Урок для Ван Ибо

      Ван Ибо, откровенно говоря, ненавидел этот предмет. Скучный учитель, вечно грубая и недовольная комиссия, которая исправно, как назло, появляется дважды в месяц. И всё бы в порядке, но они не имеют такой привычки — предупреждать о своём визите. Поэтому каждый урок проходит так, словно в любой момент может пожаловать комиссия.       В тот день Ван Ибо специально зашёл в кабинет ещё до начала урока, чтобы спокойно занять последнюю парту и отсидеть этот урок, не видя учительского раздражённого лица. Немного резко открывая дверь, он попутно бросил взгляд на наручные часы и закатил глаза: «Ещё как минимум час». Ибо спокойно подошёл к парте и, ничего не доставая из рюкзака, кинул его рядом, присаживаясь на стул. Какое-то время он просто крутил в руке телефон, игрался с чехлом и смотрел в окно, иногда задумываясь о том, как бы культурно послать сегодня Ли лаоши. Как только в кабинете начали собираться ученики, Ибо немного неосознанно отодвинул стул, а потом разблокировал телефон и начал копаться в разных файлах, пытаясь найти книгу, которую недавно скачал. «В самый раз для того, чтобы не отвлекаться на таких, как Ли лаоши».       — Как вы уже знаете, первой религией древнего Китая стал буддизм, пришедший в Поднебесную из Индии, — учитель встал со стула и прошёлся между рядами, — в первом тысячелетии до нашей эры. Идеи буддизма были близки нашему народу, поэтому за несколько столетий количество адептов этой религии в Китае стало насчитывать сначала тысячи, а потом — десятки тысяч человек. Однако, — он немного повысил голос и внимательно посмотрел на класс, задерживая взгляд на Ван Ибо, который увлечённо смотрел в телефон, — китайский буддизм в древности имел некоторые отличия от буддизма, который исповедовали в Индии — китайские монахи-буддисты, в отличие от индийских, не отрекались от собственного имени и не просили милостыню у мирян. Вследствие в Китае образовалось такое ответвление буддизма, как чань-буддизм, а также многочисленные псевдобуддистские секты.       — Господин Ван, извольте поинтересоваться, что же такого интересного в вашем телефоне и что заставляет вас так улыбаться? — Ли лаоши направляется вглубь класса. — Или, может, даже поделитесь с нами? — он почти вплотную подходит к парте своего ученика.       Какое-то время Ибо даже не поднимал на него взгляд, пока ему в голову не пришла идея. Он тихо посмеивается, выключает телефон и кладёт его экраном вниз, а сам встаёт из-за парты, складывает руки на груди и в упор смотрит на учителя. Из-за большой разницы в росте взгляд Ибо снизу вверх выглядит очень уверенно и надменно, что заставляет лаоши немного стушеваться и чуть отойти, но своего интереса он не теряет.       — Ну что же вы, господин Ван. Стесняетесь показать?       — Да почему же стесняюсь. Вот, — он обходит учителя и идёт к учительскому столу, — могу даже рассказать, — по классу разносится весёлый шёпот. Его одноклассники знают, чем такое заканчивается.       Ван Ибо быстро перебирает самые интересные строчки из только прочитанной новеллы у себя в голове и выдаёт: «О Вэй Усяне он и вовсе имел мнение, что раз уж этот человек на глазах у целой толпы не постеснялся заявить о своих намерениях лечь с Ханьгуан-цзюнем в постель, то совершенно невозможно предугадать, какие непотребства от него услышишь в следующий раз».       Как только он заканчивает говорить, он нагло улыбается, опирается правой рукой на стол и смотрит прямо в глаза учителю, игнорируя смешки одноклассников и любые их слова, зато отлично подмечает, насколько зол и дезориентирован их лаоши. И решается на заключительные слова.       — А ещё я хорошо знаю одну очень интересную тему. Я думаю, что после того, как я вам её расскажу, я могу смело претендовать на «отлично» в зачёте.       Ван Ибо не испытывает никаких эмоций, глядя на до невозможности рассерженного учителя, разве что какую-то жалость.       Ли лаоши сейчас готов взорваться от переполняющих его эмоций. Где-то промелькнула мысль о том, что отменённые телесные наказания в учебных заведениях — ошибка. Потому что этому ученику бы не помешала хорошая порка за такую бессовестность.       — Вы… Да я… — лаоши хотел было подобрать слова, чтобы выразить своё негодование, как Ибо его перебил:       — Вот что, например, вы знаете о гомосексуальности в Древнем Китае? — класс взорвался смехом, а господин Ли отчаянно покраснел и замотал головой. Ван Ибо закатил глаза и тяжело выдохнул, про себя думая: «Ну как дети малые. Будто слова такого не слышали».       Это был скорее риторический вопрос. Ибо собирался довести учителя и закончить этот цирк:       — Я вот знаю несколько увлекательных историй. Думаю, класс не откажется послушать меня, — Ван Ибо одновременно с Ли лаоши обвёл глазами класс, отмечая довольное кивание. Кто бы сомневался в том, что класс откажется послушать очередную перепалку лучшего ученика школы и очередного учителя. — Одна история рассказывает о том, как однажды во время рыбалки Лун Ян — друг и любовник императора — вдруг расплакался, — Ван Ибо, в точности как господин Ли, сложил руки в замок за спиной и начал ходить по помещению. — Когда император спросил его, в чём причина этой внезапной печали, Лун Ян ответил, что когда он выловил первую рыбу, то был счастлив, пока не поймал рыбу побольше. Он уже решил было выпустить маленькую рыбку, как вдруг понял, что сам находится в таком же положении. Он знает, что есть мужчины красивее его, и боится, что император захочет избавиться от него, как он сам собирался избавиться от маленькой рыбы. Император тут же заверил Лун Яна, что такого никогда не случится, и издал указ, запрещающий называть кого бы то ни было более красивым, чем Лун Ян. Нарушивших этот указ было велено казнить вместе с их семьями. Имя Лун Яна вошло в историю в качестве ещё одного символа для обозначения мужской гомосексуальности.       Ближе к концу своего рассказа Ван Ибо стоял около их учителя, который от шока не мог и слова сказать. А как только юноша закончил, то заглянул в глаза господину Ли и, невинно хлопая глазками, произнёс:       — Так трогательно, — даже показательно утёр несуществующую слезу, — не находите?       — Ван Ибо… Ты… Вы худший ученик этой параллели. С вами и вашим классом невозможно работать. Вы только и делаете, что срываете уроки, — он развернулся на каблуках своих туфель и, едва не спотыкаясь, поспешил на выход из класса, перед этим со злостью захватив с собой методичку и срывая пиджак со спинки стульчика.       — Только ваши, — сидящая рядом Лу-Лу произнесла это и солнечно улыбнулась, словно желала доброго утра, а Ли лаоши резко выдохнул и поспешил на выход из кабинета, предельно громко хлопая дверью.       В классе сразу стало на несколько тонов громче. Кто-то аплодировал, кто-то кричал о том, что Ван Ибо снова лучший, кто-то шептался о том, что Ибо — тот ещё умник и пользуется положением отца, а кто-то всё ещё обсуждал то, насколько неприличной была выбранная Ван Ибо тема для дискуссии.       — Молодец, Лу, — Ибо одобряюще улыбнулся только уголками губ и размеренным шагом пошёл к своему месту, чтобы забрать свои вещи и следом за их учителем выйти из класса, напоследок бросая расслабленное «Adiós».       Не то чтобы его не заботила учёба, просто сидеть там не было ни малейшего смысла, разве что послушать новые сплетни о себе, но как раз этим он заниматься не собирался. Поэтому он не спеша пошёл во внутренний дворик лицея, будучи практически полностью уверенным в том, что Ли лаоши просто перестанет у них проводить уроки.

***

      Сяо Чжань аккуратно закрывает двери своей машины, неспешно достаёт ключи и нажимает на кнопку на брелке, чувствуя несильную вибрацию в руке, исходящую от него, оповещающую о том, что машина закрыта. Он довольно улыбается, глядя на привычно моргнувшие фары, кидает ключи обратно в сумку и направляется ко входу в лицей.       Около ворот его встречает Лю Хайкуань — его лучший друг и по совместительству директор этого лицея. У директора Лю как всегда в руке сигарета, а на нём самом — белая рубашка и костюм-тройка. Чжань опустил взгляд вниз и слегка улыбнулся, ведь спустя столько лет ничего так и не поменялось, разве что у Хайкуаня обручальное кольцо появилось.       — Ты всё ещё куришь, — не спрашивает — утверждает Сяо Чжань и кивает на сигарету в руке, протягивая руку для рукопожатия.       — Ты всё ещё не женат и ты тоже всё ещё куришь. От тебя несёт Marlboro за километр, — Хайкуань тоже не спрашивает — он сам всё видит, но руку всё же пожимает.       Они оба смеются, отлично ведь помнят своё обещание о том, что после университета сразу и женятся, и курить бросят. Как говорится, было бы весело, если бы не так грустно? Чжань делает первую затяжку. Запахи табака мешаются.       Сяо Чжань немного жмурится от яркого дневного света, пытается спрятаться от него в тени колонны, но Лю Хайкуань поспешно извиняется и зовёт пройти в помещение.       — Я рад, что у тебя всё получилось, — Хайкуань поднимается по ступенькам, периодически оборачиваясь на Чжаня.       — Да брось, — Сяо Чжань одним шагом переступает две ступеньки и догоняет Лю Хайкуаня, — тем более я сейчас взял перерыв.       — Послушай, — он поворачивается и смотрит прямо в глаза, — это был действительно большой успех. И не спорь со мной! Иначе ситуация из университета повторится тут.       Всегда сдержанный Хайкуань не выдерживает и начинает смеяться вслед за Чжанем, до которого только спустя некоторое время дошёл смысл фразы.       — И раз уж ты говоришь, что взял перерыв, — они останавливаются около двери в кабинет, Лю Хайкуань открывает её, жестом приглашая зайти, — тогда у меня для тебя есть предложение.       — Интересно… — на лице Чжаня играет задумчивая улыбка.       Лю Хайкуань садится за свой стол, слегка поправляя лацканы пиджака и разглаживая невидимые складочки, Сяо Чжань присаживается напротив, кладёт свою сумку на рядом стоящий стульчик и заинтересованно смотрит на своего друга.       — Возможно, это прозвучит абсурдно, но я хочу предложить тебе поработать учителем в нашем лицее, — он складывает руки перед собой в замок.       — Но…       — Я знаю, что у тебя нет педагогического образования, но также я знаю, как ты любишь детей. Да и я предлагаю только кандидатуру учителя искусства. Сам же знаешь…       Лю Хайкуань видит, что Чжань готов был бы согласиться, но его что-то беспокоит.       — Что тебя тревожит?       — Искусство ведь только у старших классов? — директор Лю молча кивает, а лицо Сяо Чжаня ещё больше вытягивается. — Нет. Нет. И ещё раз нет. Подростки шестнадцати-семнадцати лет уже далеко не дети. Ты с ума сошёл.       — Ты боишься их, что ли? — Лю Хайкуань откидывается на спинку кресла и тихо посмеивается.       — Когда я был тут в прошлый раз, я получил растяжение, — он совершенно по-детски надул губы и уставился в окно.       — Тебе напомнить, что в прошлый раз тебя старшеклассники взяли на слабо, а ещё ты просто не умеешь играть в футбол и…       — Хайкуань! — он резко поворачивается и забирает у него из рук ручку, которой тот периодически постукивает по столу. — Молчи. Не нужно это вспоминать.       — Вот-вот, — Лю Хайкуань лукаво улыбается. — Ну же, соглашайся, соглашайся.       Лю Хайкуань встаёт из-за стола и, делая всего пару шагов, оказывается возле Чжаня и кладёт руки на его плечи.       — Я не могу понять, куда делся наш прежний азартный и активный Чжань-Чжань.       — Ну… Ну, Куань-гэ! Зачем ты так?! Мой старческий организм такого не выдержит! Вот кости уже хрустят, — он сначала откладывает ручку, которую взял до этого, а после скидывает чужие руки со своих плеч и встаёт, чтобы размять спину. — Вот! Слышишь?       — Соглашайся. С меня блок Marlboro Gold.       — Два блока.       — Куда тебе столько для твоего «старческого организма»? — Сяо Чжань пускает многострадальный стон разочарования, но всё же кивает и садится обратно.       А Лю Хайкуань, наоборот, начинает ходить по кабинету с важным видом и, потирая подбородок, произносит:       — И так, к сведению, сигареты плохо влияют на потенцию. Останешься вообще без них. Конфеты тебе подарю.       — Эй! В тебе есть хоть что-то человеческое?! — Лю Хайкуань на эти слова недовольно поворачивается, мол, я вообще-то забочусь о тебе, а ты…       — Ладно, — Сяо Чжань махнул рукой и закинул ногу на ногу. — Чёрт с тобой. Рассказывай, что и как.       — Отлично! — директор хлопнул в ладоши и почти летящей походкой дошёл до кресла.       — Я думаю, что тебе не о чем переживать. Формально этот класс сплочённый, в нём много отличников, ударников, неуспевающих нет. — Сяо Чжань решил не перебивать Хайкуаня своим: «А на деле это то ещё дерьмо, да, Куань-гэ, раз ты решил прибегнуть к моей помощи?» и лишь удобнее устроился в кресле, продолжая слушать.       — Но ты умный парень, А-Чжань, и уже догадался, что тут есть свой кот в мешке. Эти дети, как и другие в этом лицее, отпрыски богатых родителей, деньги которых решают положение в лицее и их жизни в целом. Я поначалу думал о том, чтобы разделять классы по статусу родителей, но тогда весь лицей стал бы полем для междоусобных войн, поэтому смешение стало выходом, и теперь войны проходят внутри классов. — Лю Хайкуань слегка сместился к спинке кресла и уложил свои локти на колени, сложив руки и укладывая на них подбородок. — Вот, например, в классе, с которым я попросил тебя помочь, учится парень, чей отец является главой нелегальных группировок; девушка, родители которой хоть и заведуют вместе лучшей поликлиникой Китая, но все же собираются разводиться и оставляют Ян Ци, свою дочь, на бабушку, пока не уладят все свои дела. В позапрошлом году в лицей прибыл ещё и «опытный» во всех отношениях, но, хвала Небесам, он переманил на свою сторону лишь двоих, а не большую часть класса, чтобы передать весь свой негативный опыт. Это я, кстати, сейчас говорю о сыне У Чан и Сунь Инин, которые предоставляют свои здания в аренду. Есть в этом классе и тихие, милые дети, но именно на них и идет весь натиск, ведь обычно именно у них самые «бедные» родители, у которых хватает времени на их воспитание. — Директор Лю на секунду замолкает, прикрывает глаза и продолжает с тяжёлым вздохом:       — А ещё там есть духовный лидер. Его зовут Ван Ибо, он перевёлся в старших классах, как я знаю, живёт один, ведь родители остались в Корее; молчаливый мальчик с колючками по периметру, которые причиняют боль лишь тогда, когда подойдёшь к ним слишком близко. Но дело даже не в своеобразном естественном отборе, Чжань-Чжань, иерархия была и всегда будет существовать. Из этого класса бегут абсолютно все учителя. — Сяо Чжань слегка хмыкает на этой фразе, но продолжает слушать:       — Каждую субботу на общешкольной линейке, да и не только на ней! — под напором эмоций Лю Хайкуань вскакивает из кресла и начинает мерить кабинет шагами, изредка при этом жестикулируя. — Изо дня в день мне поступают жалобы о том, что дисциплина в классе отсутствует, ученики ни в грош не ставят преподавателя, срывают уроки, намеренно игнорируют, и всё это под негласным руководством Ван Ибо. Меня тревожит будущее этих учеников, их крик души, который стоит услышать, ведь я верю, что любое плохое поведение можно оправдать. — Директор Лю останавливается возле «мини-кухни», чтобы включить чайник, после чего поворачивается к собеседнику:       — Вот ты сейчас можешь спросить меня: «А с чего начать?» А я сам не знаю, — тяжёлый вздох смешался со звуком закипающей воды. — Логичнее всего было бы начать с того, чтобы у учеников не появилось отвращение к школе, учебе, но оно уже есть, я так думаю. Согласись же, что никому не хочется идти туда, где на него постоянно орут, а уроки в этом классе никогда не проходят тихо. Беснуются либо сами учащиеся, либо их учителя. — Лю Хайкуань облокачивается поясницей о стойку и вновь ненадолго уходит в себя, чтобы выдать:       — Если сейчас на минуту забыть о сбегающих учителях, то нужно приступить к самооценке детей, поднять авторитет каждого из них, чтобы они могли думать своей головой, высказывать своё мнение, а не просто следовать за сильными. Эта задача явно не из лёгких: класс привык к мнению Ван Ибо, выполняет только его команды, самостоятельно не умеет мыслить. Надо сделать так, чтобы каждый ученик почувствовал себя значимым, нашёл своё «Я». Ведь человеку свойственно стремиться показать себя, если не может с хорошей стороны, то покажет с плохой. Интереснее всего то, что интеллектуальный уровень у них на высоте, как я говорил: неуспевающих в классе нет, а Ван Ибо так и вовсе является лучшим учеником школы, — конец его тирады завершается щелчком закипевшего чайника.       Ненадолго в кабинете воцаряется тишина, и Сяо Чжань наблюдает за тем, как Лю Хайкуань самостоятельно заваривает чай, чтобы не тревожить секретаря: у него свои руки есть, незачем попусту тревожить человека. Сяо Чжаню всегда нравилась эта черта. Лю Хайкуань еще с детства запомнился самостоятельным, справедливым и до невозможности добрым человеком. Эмпатии в нем было хоть отбавляй, и прошло много времени, прежде чем Лю Хайкуань начал различать тех, кто наглым образом пользовался его состраданием, но Сяо Чжань не был бы Сяо Чжанем, если бы немного не поломался:       — Куань-гэ, я всегда знал, что ты ужасный, — Чжань устал считать, сколько раз за последний час он разочаровался в себе и в жизни.       — А-Чжань, я понимаю, что ты не являешься преподавателем, но я правда сейчас разговариваю с тобой только потому, что я уверен в тебе больше всего, — с этими словами на стол перед Сяо Чжанем опускается чашка чая.       — Хорошо, не переживай, я был в состоянии справиться с подчинёнными в своей фирме, поэтому, надеюсь, дети не хуже их, — он коротко засмеялся и отвёл взгляд в сторону. — Я попытаюсь сделать всё возможное, чтобы эти дети стали более дисциплинированными и подготовленными к взрослой жизни, — Сяо Чжань тяжело выдыхает, делает глоток из чашки и откидывается на спинку кресла. — К тому же это лишь до их выпуска. Я смогу это пережить.       — У меня есть твоё любимое печенье, будешь? — Сяо Чжань тут же поворачивается и оживлённо кивает головой. Лю Хайкуань отдаёт всю коробку печенья, а после обещает познакомить его с классом.

***

      Как только стеклянные двери, ведущие во внутренний двор лицея, закрылись, Ван Ибо тихо выдохнул и поднял глаза вверх, рассматривая хмурое небо.       «Надо же, как быстро меняется погода», — где-то на краю сознания пронеслась мысль.       Ван Ибо отходит от двери, останавливается около первой же лавочки, кидает на неё свой рюкзак и достаёт из кармана брюк свой телефон. Какое-то время он листал свой плейлист в поисках песни для настроения, пока это ему не надоело, и он просто выбрал первую попавшуюся. Музыка играла совсем тихо, так же тихо он сначала отбивал бит ногой, а спустя время, когда он смог расслабиться чуть сильнее, Ибо полностью отдался ритму, импровизируя.       Танцы — это его страсть, жизнь, в которую он падал как в омут с головой, наслаждаясь каждым ощущением, каждым движением рук и мышц, искренне получая удовольствие от того чувства лёгкости, которое дарят ему только они. Когда встаёшь в центре зала или терроризируешь своё тело тренировками до поздней ночи, когда музыка подхватывает тебя и ты сливаешься с ней воедино, улетая в свою новую жизнь, в историю, которую рассказывает твоё тело.       Все мысли Ибо улетели, он был один, в своём мире, там, где мог чувствовать себя. Глубокий вдох, и Ибо словно парит над землей.       Пальцы периодически заправляют длинные пряди волос за ухо, руки проходятся по телу, сжимая край рубашки или задевая воротник, корпус мягко двигается, а ритм отдаётся в самое сердце. Ван Ибо улыбается словам песни, продолжая танцевать.       Ибо попался трек с нарастающим ритмом. Он танцевал под него, изгибаясь всем телом, продолжая скользить по нему руками, и в конечном итоге подстроился уже под рваный темп музыки и сорвался на слегка резкие движения в стиле хип-хоп.       Постепенно интенсивность всё нарастала, как и прикосновения Ибо к собственному телу, а отросшие пряди волос прилипли к взмокшему лбу. Ибо отдался танцу полностью, забывая о времени и не замечая ничего вокруг, даже того, что он начинает перебарщивать с поглаживаниями, потому что в штанах теперь становилось жарче, а мелодия переключилась на следующую.       Ибо продолжал двигаться в такт каждой последующей песни. Дыхание его уже давно сбилось, а сердце зашлось в отдельном танце, грозясь пробить грудную клетку в качестве приза.       В какой-то момент ещё одна мелодия сменяется другой, и сердце Ибо замирает. Он резко останавливается, едва не теряя равновесия, и почти бежит к телефону, чтобы поставить на паузу. Ибо выключает музыку, блокирует телефон и быстрым движением кидает его в рюкзак, а сам садится на лавочку и пытается отдышаться. Проводит рукой по волосам, тыльной стороной ладони вытирает капли пота на висках, достаёт прохладную бутылку с водой и прикладывает ко лбу.       Сердце загнанно бьётся, кончики пальцев подрагивают, а в голове только мелькают картинки из его самых заветных фантазий.       Сильные мужские руки, обхватывающие и сжимающие его шею; мягкие и тёплые губы, оставляющие влажные поцелуи на теле…       Ван Ибо сжимает ткань своих брюк и откидывает голову назад.       «Не-сейчас-не-сейчас-не-сейчас», — в голове стучит набатом.       Он резко подскакивает с лавочки, хватает рюкзак и выбегает из внутреннего двора.

***

      — Выйдем, покурим? — Сяо Чжань немного замедлил шаг, а потом приостановился около лестницы, глядя на Хайкуаня.       — Чжань, — он поглядывает на часы, висящие на стене, и переводит свой взгляд на Сяо Чжаня, — мы курили последний раз не больше двух часов назад. Я не собираюсь тебя перевоспитывать, но ты всегда знал моё отношение к тому, насколько ты часто куришь. Если хочешь — иди. Я подожду тебя возле кабинета, ты помнишь, где он. Если нет, наберёшь меня.       Сяо Чжань поджимает губы и сжимает чуть сильнее обычного ручки сумки в ладони. Конечно, он забыл о том, как Лю Хайкуань в студенческие годы беспокоился за него, когда, по словам врача, из-за курения начались проблемы с сердцем.       — Неважно, — он махнул рукой и отошёл от лестницы, — дай, пожалуйста, леденец, — Чжань знает, что у Хайкуаня всегда с собой леденцы на любой вкус и цвет. — Мятный.       Привычка носить с собой кучу конфет появилась тоже в студенческие годы, когда он пытался отучить Сяо Чжаня курить, каждый раз заменяя сигареты леденцами.       «Тебя, паршивца, ещё попробуй отучить», — каждый раз беззлобно смеялся он, как только на паре получал сообщение от Сяо Чжаня с предложением пойти на перекур после или уже на улице, когда они оба опаздывали на следующую пару из-за того, что Чжань обязательно хотел докурить до фильтра и каждый раз возмущался: «Да куда ты выкидываешь, там ещё на пол Европы хватит». И они действительно опаздывали, только вот преподаватель Сяо Чжаня по иностранному языку не обращал на это внимания, а Лю Хайкуаню перед преподавателем по высшей математике приходилось очень долго и красиво извиняться.       Практически сразу после получения диплома их пути разошлись, а конфеты уже стали не валяться в рюкзаке, а лежать во внутреннем кармане пиджака. А потом удалось как-то переключиться с Чжаня на учеников лицея, которые часто получали конфеты от директора просто так или за небольшие заслуги.       — Паршивец, — Лю Хайкуань тихо произнёс старенькое и привычное обращение к Сяо Чжаню и засмеялся, вкладывая в протянутую руку несколько мятных леденцов. — Идём скорее, пока урок не закончился.       Пока они шли через разные коридоры, Чжань несколько раз обращал внимание на картины и роспись на стенах. Его взгляд метался слева направо в поисках ещё чего-нибудь необычного, пока в конце концов не наткнулся на силуэт, по всей видимости, очень рассерженного человека. Правда, это не совсем то самое «необычное», что он хотел видеть. А ещё через несколько секунд он едва не столкнулся лицом к лицу с этим человеком.       — Директор Лю! Это… Это ваш худший класс! Я не собираюсь работать с ними. Они… — Чжань тут же повернул голову вправо, чтобы посмотреть на Хайкуаня, у которого на лице от прежней расслабленности не осталось и следа.       — Господин Ли, — он сразу же понял, о каком классе идёт речь, а поэтому вежливо обратился к учителю, холодно смотря прямо ему в глаза, что заставило Ли лаоши умерить свой пыл, — я ведь вас предупреждал. Не так ли? — Хайкуань снисходительно улыбнулся.       Сяо Чжань скептически посмотрел на Ли лаоши, думая, какие бы действия детей могли так вывести из себя взрослого человека.       — Я думаю, на этом наш разговор окончен. А ваш рабочий день ещё не закончен. Поэтому поговорим после, — Лю Хайкуань не имел ни малейшего желания слушать недовольные вопли после того, как этот человек, выскакивая из штанов, доказывал, что он — лучший педагог, поэтому просто обошёл Ли лаоши и быстрым шагом направился вперёд по коридору.       Какое-то время Сяо Чжань потерянно смотрел то на стоящего перед ним человека, то на вслед уходящего Лю Хайкуаня, и ему казалось, что он начинает понимать, о ком идёт речь. Он сдвинулся с места после того, как Хайкуань обернулся, чтобы одними глазами показать, что задерживаться не стоит.       — Я думаю, что ты уже догадался, что мои слова о том классе были ничуть не преувеличением, — начал он, как только Сяо Чжань догнал его, — я и понятия не имею, что на этот раз они сотворили. И, откровенно говоря, у меня уже нет никаких сил, — с этими словами они остановились около одного из кабинетов, и Лю Хайкуань начал искать в кармане ключи, чтобы открыть дверь. — Чжань-Чжань, честно, я не знаю, что мне с ними делать. — Послышался тихий щелчок, дверь открылась, и они оба зашли внутрь.       Сяо Чжань просто молча следовал за ним и понятия не имел, что лучше сказать в такой ситуации.       — Послушай, — Хайкуань с тяжёлым вздохом опустился на учительское кресло, — я понимаю, что и так много от тебя прошу, но от этого класса сбегает не первый учитель, да и классный руководитель никак не найдётся…       Чжань сразу понял, к чему он клонит, но решил переспросить:       — То есть ты хочешь, чтобы я ещё и был классным руководителем этого класса? — в отличие от Лю Хайкуаня, который сидел, Сяо Чжань стоял около доски, сложив руки на груди.       — Чжань-Чжань… Мне очень неудобно перед тобой! — он от волнения начал крутить обручальное кольцо на пальце. — Но ты — единственная моя надежда. Если до их выпуска будет всё хорошо — проси, что хочешь.       Конечно, Сяо Чжань не откажет другу в такой просьбе. Разве ему сложно? А вот насчет «проси, что хочешь» он ещё подумает.       — Хорошо. Я рад буду помочь тебе, — он улыбается и тянет руку для рукопожатия. Лю Хайкуань тут же подскакивает с места и начинает трясти протянутую руку и едва ли не прыгать на месте.       — Спасибо! Спасибо! А-Чжань, ты лучший! — Чжань улыбается ещё шире, видя реакцию Хайкуаня, и действительно радуется от того, что может быть полезным.

***

      Коридоры лицея встречают Ибо обжигающей прохладой. Тело, разогретое танцем, начинает стремительно замерзать, но Ибо лишь срывается на бег, чтобы скорее оказаться в классе искусств и постараться угомонить своё воображение.       Ибо знал, что является геем, и с наступлением пубертатного периода стал желать лишь сильные руки до боли в теле да напористый рот до искусанных губ. Хотел ощутить сильные, резкие толчки в себе и познать радость подчинения.       Ибо чувствовал себя просто ужасно, ведь не нашёл никого, кому хотел бы отдать всего себя, а мелькающие мимо школьные подоконники никак не помогали ситуации.       Воображение пробегающего сейчас коридоры лицея Ибо всё больше подкидывало различных поворотов судьбы. Сколько раз Ван Ибо видел сны с участием сильного партнёра, который сможет прижать его в любом месте, в том числе и в лицее. Ибо понимал, что сходит с ума, но ничего не мог с собой поделать. Гормоны брали верх над телом и разумом.       Добежав до нужного блока, Ван Ибо останавливается и упирается руками в ближайший подоконник, пытаясь привести дыхание и мысли в порядок, после чего выпрямляется и идёт дальше по коридору.       Ван Ибо останавливается около кабинета и не заходит только потому, что оттуда доносится тихое, почти ласковое обращение и смех. Он мог бы подумать, что там парочка молодых аспирантов, но критическое мышление упрямо подсказывало, что аспирантов с именем Чжань и голосом директора в этом году не наблюдалось. Поэтому он, лишний раз не думая, просто открыл дверь и зашёл в кабинет.

***

      — Чжань-Чжань, не поверишь просто… — хотел было начать Хайкуань, но замолк сразу же, как дверь класса медленно открылась и внутрь вошёл ученик лицея — Ван Ибо.       Всё время Сяо Чжань был увлечён рисованием маленьких скетчей в своём блокноте, поэтому не сразу заметил, что вокруг абсолютная тишина, разве что часы тикают. Когда он всё же понял, что что-то не так, он поднял голову на Лю Хайкуаня, который, в свою очередь, неотрывно смотрел на Ван Ибо. Сяо Чжань тоже повернул свою голову на ученика и, глядя ему в глаза, улыбнулся и поздоровался, слегка кивнув головой.       — Ван Ибо, — начал директор Лю, поднимаясь с кресла, — сорванный урок истории — твоя выходка? — Ибо на это ничего не ответил, только закатил глаза и сложил руки в замок. — Отлично, не хочешь объясниться?       — Не хочу, — бросает Ибо, обходит директора и садится за ближайшую парту, доставая из рюкзака наушники и телефон.       Сяо Чжань мельком смотрит на этого ученика, задерживает взгляд на каштановых волосах, аккуратной форме, и что-то ему очень сильно подсказывает, что это тот самый Ван Ибо, с которым ему ещё придётся повозиться.       — А-Чжань?.. — Лю Хайкуань немного взволнованно оборачивается, глядя на Сяо Чжаня.       — Всё в порядке, — Сяо Чжань улыбается и лёгким движением поправляет очки.       Ван Ибо выключает музыку на телефоне как только начинает слышать «Чжань-Чжань» и «Куань-гэ». Он делает вид, что активно занят листанием ленты вэйбо, а на самом деле он просто вслушивается в чужой диалог, судя по которому, как ему кажется, эти мужчины близки. И чтобы его мысли не ушли в ненужное русло, он цокает языком, закатывает глаза, включает музыку на полную громкость и думает о том, насколько люди вокруг бесстыдные.