело. Ему же не показалось? Ему не могла показаться. Усилием воли он вновь напрягает свои голосовые связки, силясь произнести любимое имя. На глазах выступают редкие слезы. Грудь надрывается от боли, голова начинает кружиться, и без того мутный взгляд расплывается, превращая висящий в небе диск луны превратиться в белесое пятно. Дрожь от боли колотит. С губ срываются лишь свистящие хрипы, и рваный шепот, взывающий к Сокджину. Шаги становятся громче и чаще, постепенно превращаясь в бег. На траву возле изрядно охладевшего тела с приглушенным стуком падает на колени Сокджин. Сводящий с ума образ одинокой луны заслоняется полюбившимися чертами. Из темных, смотрящих с неотразимой нежность, глаз капают теплые слезы, приземляясь на щеки блондина. Растрепанные черные, смоляные волосы смешиваются со светлыми, сбившимися в беспорядке, прядями. С губ Сокджина срывается лихорадочный вздох. - Намджун… - Имя срывается с его губ, в груди щемит от чуткой нежности и неподдельного волнения, которым наполнен его голос до краев. Из трещин на сердце прорастают небольшие молодые ростки любовной нежности. – Джун… Господи… Я так… прости… боже… ты… Сокджин плетет несусветный бред, вскоре сбиваясь на невнятное бормотание. Намджун вторит ему своими мыслями, смешивая их в коктейль нежности и облегчения. Теплые пальцы касаются щеки, ласково смазывая соленую влагу, упавшую на горящие щеки с его ресниц. Намджун видит, как в ужасе расширяются глаза напротив. Теплые пальцы размазывают вязкую влагу с виска, теплая рука отстраняется от лица. Сокджин с ужасом рассматривает темные капли остывающей крови на своих пальцах, потирая их друг о друга, наблюдает, как тяжелые капли смешиваются со слезами и стекают по фалангам. Намджун цепляет взглядом окровавленные пальцы, рассматривая их с леденящим кровь ужасом. Это… Его кровь? Он поджимает подрагивающие губы, силясь подняться, но бедро тут же простреливает болью. - Намджун… - Неприкрытый ужас сквозит в сиплом голосе. Теплые руки подхватывают под шеей и спиной, подтягивая кверху. Намджун скулит от боли, сковывающей левую ногу. - Но… га… – рвано хрипит он, вновь срываясь на поскуливания. - Прости… - Рука с шеи исчезает, подхватывая под колено больную ногу. – Я подниму тебя, и усажу на лошадь, нужно потерпеть, пока едем до поместья, ты справишься? Голова Намджуна слабо качается в знак согласия, он нервно обкусывает свои губы, стараясь сдержать скулеж, когда Сокджин поднимает его тело на руки и несет к своему коню. Ногу простреливает от боли, стоит ей коснуться теплого тела лошади, каждое движение вызывает все новые спазмы, красная пелена застилает взор, когда Сокджин запрыгивает в седло позади него, его сильные руки обвивают за талию прижимая ближе. Какая ирония. Теперь Намджун, подобно слепому щенку, жмется к теплому телу, подрагивая от холода и мучительных импульсов, прокатывающихся по телу. Сильное бедро приподнимается вверх, придерживая пораненную ногу под коленом, горячее дыхание обдает ухо и шевелит волосы на виске, Сокджин безостановочно шепчет что-то, потираясь носом о окровавленный висок, Намджун не может разобрать слов, мозг прокалывает тысяча ржавых игл, мешая нормально соображать, но нежные касания успокаивают, заставляя сосредоточиться на себе и забыть о боли. Конь, управляемый рукой Сокджина, начинает ускоряться, переходя на бег, бедро почти не беспокоит, зафиксированное упругим бедром Джина под коленями, оно не касается поджарого тела лошади, уверенно несущей на своей спине раненного. Спокойствие разливается по телу, словно ручейки, резво несущиеся по теплой согретой весенним солнцем земле, страх и боль отступили на второй план и прячутся в темной глубине, как голодные волки прячутся, едва заслышав тихую поступь охотника. Мерный стук копыт, теплые ласковые руки, прижимающие к тяжело дышащему телу, грузное жаркое дыхание возле уха и мягкий шепот навевают дремоту, секи наливаясь свинцом усталости тяжелеют и опускаются, дремота черными щупальцами проникает в голову, расслабляет напряженные мышцы, прогоняет боль, позволяя забыться. Сокджин останавливает коня уже в саду возле конюшен, опускает взгляд, намереваясь сообщить Намджуну о том, что они приехали, но слова не идут, с губ срывается лишь восхищенный выдох. Серебряный свет луны играет в белых волосах, освещает нежные черты умиротворенного во сне лица, обводит белесым светом густые подрагивающие ресницы, очерчивает ровный подбородок и вырисовывает темный тени на нежной шее, Сокджин едва дышит, прислушиваясь к ровному дыханию графа. В свете луны он кажется еще прекраснее, его не портят ни взъерошенные волосы, ни темные капли крови, катящиеся от виска по скуле ниже на шею и идеально выглаженный белый воротник, уже испачканный в траве и пестрящий серыми разводами. Сокджин тяжело вдыхает носом, приподнимая тело графа, осторожно стараясь не разбудить, перебрасывает одну носу и тихонько соскакивает с коня. Широко шагая в сторону поместья, Сокджин старается не стучать каблуками сапог, Намджун на руках мыкает во сне сильнее прижимаясь к теплому телу и утыкаясь носом в предплечье, левая рука безвольно свисает, стремясь к земле, и Сокджин едва не задевает её коленями. Стоя перед закрытой дверью поместья Сокджин едва не чертыхается, шумно втягивая носом воздух, подойдя почти вплотную в ней, он аккуратно подцепляет ручка большим пальцем, усиленно притягивая дверь к себе, приоткрыв её на половину, Сокджин подставляет мысок ботинка к краю, придерживая её, чтобы она не закрылась, оставляя дворецкого и его драгоценную ношу мерзнуть на улице. В вестибюле уже потушены свечи, из комнаты слуг не выглядывает желтоватый луч света, в шторы плотно сомкнуты, не пропуская лунный свет. В кромешной тьме Сокджин медленно по памяти движется к лестницам, почти не отрывая ноги от пола, надеясь стукнуться ногой об первую ступеньку. Едва не запинаясь о ковер посреди пола, юноша выпрямляется, делает шаг вперед и ударяет о перила ноги Намджуна. Последний же вздрагивает во сне и из неплотно сомкнутых губ вырывается хриплый стон. Сокджин останавливается, прекращая дышать, сердце стучит в грудной клетке громче, чем колокола в церквях, он сглатывает, боясь, как бы его сердце на разбудило Намджуна, вырывая его из спасительного сна, дарующего покой и временно забирающего боль. Он же лишь жмется ближе тепло выдыхая в плечо, после потираясь он него носом, из приоткрытых губ вперемешку с судорожным вдохом сорвалось имя Сокджина. Брюнет рвано выдохнул, сглатывая появившийся комок в пересохшем почему-то горле, и начал подниматься по ступеням. Дойдя до дери в гостевую комнату, он повторил ту же процедуру, что и со входной, по спине пробежались мурашки, из открытого окна в комнату забиралась уличная прохлада, но в комнате уже было не просто прохладно, а до дрожи холодно, медленно опустив Намджуна на кровать, так, чтобы не причинить боли, Сокджин поторопился закрыть окно. - Джин… - Донеслось с постели, на что дворецкий молниеносно обернулся, остановившись в паре шагов от окна. – Холодно… Джин… Сокджин дернул головой, сгоняя наваждение и закрыл окно, достав свечу из тумбочки возле кровати, он зажег фитилек, дождавшись пока на свече разгорится озорной огонек, озаряя теплым светом темную комнату, он поставил её в ажурный подсвечник на тумбе. Слабо выдохнув, он развернулся, собираясь уйти за медикаментами, чтобы обработать раны Намджуна. - Сокджин… - Он обернулся, рассматривая Намджуна, чьи волосы разметались по подушке, а влажные губы слегка приоткрыты, он все так же спал, хмуря во сне брови и судорожно дыша. – Джин… Стой… прошу… Джини… не уходи… - Дыхание участилось, в уголках глаз начали собираться блестящие капли слез, Намджун начал ворочаться на кровати, все чаще задевая покрывало больным бедром, слова слились в бессвязные бред с редкими поскуливаниями. - Чшш… - Сокджин опустился на колени возле его постели, аккуратно положив руку на его лоб, мягко вороша пряди светлых волос. – Я здесь, я никуда не ушел, успокойся Джуни. На последнем слове сердце сбилось с привычного ритма, грудную клетку залила нежность, сворачиваясь в животе комком тепла, пальцы перебирали спутанные волосы, запуская мурашки по всему телу от близости, которая вряд ли повторится, Намджун перестал метаться, почувствовав прикосновение и сонно толкнувшись макушкой в теплую ладонь, словно выпрашивая ласки, на губах непроизвольно расплылась счастливая улыбка. По телу проходится ток, от того, что Намджун зовет его во сне. Это от того, что Сокджин нашел его? Намджун вновь хмурится, словно улавливая его мысли через прикосновение, между провей пролегает две складочки, которые Сокджин нежно разглаживает большим пальцем, шепча «не беспокойся, все в порядке», или будет в порядке, юноша прикладывает большой палец к губам, опуская взгляд, Намджуну снятся кошмары. Это из-за удара? Или они появились раньше? Сокджин поджал губы, медленно массируя кожу головы графа, взгляд блуждающий, по его телу поднимается на умиротворенное лицо и натыкается на блаженную улыбку, застывшую на пухлых чуть обкусанных губах, с каплей запекшейся крови. Желание коснуться манящих губ бьется в груди, течет по венам, сушит горло, сжимает легкие и кружит голову, как от нескольких бокалов вина, Намджун ведь спит, и не узнает. Если чуть-чуть, всего одно, секундное касание. Сокджин придвигается ближе, едва склоняясь над лицом графа, втягивает носом легкий запах влажной травы, смешанной с запахом крови и каплей легкого ландыша, от последнего сердце заходится в глухом частом стуке, Сокджин помнит, как Намджун ездил в поле в полукилометре от поместья, чтобы погулять по нему вдыхая нежный аромат ландыша. От воспоминаний на губах расцветает улыбка, от близости скулы едва краснеют, Сокджин приближается так сильно, что их дыхания смешиваются, он едва качает головой, опуская взгляд, приподнимается и коротко проводит носом по его скуле, выражая все, что давно хранится в его сердце, через секунду отстраняясь и вновь садясь на колени подле кровати, рука до сих пор покоится в волосах, цвета снега, Сокджин складывает на неё голову, прикрывая глаза. Он не смог бы его поцеловать. Намджун разлепляет глаза, силясь понять, где он и что произошло, мутный со сна взгляд натыкается на темную макушку, чужая рука нежно лежит в волосах, светлые пряди опутали тонкие пальцы. Уголки губ приподнимаются в нежной улыбке, Сокджин остался с ним, пока тот спал, в животе чувство, похожее на бабочек, которые хрупкими крылышками щекочут нервные окончания изнутри, приятно, Намджун прикрывает глаза, поднимая голову и оставляя легкий поцелуй на внутренней стороне его ладони. Чуть выше виска болезненно саднит, бедро все так же горит от мучительной боли, Намджун едва хмурится, покусывая и без того изодранные губы, срывая корочку засохшей крови на губе, из открывшейся раны вновь начинает течь кровь, тяжелая капля срывается к подбородку, вот черт. Нужно обработать раны, раз уж он все-таки попал в поместье. Кстати, как он сюда попал? Намджун напрягает память безрезультатно пытаясь вспомнить хоть что-то, в мыслях сплошной туман, каша из губительной боли, мокрой холодной земли и слепящего света луны, он бросает попытки приподнимаясь и тут же падая обратно с хриплым стоном, Сокджин вздрагивает, вырванный из сна, и поднимает голову. - Намджун? – Темные карие глаза в отблеске свечей пронизывают своим теплом. – Ты очнулся! – Сокджин одергивает руку от его волос, вскакивая на ноги. – Я сейчас принесу лекарства и обработаю твои раны! Он вылетел из комнаты еще до того, как Намджун успел сказать хоть слово, откинувшись на подушки он легонько провел пальцами по ране на голове и коснулся бедра, тут же одергивая руку с шипением втягивая в себя воздух. Бросая взгляд на свечу, он завороженно наблюдает за ярким пламенем, старательно возрождая в памяти произошедшие события, вспоминается, появления Сокджина, улыбка непроизвольно заиграла на губах. Он вез его на коне так же, как сам Намджун когда-то вез шестнадцатилетнего мальчонку. Услуга за услугу. Что будет, когда Сокджин отплатит за все? Он ведь окупит свою благодарность, и они больше не увидятся. От таких мыслей мерзко сосет под ложечкой, Намджун старается отогнать неприятные мысли, но это, как с белой обезьяной. Дверь открывается с едва слышным скрипом, в комнату входит Сокджин с подносом, но котором нестройным рядом составлены разные лекарства, он подходит ближе и, ставя поднос на тумбочку, заранее отодвигая подсвечник, опускается на колени возле кровати. - Начнем с бедра или головы? Еще что-нибудь болит? - Спина еще. – Намджун опускает взгляд, вновь кусая многострадальные губы. - Прекрати. – Грубовато бросает Сокджин, осторожно приподнимая Намджуна, чтобы тот сел. - Прекратить что? – Намджун переводит на него непонимающий взгляд, закусив нижнюю губу. — Это. – Сокджин проводит пальцем по пухлым покрасневшим губам Намджуна, едва надавливая, с них срывается пораженный вдох, глаза Намджуна расширяются, вслед за ними и зрачки поглощают темную радужку, делая взгляд тяжелее и накаляя воздух. – Губы… - Сипло бросает брюнет, стремясь отвести потемневший взгляд от мягких, по ощущению пальцев, губ. – Итак искусал все, перестань. Джин снимает ботинки забираясь на кровать позади Намджуна, медленно выдыхая. Это просто спина, которую нужно просто обработать, но для этого нужно снять рубашку. Черт. Сокджин отводит взгляд, нужно просто сказать Намджуну снять рубашку, но слова застревают в глотке, не желая нарушать хрупкую, наполненную тяжелым дыханием тишину, руки графа тянутся к пуговицам, медленно выдавливая каждую из петельки, пока дворецкий внимательно наблюдает за движениями его рук. Наконец тонкая ткань спадает с плеч, повисая на локтях, Сокджин осматривает напряженную спину, испещренную ссадинами и парой уже налившихся синяков, не в силах остановиться он ласково проводит пальцем по выделяющейся линии позвоночника, едва касаясь теплой кожи и огибая раны, на бледной коже выступают мурашки и поднимаются волоски, со стороны Намджуна слышится свистящий вдох. Сокджин встряхивает головой, прогоняя непрошенные мысли и одергивает руку, тянясь к тумбочке за марлей и отваром. Просто обработать ссадины, просто обработать. Это же просто верно? Он справится. Но Сокджин в этом совершенно не уверен. У Намджуна голова кругом, от этого невинного касания, мурашки покрывают тело, а дыхание учащается. Нельзя. Нельзя думать о том, что делает с ним Сокджин, не стоит думать о том, кто вообще это делает, он просто обработает раны и уйдет, как всегда, но в нос забивается сладкий аромат яблок, заполняя легкие до отказа и не позволяя забыться. Вторая волна мурашек не заставила себя долго ждать, они табуном пробежали по спине, стоило холодной, смоченной в отваре марле коснуться одного из порезов. Подумать о другом. Поле. Лес. Трава. Кони. Что угодно. Точно, кони, черт возьми, он ведь понятия не имеет что с его конем. - Джин, что с лошадьми? – Стараясь выровнять голос, спрашивает Намджун не поворачивая головы. – Я ничего не помню. - Ну я нашел твоего коня в поле, потом тебя, когда вез тебя к поместью, и твоего привел ненадолго оставил их возле конюшни. – Сокджин отвечает, немного подумав, и продолжая обрабатывать раны. Лучше говорить, а не думать. Оба согласны с этим выводом. – Пока нес тебя сюда. Ты заснул по дороге, и я не хотел тебя будить. Остался пока ты не проснешься, а потом, когда ходил за лекарствами, - Сокджин кивнул на тумбочку, Намджун этого не видел, но почувствовал, как скользнули по плечам его волосы, решив не упоминать о том, что граф просил его остаться, он невозмутимо проложил. – отвел обоих в конюшню. Разве, что развести их было сложно, они заметно сдружились. – На губах скользнула легкая усмешка, Джун не видит, но слышит по интонации, что младшему это показалось забавным. - Ты так и не сказал, как назвал своего коня. За пять то лет ты придумал ему имя? – Намджун усмехнулся, не показывая, как напрягся от того, что Сокджин спустился нижу к пояснице, по рукам продолжали беспрестанно бегать мурашки. Сокджин со свистом выдохнул, сжимая зубы, он не сказал ему раньше, хотя сразу решил, что назовет коня в его честь, ведь слишком привязался к Намджуну, но, если скажет сейчас, вопросов будет еще больше. В голову, как на зло ничего не приходит, а что, если… - Придумал, но просто сказать тебе будет скучно – Сокджин ухмыляется, а Намджун мысленно дергается, когда теплые пальцы случайно скользят по пояснице возле кромки брюк, слишком близко, мурашки ползут по телу, подозрительно медленно стекая ниже, а из легких выбивает воздух, всего одним касанием. Его пальцы пускают по телу ток. О чем говорил Сокджин? Сосредоточиться на словах неимоверно сложно, когда теплые руки, будто так невзначай касаются разгоряченной кожи. – Ты ведь тоже не сказал мне, как назвал своего коня, хочешь узнать – догадайся, или скажи первый. Сокджин перемещается со спины на висок, но Намджун не надевает рубашку обратно, задумавшись, говорить о том, что назвал коня в честь Сокджина не хочется, особенно после того, как сказал, тогда еще, в самом начале, что назовет коня в честь одного очень дорогого для него человека. Он ведь просто играет. Эта мысль пролетает в голове и дышать становится чуть легче, нужно просто отгадать. Это ведь не сложно. Губы растягиваются в самодовольную улыбку, видя её Сокджин почти слышит, как в голове Намджуна начали крутиться невидимые шестеренки в попытке выиграть в новую игру, это зрелище приносит едва не физическое удовольствие, даже если тот догадается, он что-нибудь придумает. Теплые пальцы перебирают пряди на голове, подбираясь ближе к ране, от приятных ощущений мышцы расслабляются сами собой, а пресловутые шестеренки замедляют свой ход, мысли в голове плавно текут, мешая мыслить рационально. Так если Сокджин назвал коня после отправления в семейство Пак… Ооо, боже сделай так еще раз… Мурашки покрывают тело, когда нежные пальцы слегка царапают чувствительную кожу за ухом, с губ срывается еле слышимый всхлип. Он ведь не вслух подумал? Стоп. О чем это он? …То Сокджин наверняка назвал коня в честь… Да, не останавливайся… Сокджин протирает висок от крови теплой смоченной тряпкой, склонившись так низко, что горячее дыхание касается уха и шеи, а все те же прекрасные пальцы плавно поглаживают кожу головы, отодвигая мешающие пряди. Господи, ему нужно прекратить отвлекаться! … Назвал коня в честь Чимина, ведь был с ним близок. Намджун решил высказать свою мысль до того, как Джин еще что-нибудь сотворит с ним и собьет с мысли: - Ты назвал коня в честь Чимина? – Голос слегка подрагивает от испытываемых ощущений. - О боже, не в этой жизни! – Сокджин закатил глаза, фыркнув. Откуда только в его голове такие мысли. Намджун неопределенно хмыкнул, прижимая большой палец к нижней губе и слегка надавливая, этот жест обозначал глубокую задумчивость, Джун улыбнулся, наблюдая за ним, но вскоре улыбка стерлась с поджавшихся на мгновение губ, а брови сошлись ближе друг к другу, образуя на лбу складку. Осталось только обработать бедро. Сокджин еле сдерживался, обрабатывая его спину и висок, чтобы не покрыть притягательную кожу тысячей нежных поцелуев, он даже представить себе не может, как ему обработать его бедро. Намджун выпал из рассуждений, оборачиваясь, когда дворецкий слез с постели, надевая ботинки, он проследил его путь до того момента, как тот не остановился напротив. Склонив голову к плечу, граф осмотрел его с ног до головы, немо спрашивая, в чем же собственно дело. - Мне нужно обработать твое бедро, - Сокджин сглатывает, устремляя взгляд в пол и сложив ладони в замок перед собой, Намджун непонимающе хмурится, а после стремительно покрываясь румянцем, приоткрывает рот, словно в попытке вдохнуть. - Помоги мне встать. Сильные руки подхватывают под плечи, приподнимая, и аккуратно придерживают за спину, словно бы оберегая, Намджун возится с пуговицей, никак не справляясь с тем, чтобы вытолкнуть её из петли, пальцы подрагивают, а голова кружится от чертовой близости, аромат чужого тела врывается в легкие и разносится по телу вместе с кровью, он течет по его венам. От переполняющих чувств руки не слушаются, злиться не получается, он раздраженно выдыхает носом, вцепляясь в сильные плечи, стараясь удержаться на ногах. - Руки не слушаются, помоги мне. – Властный тон, чтобы скрыть свое раздражение и слабости, от него по венам Сокджина растекается нетерпеливый жар. Нельзя думать об этом. Чужие пальцы с легкостью расправляются с пуговицей, и тянут язычок замочка вниз, а следом за ними и сами брюки. Неловко. Сокджин жмурится до едких желтых кругов, плывущих под веками, возвращает руку на теплую спину и медленно опускает Намджуна на кровать, его рубашка все так же висит на локтях, разве что, едва задравшись, но он не торопится её поправлять. Сокджин опускается на колени между его ног, рассматривая кровоточащую рану, аккуратно проводит пальцами по внутренней стороне бедра, очерчивая её. Намджун дышит через раз, когда тянущая боль мешается с дрожью наслаждения от нежных касаний, старается не смотреть вниз, осознавая, что от того, что он увидит у него основательно снесет крышу, но не смотреть не выходит, кончики темных волос щекотят второе бедро, а теплое сбивчивое дыхание проходится по коже, заставляя её покрыться тысячей приятных мурашек. Намджун опускает взгляд, и чувствует, как комок жара предательски прошибает низ живота, дыхание учащается, Сокджин, склонившись над его ногами, смотрит исподлобья прямо в глаза, своими по-блядски чернеющими глазами, в горле пересыхает. Они ведь разговаривали о чем-то, вспомнить бы, о чем, что угодно лишь бы не думать о таком Сокджине. Его голос, хриплый и низкий зажигает нервные окончания на коже, заставляя её гореть в ожидании касаний: - Тебе повезло, что то, на что ты упал не повредил вены и артерии. Сокджин берет в руки марлю, бережно проводя по ране, глубокая, шрам останется, кожу неплохо так покорежило, почти коснулось мышц, фантомная боль на мгновение прострелила собственное бедро, на что Сокджин лишь закусил губу, продолжая обрабатывать рану. Рука едва дернулась, и сверху послышалось шипение, тихое «прости» разрезало напряженную тишину, но Намджун был ему благодарен, боль отрезвляла, помогала отвлечься от неуместных мыслей. Он ведь ничего к нему не чувствует, просто делает свою работу, это ведь не забота, просто избежание конфликтов, просто чертова благодарность, однажды это закончится. Нужно помнить об этом. Но вопрос уже стучит в висках, и слетает с языка. - Джин, ты ненавидишь меня? – Марля останавливается в дрогнувшей руке за сантиметр от раны. - С чего ты взял? – Голос полон глухой тоски, она забирается в сердце, в каждую трещинку, оставляя за собой только черную гнилую пустоту. - Ты не приехал ко мне ни разу за те пять лет… - Намджун отводит взгляд, поджимая губы и продолжает свистящим шепотом. – А ведь я ждал. Ждал? Сердце пропускает удар, и марля, взятая для того, чтобы перемотать рану, падает на постель и нарывает краем раненое бедро. Ждал. - Я никогда не ненавидел тебя. В комнате воцаряется гробовая тишина, разрушаемая лишь скрипом вертящихся в груди шестеренок, направляющих мысли и разворачивающих грудь такими неправильными болезненными чувствами. Сокджин завязывает маленький узелок, закрепляя перевязку и поднимается с колен. Уже стоя в дверях с подносом в руках, он, не оборачиваясь шепчет: - Джун, так я назвал своего коня, в твою честь, - дверь закрывается за ним. Сокджин за дверью сползает по стене, Намджун кусает губы, устремляя в пол пустой взгляд. И мысли, они на двоих. Прошу, останови меня. Я так больше не могу. Останови. Я боюсь тебя любить.

***

Прохладный ветер трепал каштановые волосы, которые так и норовили попасть в глаза, в рубашке было довольно прохладно, и тело то и дело сотрясала мелкая дрожь, но юноше не собирался уходить, разглядывая маленькие похожие на тысячу светлячков звезды. Хотя ему не доводилось видеть этих волшебных насекомых ни разу, мама часто рассказывала о том, что они напоминают звезды. Чонгук улыбнулся воспоминаниям, переводя взгляд с завораживающего небосвода на горящие окна поместья. Вот, первое слева окно, горящее тусклым светом трепыхающегося огонька свечи, кабинет Мина, и чего только не спит в такой час, хотя вечерние события и ему самому не давали уснуть, с губ сорвался вздох, и усталый взгляд побрел дальше по окнам, вот четвертое окно, там свет немного ярче, комната в которую поселили господина, он слышал, как Сокджин приехал, но не стал помогать. Толку от него все равно никакого, он ведь даже не заметил, как ускакал господин, не заметил ни печали, ни смятения, ничего, наверное, он действительно никудышный слуга. От собственных мыслей на глазах выступили слезы, стараясь согнать непрошенную влагу, Чонгук переводит взгляд дальше, кухня, в окнах видны два силуэта, один недвижимый наверняка Хосок, внимательно слушающий, о чем рассуждает так яростно жестикулирующий Чимин, на губах играет усмешка, забавно наблюдать за чужими чувствами и смятением, когда знаешь, что чувствуют обе стороны. Чимин, он ведь, влюблен в Юнги, который в свою очередь влюблен в него, он так глупо этого не замечает. А Мин, тоже хорош, узнал о его чувствах, так чего же медлит, неужели боится? Впрочем, скоро они должны разобраться. С чужими чувствами всегда легче, чем со своими. Хотелось бы Чонгуку знать, что происходит в его голове. Техён, Чонгук сказал, что влюблен в него, но сам ни на йоту в этом не уверен. В голове вновь, подобно колесу сансары прокручивается все, что с ним связано. Первая встреча. Темноволосый паренек в черной форме влетает в его спину, наскоро лепеча извинения и тут же пробегая мимо, старательно придерживая поднос в дрожащих руках. До слуха доносится сочувственное «это его первый день, жалко, таким молодым умрет», в душе зарождается смятение. Вторая встреча. Они встречаются в саду за статуей, изображающей алчность, его глаза опухли от слез и губы мелко подрагивают, когда их взгляды встречаются, он растягивает губы в улыбке, отдаленно напоминающей квадрат, и вежливо здоровается, извиняясь за столкновение в коридоре. Злость поднимается в груди сама собой, Чонгук не понимает. Зачем делать вид, что все в порядке, если видно, что ему больно? Но ответ он так и не узнает. Он чувствует раздражение уходя, мальчонка бесил до дрожи в кончиках пальцев. Третья встреча. Чонгук, нагруженный снаряжением для господского коня, заваливается назад, спотыкаясь о оставшийся незамеченным порожек, его подхватывают теплые мозолистые ладони, придерживая тяжелый груз. Растерянный взгляд встречается с озорными огоньками в темных глазах напротив. Его глаза напоминают кофейные зерна, что так приятно пахнут в кухне по утру. Чонгуку нравится кофе, но не эти глаза, и не острый замах лимона, ударивший в нос. От высокого голоса пробегает премерзкая дрожь, а от легкого задора в тоне, поднимается раздражение. Тэхён его раздражает. Чонгук выдавливает из себя сухую благодарность и уходит. С того дня Тэхён, будто банный лист, прилип к Чонгуку, куда бы тот ни пошел, во время пребывания в поместье Мина, противный брюнет всегда был рядом. Порой казалось, что назойливый парень приходит даже во снах, и раздражает своим присутствием, сердитый Чон среди ночи подскакивал на кровати, а после никак не мог заснуть. А виновник всех его проблем с невинным видом ставил чашку ромашкового чая на его тумбочку и предлагал подменить днем, чтобы тот смог поспать. Чонгук не понимал, злился все сильнее, и отказывался от помощи всякий раз, пока сам не заметил, как стал мягче, перестал стискивать зубы, отвечая на многочисленные техёновы вопросы, начал принимать помощь, и даже сам предлагал её. Чрезмерная болтливость стала приятным дополнением к извечным попыткам помочь и неловким движениям, Чонгука даже не раздражали постоянные падения, от которых приходилось спасать Тэхёна. Суетливость забавляла и вызывала улыбку на вечно задумчиво-отстраненном лице. Попытки коснуться, переросли в касания, и перестали вызывать отвращение, наоборот, объятия стали приятны и запускали по телу странное тепло. Это пугало. Чонгук убеждал себя, что они просто друзья и он просто привык к этим странностям, но червячок волнения уже выгрызал душу по чайной ложке. Волновало то, почему теперь важно все, что было связано с Тэхёном, волновало то, почему с каждой встречей хотелось быть к нему все ближе, волновал Тэ. Это чертово помешательство! У Чонгука кончики пальцев пульсировали от желания коснуться, когда парень был рядом, это не слишком походило на простую дружбу, друзей не хочется прижать к себе и не отпускать до тех пор, пока они не вплавятся в тебя, от взглядов друзей не кружится голова, волосы друзей не хочется перебирать и пропускать сквозь пальцы, вдыхая легкий цитрусовый аромат, друзей не хочется целовать. Черт. О чем он только думает? Он ведь влюблен! Влюблен в того, от кого ждать взаимности так же глупо, как ждать радуги в январе. Но Чонгук любил, он был уверен, что это любовь. Сначала было восхищение, каждым жестом, шагом, вздохом, взглядом, абсолютно всем. Потом интерес, хотелось слушать, внимать, понять. Когда любопытство было утолено, появилось влечение и желание обладать. Это желание пульсировало в венах, заставляя действовать, хотелось сделать его только своим, чтобы никто никогда не смог его отнять. Сокджин. С самого начала был Чонгуку другом, наставником. Его преданность господину поражала, на него хотелось равняться. Чонгук долго не понимал брошенной им напоследок фразы, или не хотел понимать. «Ты только присматривай за Намджуном, чтобы у него все было хорошо». Со временем понять пришлось, когда Намджун просил съездить к Сокджину по разу в неделю, чтобы узнать, все ли с ним в порядке, второй же не отставал, спрашивая ровно тоже самое, и облегченно растягивая губы в ухмылке, услышав положительный ответ. Под глазами обоих пролегли темные тени синяков, кожа побледнела, будто оба не могли спать по ночам. Словно они были жизненно необходимы друг другу. Их чувства поражали, до того момента, пока Чонгук не понял, что это значило для него. С каждым вопросом он слышал, как трескается собственное сердце. Он видел, как мучился господин, но каждый раз, отвечая, он говорил, что с Намджуном все хорошо, когда тот сказал попросить Сокджина вернуться в поместье, злость, черными сгустками вытекающая из трещин в сердце, заполнила Чонгука с головой, и он, натянув елейную улыбку, сказал Сокджину, что господин счастлив без него. Он с живым интересом наблюдал за тем, как медленно угасает господин, после слов о том, что Джин не вернется к нему, что он счастлив без него… На плечи опустилась плотная ткань, согревая озябшее от ночной прохлады тело, а рядом на траву присел Тэхён, обводя поместье взглядом с толикой грусти. Мысли Чонгука сбились в кучу, по спине пробежались мурашки, руки непроизвольно схватили ткань на плечах, закутывая тело сильнее. Он повернулся к Тэхёну, задумчиво изучая его профиль, второй рубашки на нем не было, наверняка её, он и накинул на Чонгука, улыбка скользнула по губам. Наконец брюнет оторвал взгляд от горящих окон поместья, поворачиваясь к Чонгуку, приподнимая уголки губ в улыбке, но и она вышла печальной. - Почему ты сидишь здесь один? – Вокруг не было ни души, но Тэхён говорил шепотом, боясь спугнуть атмосферу комфортной тишины. - Я думаю. – ответ вышел сухим, а голос хриплым от роящихся в грудной клетке эмоций. - Я мешаю, да? – юноша засуетился, начиная подниматься с холодной земли. – Тогда, я наверное… - Нет. Останься. – Чонгук придержал Тэхёна за рукав, голос дрогнул, но это наверняка от холода. Брюнет окинул его руку странным взглядом и улыбнулся, мотнув головой, опустился обратно, а после и вовсе улегся на траву, удобно умещая голову на бедре старшего, рука которого тут же погрузилась в растрепанные черные волосы, перебирая шелковистые пряди. Тэхён испуганно поднял взгляд на все такое же бесстрастное лицо, только глаза, напоминающие зимний лес, потеплели, словно снег, укрывающий столетние темные ели вдруг растаял и сквозь изумрудную зелень иголок начали пробиваться редкие солнечные лучи. Тэхён ухмыльнулся своим мыслям, елозя головой на упругом теплом бедре, превращая растрепанные волосы в сплошной хаос, вновь уткнулся взглядом в окна поместья. - Они так сильно любят друг друга, - неожиданно для самого себя начал говорит Тэхён. – ты ведь тоже это заметил? Сокджин всегда такой странный, когда речь заходит о Намджуне, а в тот момент, когда ты сказал, что он исчез, так заволновался, а Намджуна хоть я вижу и нечасто, но он тоже нежен по отношению к нему. Всегда такой высокомерный, а с ним на равных говорит, я даже издалека слышу нежность в его голосе. Думаю, они скоро заметят это. – Чонгук молчал, вслушиваясь в чарующий голос, который озвучивал собственные мысли. – Юнги с Чимином тоже странные. Знаешь, Мин всегда был очень жестоким и никогда не выходил из кабинета или спальни, ну не считая ванную, а тут в сад выбежал. Поразительно. Да и собрать всех на завтрак, тоже довольно странная идея. Хотя, я думаю он соберет за столом только элиту. Даже интересно, кого именно, но Чимин будет главным гостем, я уверен. - Ты много о нем говоришь… Он тебе нравится? – Раздражение от знакомого имени поднималось в груди. - О ком? - О Чимине. – Смятение ворвалось в душу подобно холодному ветру, тон Тэхёна был таким удивленным, что сомнение закралось в душу. - О нет, он не может мне нравиться, слишком обычный что ли? Хоть я и был удивлен, узнав, о его прошлом. Я хочу ему помочь, все-таки не каждый день видишь того, кто влюблен в Юнги. Были конечно психи… - Тогда кто? - Что кто? – Чонгук закатил глаза. Какой же непонятливый. Краска слегка залила скулы, когда в голове мысленно прозвучал вопрос. - Кто тебе нравится? - Почему тебя это интересует? – Тэхён слегка нахмурился и приподнялся на локтях, вглядываясь в лицо собеседника. - Ну, вокруг происходят такие любовные драмы, даже интересно, вдруг тут есть треугольники. Брюнет опустился обратно на удобное бедро и задумался, решив не спрашивать, что значит треугольники, чтоб не показаться совсем уж глупым. Рассказывать Чонгуку о нем самом не входило в его планы, поэтому он прикрыл глаза, думая, как вывернуться из неудобной ситуации. Сверху послышался тяжелый вздох и челки коснулось теплое дыхание. - Треугольники, в том смысле, что, если кроме пар, есть тот, кто, например, тоже любит Сокджина или Чимина. Вроде любовных треугольников из бульварных романов. Если ты не понимаешь, можешь спросить – я отвечу. - Спасибо, - Ресницы, которые Чонгук изучал уже пару минут, едва заметно дрогнули, а на пухлых губах пролегла тень улыбки. – Я влюблен, но не в одного из участников пар, - Тэхён фыркнул, пальцами изображая воображаемые кавычки. Чонгук отводит взгляд, упирая его в темное небо, не замечая, как Тэхён сделал то же самое. Мысли хаотично проплывают в голове, сталкиваясь друг с другом и ударяясь о черепную коробку, продолжая свой ленивый путь. Чонгук ведь плакал, после грубо брошенных слов Сокджина, но на попытки поддержать он оскалился и оттолкнул протянутую руку, а после и вовсе ушел из поместья. Тэхён долго бродил по дорожкам сада, пока не нашел его, сидящим на траве и наблюдающим за жизнью поместья. Он не помнил, когда заметил, что к старшему начало тянуть, не помнил и того почему. В его голове все было просто. Есть он и есть Чонгук, который ему нравится. Он был первым, кто видел его слезы, и ушел тогда, не сказав ни слова. Обычный интерес был словно приманка и Тэхён купился на дешевую ловушку, стоило узнать молчаливого и вечно угрюмого парня поближе, как он начинал привлекать все больше. Достижением было, когда с тысячной попытки помочь, тот наконец согласился и принял его помощь. Невероятным был момент, когда он сам пришел к Тэхёну и, видя, как тот измученно пытается отстирать свою рубашку, предложил свою помощь. Чонгук открывался с каждым днем все больше, пусть и не говорил много, но Тэхён с лишком делал это за двоих. Тэхён улыбается и вздрагивает, когда прохладный ветер забирается под рубашку и проходится по поджарому телу, мгновенно покрывающемуся мурашками. Чонгук опускает взгляд, чувствуя дрожь Тэ и мотает головой, думая о том, что парень никогда не исправится. - Пойдем, стало холодно, и я надеюсь поспать хоть час. Чонгук поднялся с земли и протянул растянувшемуся на траве Тэхёну руку. Возможно нужно просто меньше думать. Но об этом он подумает завтра.

***

Чимин терпеть не мог чего-то не понимать. И вот опять, он сидит на кухне в компании сонного Хосока, который поминутно зевает, потирая слипающиеся глаза, и, кажется, в тысячный раз прокручивает в голове прошедший вечер. Запах пряностей забивается в нос и щекочет чувствительные рецепторы, желание чихнуть постоянно появляется и пропадает. Даже сейчас на кухне невыносимо душно, через каких-то пару часов, в печах будет жарко пылать огонь, на сковородах шипеть горячее масло, по деревянным доскам будут стучать ножи, а проворные повара будут суетливо шнырять между столами, превращая продукты в гастрономическое чудо. При мысли о еде в желудке Чимина жалобно булькнуло, Хосок, услышав голод, тут же раскрыл глаза, упираясь взглядом в глаза Чимина. - Понятия не имею, что ты забыл на кухне ночью, но сначала я тебя накормлю, а потом расскажешь. – Хосок вскочил, направляясь к полкам с крупами, по пути хватая кастрюлю и сковороду, составляя их на остывающую печь. Едва Чимин хотел возразит, как тот перебил его. – Никаких, но, не или ни, не бывать на моей кухне голодному человеку, таково мое слово. А на кухне мое слово закон! Чимин проглотил смешок, рвущийся из легких после слов Хосока, и начал наблюдать за ним. Чон двигался быстро на размеренно, словно с рождения готовит только на этой кухне, каждое движение выверенно до миллиметра, а каждая приправа, кажется, рассчитана по крупице. Когда из кастрюлек и сковородок по кухне потянулся легкий аромат свинины с рисом, во рту Чимина образовалось маленькое озеро, а желудок жалобно заурчал. Вскоре на стол перед ним было поставлена плошка с рисом и свининой и стакан зеленого чая, Хосок лучезарно улыбнулся, садясь напротив и принимаясь за еду. - Боже, Хосок, это так вкусно! Чимин с восторгом хвалит работу друга, уминая рис за обе щеки, тот лишь улыбается, наблюдая за юношей, он напоминает хомяка сметая со стола все под чистую. Несмотря на любовь к еде, Чимин ел аккуратно, используя все столовые приборы по правилам, и протирая губы салфеткой. Хосок же дождавшись, пока он наестся отнес грязную посуду на специальный стол и вернулся к Чимину, начавшему увлеченно изучать занавески бормоча что-то себе под нос. – Итак, теперь, когда ты поел, можно и поговорить, рассказывай. – Чимин оторвал взгляд от белых кружев, смотря в лучащиеся интересом солнечные глаза. - Ну сначала я хотел просто поблагодарить тебя за то, что ты поддержал меня, - несчастный рукав чиминовой рубашки начал подвергаться пыткам, когда Пак задумчиво начал теребить его между пальцев. – Спасибо. – Благодарность легко соскользнула с языка, но нервничать Чимин не перестал. - Сначала… - Хосок задумчиво почесал подбородок, наблюдая за беснующимися пальцами и измусоленным краем рукава. – А потом, ты решил, что я давно работаю на Юнги и смогу рассказать о нем, да? - В этом поместье, что все знают, что он мне нравится?! – Возмущенно вскрикнул Чимин, поднимая смущенный взгляд на улыбающегося Хосока. - Ну, ты вроде не особо-то скрывал, знаешь… - Хосок задумчиво водит пальцем по столу, выводя невидимые узоры. - О ужас! – Чимин упал лицом в стол, бубня оттуда что-то самоуничижительное, на что Чон лишь закатил глаза. - Ну слушай, ты вообще думал, что будет, если ты тоже ему нравишься? – Чимин отрывает лицо от стола, прекращая сеанс самобичевания, и Хосок видит, как стремительно начинают краснеть его щеки, очевидно, в его голове проигрывается возможный исход. - Ну нет, я не могу ему нравиться, он, конечно, странный, но не настолько же. - Ладно, я не буду тебя ни в чем убеждать, скажу только, что Юнги не умеет показывать симпатию, поэтому сам решай, почему он так себя ведет… - Хосок поднимается из-за стола. – А сейчас иди в комнату, тебе надо поспать, а я начну готовить. Серьезно, Юнги черти что творит, взбрело же в голову, завтрак на всех устроить. Облокотившись на дверной косяк плечом, Чимин задумчиво вздохнул и едва слышно усмехнулся причитаниям повара, поблагодарив за беседу и ранний завтрак или скорее поздний ужин, потому что Чимин собирался поспать хоть немного, он вышел с кухни беспутно бредя в сторону сада, позволяя своему разуму плыть по бескрайнему морю рассуждений. В любом случае если в жизни все сложнее чем кажется на первый взгляд, если отношение человека не понять по его действиям, если ты в упор не замечаешь чего-то слишком важного для тебя, значит время еще не пришло, значит нужно остановиться и посмотреть вокруг. Чимин замирает посреди сада, смотря на темное здание поместья, смотрящего на него своими огромными желтыми глазами, два удаляющихся силуэта, устало согнувшуюся фигуру в окне гостевой комнаты, и Сокджина, смотрящего куда-то сквозь него. Чимин обернулся, чтобы увидеть то, на что смотрел дворецкий. Редкие белесые лучи едва окрасили темное небо, добавляя нежно-голубого в темную палитру, робкий диск солнца медленно поднимался из-за стены далеких черных елей. Теплый свет окутывал сонную землю, забирая с собой ночные предрассудки и даря новый день, чтобы получить новой пищи для ночных мыслей. Рассвет поселил надежду в одиноких сомневающихся сердцах.