XII. (on pins and needles)
19 мая 2021 г., 18:17
— Значит, Томми крышка?..
Они сидели на сухом бревне на самой окраине парка Роукен Глен, курили и переругивались вполголоса, когда нечаянно цеплялись шмотками за обломанные временем или местной шпаной короткие сучки.
Дохлый имел вид больной и понурый, что само по себе в последнее время было редким явлением, однако, придерживаясь договорённости, любезно согласился помочь Даиáн с итальянским. Она, удивительного мало, опаздывала.
— Был у него позавчера. — нехотя признался Марк, подталкивая ботинком пустую бутылку белхавена. — Выглядит погано. Просил денег на дозняк и говорил, что хочет покоя. Никак не могу привыкнуть видеть его… таким.
Судорожный выдох пробился через нос, просвистев достаточно шумно, чтобы обозначить отношение Рентона к увиденному.
— Он кому-то нихуёво насолил, к хате не подобраться: стёкла выбиты, вся клетка завалена — не проплыть, стены в проклятиях, под дверью насрано в три кучи… Это очень стрёмно. Я пообещал прийти сегодня вечером. Я чувствую, что должен, но мне каждый раз… не по себе. Ебучая русская рулетка — из всех нас он единственный, чистый и здоровый бычара, хапнул себе заразу. Это… как вообще? Не понимаю… Так не должно было быть. Это несправедливо.
Конечно, конечно же Марка мучила совесть — оба прекрасно знали, кто, хоть и косвенно, виноват в происходящем с их близким другом; оба всё прекрасно помнили и понимали — кассета для развлечения, первая доза… Давно, но будто вчера.
Как после такого не мучиться угрызениями, зная, что ты своими руками угробил человеку жизнь, а, Марк?
Рентон затих, перекатывая бутылку подошвой, вдавливая этикетку в обнажившийся из-под бревна чернозём.
— Ну хреново, вся хуйня, — Дохлый принялся за вторую сигарету, пощёлкивая колёсиком зажигалки, — но что поделать? В угол себя поставить? Томми не тупой, он сознательно окунулся в это дерьмо по самые уши, тем самым беря ответственность и за себя, и за возможные риски в том числе. Мы все рискуем с того самого момента, когда в первый раз припёрлись к Свонни. И не смотри так на меня — я туда ни ногой. Можешь тяготиться чувством вины, сожалеть и скорбеть хоть до самой старости — это твоё право, но отвечаю, качественно ничего не изменится.
— Как у тебя всё просто. Не думай, не страдай — само пройдёт. Он ведь и твой друг тоже, всегда им был. Окажись ты на его месте, он бы, блять, из шкуры вон вылез, помогая тебе всем, чем только смог бы. Потому что так, блять, друзья поступают. Даже когда ты знаешь, что корешу твоему не больше месяца-двух небо коптить осталось!
Ладони сморщились в два крепких кулака.
— Это пиздецки низко с твоей стороны, Саймон!..
Зычное эхо пролетело по округе.
Они редко, крайне редко называли друг друга по именам.
— Может быть, — тот меланхолично пожал плечами. — Если твоей целью было воззвать к моей совести, то ты заранее крупно проебался. А если хочешь и дальше слепо верить в то, что нормальные человеческие отношения и всё, что из них вытекает, существуют — флаг тебе в руки, только помни, что розовые очки бьются стёклами вовнутрь.
— Для того, чтобы они существовали, достаточно просто не быть эгоцентричным мудозвоном. — сквозь зубы выдавил Рентс, игнорируя нестерпимое желание проехаться поочерёдно двумя кулаками по нахальной физиономии в метре от себя. — Ты начинаешь заботить окружающих, когда окружающие хоть немного заботят тебя. И срать я хотел на всю эту поеботу с очками!
— Да чего ты бесишься? Из-за того, что я как-то не вписываюсь в твои каноны? Ну хули тут поделать. Хочется тебе продемонстрировать чудеса сострадания и все радости человеческого общения — пожалуйста, хоть сутками от него не отходи, какие, блять, у тебя проблемы?
— Я не бешусь! Я просто не понимаю, как тебе удаётся так легко через себя всё пропускать — будто это тебя вообще никак не касается… Неужели, неужели тебе вот настолько похуй?
— Мне не похуй — я отношусь к этому рационально, Марк, нравится тебе это или нет.
Продолжать тупиковую дискуссию было глупо. Даиáн опаздывала уже на полчаса, а сидеть на открытом воздухе становилось всё холоднее. Рента достало дуть на замёрзшие пальцы:
— Я передам Томми, что ты счёл себя чересчур рациональным, чтобы заглянуть хоть на пару минут. — бросил он, даже не обернувшись на прощание.
Даиáн сама поймёт, а если нет — он подберёт слова, чтобы этому посодействовать.
***
Вечером, более не колеблясь, он наведался к Томми со скромным пакетом едва ли нужных Маккензи гостинцев: кусочком брусничного пирога в фольге, свежей газетой и одной зелёной купюрой, скрученной в трубочку и протолкнутой между третьей и четвёртой страницей еженедельника. Они сидели почти час — дольше всех прошлых визитов вместе взятых. Говорил, как обычно, Рент, на этот раз осмелившийся подойти ближе чем на три метра к еле живому собеседнику. Сегодня Томми был вмазан и вполне доволен настоящим положением дел — Марк не натыкался на остекленелые глаза и пробирающее до костей «чего тебе?» прямо с порога, но и душевных бесед у закадычных друзей никак не складывалось. Он рассказал про позорно продувших хибсов, про то, как Бегби получил под глаз после матча за один только шарф проигравших на шее; рассказал про свою работу — про случайно разъёбанный CD, который он так рукожопо укокошил прямо на глазах у покупателя, пытаясь запихнуть тот в коробку; рассказал про то, что отец решил учить его вождению; рассказал про планы на Рождество и даже осторожно озвучил мысль пригласить свою Даиáн на рождественские посиделки с семьей… Про Дохлого он, разумеется, смолчал — кишка тонка, да и говнить и без того говёное положение в здравом уме кому захочется? Зато Дохлый всё же нашёл себе место в разговоре с Даиáн на следующий день — они встретились в библиотеке, заранее созвонившись. Даиáн не дулась, но преподнесённой шоколадке и непочатой пачке лаки страйка обрадовалась до влюблённых дифирамб. Дохлый влез совершенно внезапно — Рентон, разорвав череду горячих поцелуев за одним из книжных стеллажей, с рукой под девичьей юбкой как на духу выложил, какой Саймон Уильямсон дурак конченный, как видеть он, Марк, его не хочет и как сильно он его, Марка, выбесил всеми своими умозаключениями. Даиáн поначалу это даже повеселило, но вскоре она волей-неволей согласилась, подписавшись под каждым озвученным обвинением, лишь бы поскорее вернуться к прерванным милованиям. Хоть Марк об этом и догадался, ему всё равно полегчало от выплёскивания скопившегося в голове негатива. С самим виновником скопившегося негатива они не виделись вплоть до пятницы следующей недели, до двадцать восьмого декабря — даты похорон Томаса Маккензи.***
Дохлого не впечатлял вид ритуального зала, совершенно не трогали бордовые, раздутые от слёз лица, не ебал мозги даже Рентон, сидящий почти в полуметре от него — он был напичкан кислотой под самую завязку, и всё происходящее вокруг принимало вид сюрреалистический, почти потусторонний. Саймон никогда не признался бы в том, что вмазался по самое не хочу исключительно для смелости, чтобы не воспринимать всерьёз ни похоронную церемонию, ни Марка, который чуть не сожрал его взглядом, едва тот ступил на порог с ободранным букетом гвоздик. Но было у него и ещё кое-что, что он принёс на похороны Томми — предложение, прибыльное и вместе с тем несказанно раритетное. Предложение, способное заинтересовать некоторых присутствующих побольше гундосого священника. И Саймон, почти как толстожопый дедушка Клаус, караулящий отходящих ко сну детишек в тени дымохода, с его пульсирующими зрачками и потными ладошками дождаться не мог окончания церемонии…***
Марк успел сгенерировать как минимум пять особо оригинальных и где-то с десяток чуть менее оригинальных версий одного простого вопроса, но по итогу с языка сорвалось только хамское «чё пришёл-то?», когда они оказались одними из немногих оставшихся в подопустевшем зале. — Не твоё-ё собачье де-е-ело, —прозвучало нараспев, и Марк сразу понял, что без таблеток здесь не обошлось. — Ясно. — гукнуло в никуда. Марк рывком оторвал своё тело от скамьи и напоследок самым банальным образом в одно предложение выразил соболезнования миссис Маккензи, ни на шаг не отходившей от натёртого до тошнотного блеска дубового гроба. Он не мог заглянуть внутрь похоронной коробки — это было выше его сил по причине, точно сформулировать которую он даже не пытался. Попрощавшись с редкими знакомыми на выходе, он быстро зашагал прочь — Бэгби и Картоха должны были ждать у Кронгса. Поминальный обед привлекал их куда больше возможности проститься с преждевременно откинувшимся другом — во всяком случае, так казалось в пух и прах раскисшему Рентону.***
Как и ожидалось, Дохлый приплёлся в Кронгс последним и ещё полвечера хитро вращал полупьяными глазами, поочерёдно задерживая взгляд на каждом из товарищей и то и дело, в перерывах между глазением, запивая луковые кольца выветрившимся лагером. От этого зрелища Рентону хотелось сблевануть под стол и свалить прочь из этого гадюшника, что он и попытался сделать до того, как тяжёлая рука Бэгби пригвоздила его к ободранному кожаному диванчику. — Пошли, — глухо произнёс пригвоздивший, бросая взгляд на дверь с лестницей на второй этаж. — И вы все тоже. Картофану выпала нелёгкая участь быть костылём для Дохлого, поскольку Рентон наотрез отказался волочь его напичканное химией тело наверх, а, по всей видимости, такого варианта, как оставить эту самодовольную тушу чалиться внизу, в обществе грязных тарелок, для Бэгби попросту не существовало. — В чём дело, Франк? — без особого интереса поинтересовался Рентон на середине пути из точки А в точку Б. — Щас узнаешь, — заверили его, — если этот гондон будет в состоянии сказать хоть одно своё блядское слово. Заинтригованность постепенно мешалась с тревожностью, но пути к отступлению были отрезаны со всех сторон: щемиться некуда, нахуй слать — неэтично. Потому Рент послушно кивнул, не утруждаясь и не утруждая расспросами.
