Урок для Ван Ибо

      Ван Ибо яростно повторял связку танца. Получалось отрывисто, неаккуратно. Но заканчивать не хотелось: злость разливалась в крови мощным всплеском адреналина, давая больше энергии. Он глубоко прожимает каждое движение. Мышцы в ногах слегка горят от напряжения.       Чо Сынён, в отличие от Ибо, лежит полумёртвый на матах в самом углу зала. Он тянется рукой за лежащим рядом телефоном. Получается криво, устройство выскальзывает из влажных рук, но иначе не получается: тело слишком тяжёлое, чтобы встать. Сынён нажимает паузу в аудиоплеере и музыка, что так оглушительно разносилась по залу, за секунду превратилась в звенящую тишину.       — Эй, бро.       Ибо тут же на него метнул злостный взгляд.       — Угомонись. Чего ты так разошёлся? — он приподнимается на локтях, хватая бутылку, и что есть силы кидает её другу. — Сначала остынь, потом выпей воды. Не встанешь же завтра.       Ван Ибо на такие слова только хмыкает: не встанет он. У него теперь есть персональный мотиватор ходить в этот блядский лицей. Ибо сжимает кулаки, вспоминая о новом учителе.       — Сколько можно тренироваться? — Сынён задушено стонет, откидываясь обратно на мат. — Я завтра не встану!       — Будь другом — помолчи, — Ибо, отдышавшись, плюхается на пол, скрещивая колени, и прикрывает глаза рукой.       — Сука, да что же ты за человек такой?! — Чо Сынён, откидывая телефон, вскакивает на ноги и в пару шагов оказывается возле окна студии. Закрывая его, он параллельно рассматривает Ибо и ворчит: — Вон, мокрый весь, заболеешь, если продует. А потом что? Воспаление лёгких?       Футболку Ван Ибо, кажется, можно выжимать. В принципе, как и трусы с носками.       — Цезарь ты хуев, — Ибо вскидывает голову и кивает в его сторону, намекая, что слишком много дел для одного человека: и ругать, и смотреть, и окно закрывать. — Не мельтеши.       Ван Ибо так и не пьёт воду, только с тяжёлым вздохом поднимается на ноги и, ничего не говоря, направляется к выходу из зала. Он взъерошивает волосы, пропуская отчаянно мокрые пряди между пальцев, потом теребит края футболки в попытке создать хоть какую-то прохладу.       Когда дверь за ним захлопывается, Сынён так и остаётся тупо стоять у окна.

***

Вы, 18:39 Ты дома?

Чжоу Исюань, 18:40 Какого хрена Чжоу Исюань, 18:43 Да, дома

Вы, 18:43 Дверь открой

      — Какого хрена, — Исюань не спрашивает — утверждает. Он стоит перед ним в одних трусах, видимо, нисколько не смущаясь, и бессильно приваливается к дверному косяку. — Что случилось?       — Дай пройти.       Ван Ибо выглядит убедительно-хмуро, войти попросил только ради приличия — всё равно бы зашёл, поэтому Чжоу Исюаню остаётся устало отойти, пока Ибо не задел его плечом.       — Иди на ку…       — Да-да, я знаю. У тебя больше некуда, — голос Ибо отдаляется и звучит приглушëнно, но Исюань успевает расслышать последнее предложение.       — Засранец, — он защёлкивает дверь на замок и идёт следом за Ибо.       Ван Ибо выглядит зло, взвинченно, возбуждённо и раздражённо одновременно. Исюань только вздыхает, думая о том, как много энергии в теле мальчишки. Вот он в свои семнадцать лет старался как можно больше времени проводить в одиночестве — лишние телодвижения изрядно напрягали; даже если выпадала возможность где-то провести время с друзьями, Чжоу Исюань предпочитал уйти пораньше, ведь «восьмичасовой сон и сытный ужин — залог моего завтрашнего хорошего настроения». Сейчас мало что изменилось.       Зайдя следом за Ибо на кухню, Исюань сразу бухнулся на ближайший стульчик около стола и подпёр подбородок рукой. Вид подростка, отчаянно копошащегося в верхнем шкафчике, до которого тот едва доставал, казался даже в какой-то степени умилительным. Но только до того момента, пока Исюань не понял, что тот самый верхний шкафчик с алкоголем грозится быть опустошëнным, если Ван Ибо и дальше продолжит в том же духе.       — Эй, пьяница малолетняя, — он лениво отмечает жгучий недовольный взгляд на себе. Ага, его таким не сразить. — Ты с ума сошёл?       — Это кто ещё тут малолетний, — Ибо резко разворачивается и опирается поясницей на раковину.       — Очевидно, ты.       — Возраст согласия — тринадцать, — Ван Ибо скрещивает руки на груди и закатывает глаза.       — В Корее. Стоп, — Чжоу Исюань уставился на него. — Мы вообще не о том согласии. И почему ты… — Он задумался ровно на секунду, а потом его лицо озарилось каким-то странным пониманием: — О. И-и-ибо.       Исюань заговорщицки тянет первый иероглиф его имени, а в его глазах пляшут черти, и ржёт так, что у Ибо складывается впечатление, что кто-то моет окна, но как бы он не был напряжён, он всё равно немного расслабляется, уголки губ слегка лезут вверх.       — Ну, давай, расскажи, какой высокий-красивый-элегантный-сексуальный мужчина тебе отказал? — Ван Ибо мгновенно краснеет ушами, а Исюань играет бровями. Мама была права: нельзя заводить дружбу со взрослыми дядями. Но Ибо её не слушал, поэтому сейчас он хватает рядом стоящую сковороду и смущённо-шутливо замахивается на друга. Тот перестаёт ржать и поспешно вскидывает руки в примирительном жесте: — Ну всё-всё. Я понял. Давай серьёзно. Что случилось?       Ибо отставляет сковородку и хватает стоявший рядом стул, — последний на этой кухне, в общем-то, — и ставит напротив Исюаня. Он с тяжёлым вздохом опускается на него и задушено стонет:       — Да, блять, Исюань, это пиздец, вот ты мне скажи, какими навыками должен обладать педагог? — вопрос был риторический, конечно, за весь день парень, наконец, смог найти себе свободные уши и теперь собирается вдоволь этим воспользоваться. Не давая возможности ответить, Ибо отталкивается от стула, который только чудом не опрокидывается на пол, и начинает взад-вперёд ходить по кухне, при этом причитая: — Ум, знания, умения подавать материал. Я прав? — юноша кивает сам себе. — Прав. А у этого чего? Да нихуя у него. Хотя вот он, наверное, как раз и есть. Да тут и дураку понятно, что он пришёл к нам в лицей через постель. Оно и понятно: зарплата хорошая, любовник-директор, который с распростёртыми объятиями…       — Стоп-стоп-стоп, ты чего? — Исюань не выдержал такого потока слов и замахал на диди руками, словно отбиваясь от назойливой мухи. — Давай нормально. Я же не врубаюсь.       Ван Ибо резко выдохнул и со всей силы взлохматил свои волосы, после чего развернулся на пятках и, перекинув ногу через сидушку стула, сел, укладывая руки на спинку, — которая опасно скрипнула, но стоически выдержала, — а голову поверх них.       — Ладно. Короче, пришёл к нам сегодня новый препод по искусству, якобы на помощь тому старпёру. Весь из себя такой с иголочки одетый. Думаешь, он для нас так прихорошился, да нихуя. Стояли с директором и ворковали прям при мне! — Ван Ибо вскинул голову и нахмурил брови, а взгляд помутнился, наталкивая на мысли, что парень снова переживает те моменты, о которых сейчас говорит: — А ведь хорошо устроились. Прикрылись тем, что, мол, Фэн лаоши уже слишком стар и ему нужна помощь, а сами втихаря теперь будут больше времени проводить вместе. Где профессионализм? Где субординация? Где разделение личной жизни и работы? — Ван Ибо снова вскочил на ноги, отталкивая от себя стул, у которого на этот раз уже жалобно скрипнули ножки, и подошёл к ящику, отчаянно пытаясь дотянуться до верхнего. Исюань на это всё лишь скептично приподнял одну бровь, но решил промолчать — себе дороже! — пусть диди уж сначала выговорится.       — Хуже всего знаешь что? Я хер его маму знает, что от них ожидать. Они ведь меня не постыдились, стояли возле стола и шептались. Этот Сяо Чжань директору так проникновенно в глаза заглядывал — мерзость, а директор Лю, не иначе как забывшись, шептал ему на ухо всякие непристойности. Я уверен в этом, ставлю свою любимую портупею на то, что они спят друг с другом. Да, блять, — парень наконец достает себе бутылочку крепкого, но противно-тёплого пива, — хоть что-то. — Директор Лю потом из класса вышел, а этот остался и давай меня исподтишка разглядывать, но ладно это, — Ван Ибо с резким звуком открывает жестяную банку и делает первый громкий глоток. — Мне вот сейчас даже как-то обидно за директора. Его хер-пойми-кто начал заигрывать за его спиной с ученицами! Ебать, где верность в нашем веке! Стоял там, улыбался и наслаждался прикосновениями, — в три глотка банка опустошилась наполовину. — Ладно, похуй как-то на чужие отношения. Вернулся, значит, директор и приволок своему этому кофе. Эх, хороший он мужик, а гнилых рядом с собой не замечает. — Опустошённая банка по красивой траектории приземлилась в мусорку, а парень снова потянулся к верхнему ящику.       — Бля, Ибо, вдарит же, ты хоть ел сегодня? — Исюань всё же решил перебить друга во имя избежания похмелья и проблем от последнего.       — Не ссы, нормально со мной всё будет, я же никогда не творил никакой хуйни по пьяни, — старший хмыкнул, но решил не напоминать про ряд очень интересных случаев, после которых голова болела абсолютно у всех, а Ибо с горящей жопой искал выходы из ситуаций. — Так вот, пришёл и заявил, мол, так и так это теперь ваш классрук. Ебать заявочка, и что теперь делать? Наш прошлый ушёл от того, что у него тупо крыша поехала из-за нас, а тут этого приплели. Я что-то уже и сомневаюсь, что директор Лю его любит. Хотя какая любовь, трахаться можно и так.       «Именно поэтому ты всё ещё девственник, да, да» от Исюаня осталось неозвученным.       Эту бутылку Ван Ибо решил допить сразу, судя по тому, как тот намертво к ней присосался и не намерен отлипать.       — Ибо, так ты чего взъелся-то? Ну притащил директор своего любовника, чтобы тот под боком был, тебе с этого чего?       — Да того, он ко мне сразу с предъявами полез, — судя по медлительной речи, в голову всё же вдарило. — Решил он, видите ли, с классом познакомиться. И добавил ещё: «Если ты, конечно, что-то слышал». Слышал! Но не хотел. «Я не верю в любовь, давайте сменим тему». Ещё и жизни хотел научить, что он может мне подсказать? Как под мужиков прогибаться ради работы? — юношу окончательно развезло, и он пошёл не в ту степь, но упорно старается этого не замечать.       — Судя по тому, что я услышал, — Исюань пытается остановить диди от дальнейших слов, которые он говорит на пьяную голову, — предъяв у тебя к нему как к учителю — нет. А всё то, что ты мне только что рассказал, — домыслы твоего недотраха. Просто признай, что тебе завидно от того, что все вокруг, кроме тебя, трахаются.       — Да какой недотрах?! Гэ, ты заебал, я тебе вообще-то реальные вещи говорю, — ничего Ван Ибо признавать не хочет. Но в любом-то случае завидно! — Короче, я пока говорил, вспомнил, что у тебя оставался осветлитель, — у него так загораются глаза, что Чжоу Исюань уже жалеет, что впустил Ибо к себе.       — Ибо, нет, ты не соображаешь, раз. Осветлители почти испорченные, два. Ты в китайской школе учишься, брат, тебя за осветление кастрируют. Я до сих пор в ахуе от того, как тебе разрешили не стричься.       — У нас закрытый лицей, я же говорил, директор Лю, — он ёжится от недавних воспоминаний, — делает упор на наши знания и на то, чтобы мы выросли людьми, а не на внешний вид. Он форму-то ввёл лишь для того, чтобы мы «знали, что в жизни наступают моменты, когда необходимо соблюдать дресс-код и правила».       — Ибо…       — Ты мне должен.       — Ты пожалеешь об этом утром.       — Я должен показать ему, что не намерен плясать под его дудку. А осветлиться я давно хотел, ты знаешь.       На кухне повисла тишина.

***

      Ван Ибо уходит от Исюаня ближе к ночи и утаскивает у него ещё одну бутылку. Осветляться пришлось два раза, потому что в первый раз он больше был похож на Пикачу, а не на «норм пацана», а все доводы того, что «братан, ты вообще лысый останешься, дай волосам отдохнуть», были мастерски проигнорированы. Теперь у юноши более-менее нормальный цвет волос, — потому что Исюань в конечном счёте уговорил не осветляться во второй раз так скоро и нашёл у себя какой-то оттеночный бальзам, — и каша в голове, потому что чего-то его образу не хватает. В голове резко вспоминается мысль, что неделю назад к нему приехали два одноразовых пистолета для прокола. Всё, собственно, больше в голове ничего, кроме этого, не осталось. Он довольно быстро добирается до корпуса общежития и тихо прошмыгивает мимо коменданта, потому что за заслуги в виде позднего визита и перегара за километр ему медальку не подарят.       Уже в комнате он, не раздеваясь, открывает все свои ящики и устраивает беспорядок, пока не вспоминает, что оставил пистолеты в аптечке, которая находится в ванной. Ван Ибо никогда не устанет благодарить, — мысленно, разумеется, — директора Лю за такое общежитие. Их комнаты похожи на маленькие студии со всеми удобствами, а самое главное то, что душ и туалет находятся под боком, и не приходится маяться в общих, только кухни в комнате нет, но она ему и не нужна — он всегда питается в столовой.       Ван Ибо заходит в ванную и достаёт аптечку; найдя в ней пистолеты, он поворачивается к зеркалу. Ради приличия он вымыл руки с мылом, а вот ухо, где будет делать прокол, обрабатывать не стал — нечем, да и незачем, ведь «спирт во мне всё обработает и так». Юноша разрывает упаковку и помещает свой хрящ между картриджем и внешней пластиной, после чего нажимает на «курок».       Боль просто адская.       Пусета вылетает и падает куда-то на пол, потому что сам гвоздик не смог проколоть ухо и остался торчать в самом хряще. Ван Ибо зажмуривается и кроет всё благим матом, опираясь на раковину руками, чтобы не свалиться от боли. В голове становится яснее и приходит мысль, что нужно было целиться в «ямку». Юноша зло смахивает гвоздик и ополаскивает лицо холодной водой.       Когда Ван Ибо немного привыкает к боли, то тянется за новой и последней пачкой. На этот раз он всё делает медленнее и аккуратнее, гвоздик занимает своё законное место в левом ухе, а сам юноша отправляется спать, потому что сил функционировать у него уже не осталось. Последняя мысль, которая была более-менее осознанной, это: «Нужно будет посмотреть, как ухаживать теперь за проколом», и на грани сознания начала была формироваться ещë одна мысль, что обычно в хряще находятся кольца, а гвоздики даже с мочки снимают на ночь.       Утро встречает Ван Ибо головной болью, ломотой во всём теле, — прав был Сынён, что так терроризировать своё тело нельзя, — и десятый раз переключенным будильником на «отложить ещё на десять минут». Как итог: нехватка времени, чтобы привести себя в божеский вид. Была мысль притвориться больным, но — не вариант. Стоит Ван Ибо сообщить о своём плохом самочувствии, как через двадцать минут в комнату ворвëтся штатный врач и выяснит, что голова у парня болит не из-за тяжёлой учёбы и подготовки к контрольным, а от двух баночек «Харбина». И пусть пиво хорошее, но, во-первых, оно было тёплым, — да, Ван Ибо искренне считает, что это влияет на похмелье, — во-вторых, парень был вымотан в тот день: бессонница, новый учитель, которого он сразу невзлюбил, выматывающая тренировка. Всё это и многое другое сказались на нынешнем самочувствии. Поэтому, собрав себя воедино не по кусочкам, а по атомам, Ван Ибо встаёт с постели и первым делом выпивает несколько пол-литровых бутылок с водой. Легче становится лишь отчасти и юноша вспоминает, что притащил с собой ещë одну бутылочку Харбина. На поиски уходит минут семь, потому что на полу валяются разбросанные вещи и мало того, что никак не помогают в поиске, так ещё и крутятся как ошалелые. Да, день будет у парня насыщенный.       Сделав три живительных глотка, Ван Ибо отправляется умываться. Времени принять душ у него нет, поэтому он довольствуется умыванием лица и чисткой зубов. Эх, сейчас бы обезболивающего. Выйдя из ванны, парень находит на вешалке свою запасную форму, переодевается и сразу отправляется на уроки, потому что и так осталось всего пятнадцать минут, а ведь до корпуса ещё нужно дойти. Ван Ибо надеется лишь на то, что свежий воздух ему хоть немножко поможет, прежде чем парень займёт своё место за партой и попытается не уснуть на политологии.

***

      Ибо чудом пробегает мимо охраны на входе. То ли ему действительно несказанно везёт, то ли его таки заметили, но выговор будет потом. Хотелось бы надеяться на первое. Холл лицея встречает звенящей тишиной. Опоздал.       Ван Ибо лихорадочно думает, что делать, тихо матерясь про себя. Он бросает взгляд на настенные часы, которые висят над расписанием, а потом испуганно достаёт телефон из кармана брюк, сверяя время. Разница во времени тридцать минут. Какого черта?!       «Я же не мог… Блять».       Мог. Ван Ибо просто ночью сам и перевёл часы на полчаса позже. А вот ответ на вопрос «зачем» его едва протрезвевший мозг сгенерировать не может.       Внутри сразу же появляются сотни отговорок, начиная от обычного «я проспал», заканчивая «я был у врача». За первое накажут — никто в классе прикрывать его задницу не собирается, во второе не поверят. На урок смысла идти нет: он опоздал настолько, что проще не приходить.       Ибо со стоном опускается на лавочку около гардеробной. Он упирается локтями в колени, зарываясь пальцами в волосы. Мысли судорожно мечутся и крутятся вокруг одного: что говорить перед директором. Не то чтобы его очень что-то заботило и ему было дело до урока, просто на самом деле он всё ещё пытается быть ответственным, как бы не отнекивался от этого, да и лишних ссор не хочется. В конце концов директор Лю ему почему-то многое прощает, и дальше предупреждения о звонке родителям не заходит. И у него всё ещё есть немного совести.       Всё, что было в голове, обрывается, стоит ему услышать голоса. Ван Ибо напрягает слух, чтобы расслышать:       — Чжань-Чжань, — у Ибо глаза на лоб лезут. — Я дам тебе несколько классных журналов и другую документацию, нужно пересмотреть и заполнить пару бумаг.       От осознания с кем говорит директор, Ван Ибо потряхивает, он уже хотел было взять телефон и написать об этом Исюаню, но голоса стали стремительно приближаться. Ему оставалось только вскочить с лавочки и рвануть в гардеробную, которая, как оказалось, была не закрыта. Ему определённо везёт сегодня.       — …гэ, перестань меня так называть на рабочем месте.       Ван Ибо пролазит через вёдра и швабры, закатывая глаза. «Не называть так на рабочем месте», что за хрень. Почему вообще разрешают брать любовников на работу.       — Сам-то не лучше.       Ибо готов поклясться: директор Лю улыбается. Вот же блять, пусть ещё потрахаются тут!       Он прячется за шкафом, пытаясь абстрагироваться от чужого диалога и очень стараясь не материться. Ещё экспресс встречи с новым классным руководителем не хватало.       Ван Ибо тянет мочку левого уха и морщится от боли. Парень знал, что прокол в хряще самый мучительный и заживает довольно долго, поэтому решил не заострять на этом своё внимание. Вместо этого он аккуратно уходит в нишу рядом с собой и ждёт, пока парочка уйдёт на достаточное расстояние, чтобы выйти и дождаться звонка на крыше, как он обычно любит это делать, но в итоге решает переждать тут, так как до звонка оставалось всего лишь пятнадцать минут. Это и стало его первой ошибкой, после которой утренняя удача решила от него отвернуться.       В гардеробную заходит уборщица, и не успел парень спрятаться, как у него спрашивают, почему он не на уроке. Ван Ибо хотел было уже сказать, что забирал свой телефон, который по ошибке здесь оставил, и что уже отправляется на урок. Это стало его второй ошибкой. Уборщица не узнала его из-за цвета волос, но прекрасно вспомнила по голосу. Да, никто из старшего поколения в этой школе его не любил. С криком: «Ван Ибо, ты снова прогуливаешь?!» она схватила его за пиджак и потащила в сторону учительской. Ему не оставалось ничего, кроме как пойти следом. Выговор он получит в любом случае, хоть сбегай, хоть не сбегай сейчас от уборщицы.       Они поднялись на второй этаж и без стука вошли в учительскую. И это поколение учит парня вежливости и манерам?       — Заведующая Нинг, — уборщица даже не стала смотреть по сторонам, а просто сразу позвала завуча по воспитательным работам, даже не удосужившись убедиться, что та находится в помещении. — Ван Ибо снова прогуливает уроки! Я нашла его в гардеробе, прятался там и не хотел уходить! Мне столько раз приходится перемывать за ним полы, он постоянно ходит по чистому! — «вздор» хотел было сказать Ван Ибо, он как раз таки хотел уходить, но решил промолчать, засовывая руки в карманы и прислоняясь к косяку.       — Ванг Шу, благодарю, Вы всегда нас выручаете, — женщина встала из-за стола и подошла к ним, осматривая ученика от макушки до самых пят. — Вы можете идти, мы обязательно примем меры.       Уборщица с чувством полного удовлетворения от того, что справедливость восторжествует, с гордо поднятой головой ушла восвояси. Ван Ибо всегда удивляли люди, которые чуть ли не буквально превращаются в диких собак, которые лают на всех, кто забредёт на их территорию. Да, стоит лишь дорваться даже до такого маленького куска власти, как люди сходят с ума.       — Ученик Ван, почему вы постоянно нарушаете правила? — завуч скрестила руки на груди и начала всем своим видом давить на ученика. — Что с вашими волосами? Немедленно перекрасьтесь обратно, директор Лю ничего не говорит вам насчёт длины, но изменение цвета не идёт ни в какие ворота! — всё это, разумеется, было сказано на повышенных тонах, привычка у учителей такая, что ли, децибелы повышать, когда с учеником тет-а-тет остаются.       — Заведующая Нинг, разве ваше имя не означает «спокойствие, невозмутимость»? Где ваше достоинство как учителя? — Ван Ибо решил открыть рот, это стало третьей и фатальной ошибкой. — В уставе лицея нет и намёка на то, что нельзя менять цвет волос. Я думал, что Вам это известно. В любом случае, директор Лю не против, он не для этого создавал лицей, чтобы обращать внимание на проявление внутреннего «я» своих учеников, — в коридоре прозвенел звонок, и голоса учеников наполнили стены учебного заведения.       — Ван Ибо, да что ты себе позволяешь?! Не смей разговаривать со мной в таком тоне! — дверь учительской открылась, и в комнату вошла преподаватель по биологии.       — Заведующая Нинг, это не я обращаюсь к вам на «ты», — юноше пришлось отойти от двери, чтобы пропустить всех учителей, что на время перемены наполняют кабинет.       — Заведующая Нинг? — в учительскую входит один из учителей по политологии. — Ван Ибо? Что он натворил на этот раз?       — Юшэнг лаоши, ученик Ван совершенно невоспитан, посмотрите, что он сделал со своими волосами.       — Ученик Ван, и почему же вас не было на моём уроке? Так хорошо знаете политологию, что решили не посещать занятия вовсе?! — мужчина подходит к своему столу и оставляет портфель, который держал в руках. — Что с вашими волосами? Немедленно перекрасьтесь!       — Юшэнг лаоши, Вы с заведующей Нинг просто мысли друг друга читаете. Я уже говорил, что покраска волос не идёт наперекор уставу, поэтому перекрашиваться не собираюсь.       — Мелкий паршивец, как ты смеешь так разговаривать со старшими?! — мужчина в два шага добирается до ученика и со всей силы тянет того за ухо. — А это что ещё такое, ты и ухо проколол?! — Ван Ибо, не сдержавшись, кричит: ухо печёт и пульсирует. Парень пытается вырваться, но хватка лишь усиливается: — Что? Больно? А чем ты думал, когда прокалывал себе ухо?       — Отпустите, Вы мне его сейчас оторвёте!       — И правильно сделаю! Как ты смеешь, совсем страх потерял? Постыдился бы, ладно волосы, к ним мы уже привыкли, но ухо-то тебе зачем? Окончательно решил походить на девчонку?       — При чём здесь это? — Ван Ибо ребром ладони ударяет учителя по сгибу локтя и отскакивает в сторону, краем уха слыша, как прозвенел звонок на урок. — То, как я выгляжу, сугубо моё право. От прокола хряща и покраски волос я не стану похожим на «девчонку», ведь удержать меня Вам силы не хватило, лаоши, разве такой мускулатурой обладают девушки?       — Ван Ибо, — в разговор вступает заведующая Нинг. — Не смей поднимать руку на учителя, — женщина хлёстким движением линейки ударяет парня по той руке, которой он оттолкнул Юшэнг лаоши. В учительской слышится треск.       — Заведующая Нинг, не кажется ли Вам, что Ваши методы воспитания несколько устарели и не дают никаких результатов? — парень морщится, но быстро берёт себя в руки, чтобы не показывать свою боль. Вот ещё, не дождутся.       — Ван Ибо, — мужчина, до этого в ступоре стоявший в стороне, вновь подаёт голос. — Методы воспитания тебе не нравятся? Это потому что тебе всякая дурь мешает, — мужчина в два шага добирается до ученика и хватает его за многострадальное ухо. — А ну иди сюда. Сейчас я всё это тебе выдерну, чтобы неповадно было, — и действительно начинает тянуть за гвоздик, несмотря на крики парня и выступающую кровь.       — Что здесь происходит?! — руку с уха сбрасывают и отшвыривают, а парня отодвигают в сторону.       — Сяо лаоши, приструните своего ученика, — заведующая Нинг расплывается в улыбке и указывает на парня, который жмурится от боли.       Ван Ибо не поднимает взгляд, только маленькими шагами движется Сяо Чжаню за спину. За спиной учителя действительно лучше: заведующая Нинг не тычет в него пальцем, а Юшэнг лаоши больше не дёргает за ухо, которое, к слову, болит теперь настолько, что у Ибо начинает кружиться голова.       — Да, Сяо лаоши, ученик Ван не пришёл на мой урок, изменил цвет волос и проколол ухо!       Помимо общей слабости, Ван Ибо ощущает вспышку злости.       «Учителя ведь не имеют права так себя вести?»       Но они почему-то прямо сейчас осуждают его за внешность, показывая собственное превосходство. Да, они в три раза старше, но это не значит, что они могут так относиться к нему так, только потому что старше!       «А как же учительская этика?»       — Насколько мне известно, покраска волос разрешена, пирсинг запрещён, если он находится на видных участках тела, волосы же господина Вана полностью скрывают его, и если бы Вы, Юшэнг лаоши, не стали бы распускать руки, то никто о существовании прокола бы и не узнал. — Учитель политологии хотел было возмутиться, но ему не дали: — Про опоздание ученика не Вам говорить, уже прошло десять минут от звонка, а Вы, достопочтенный, всё ещё не на уроке. — На этот раз возмутиться уже хотела завуч по воспитательным работам, чего ей так же не позволили: — В любом случае, прежде чем разбираться с поведением ученика, разве не должны вы были позвать его классного руководителя? Вы вообще собирались меня звать?       Сяо Чжань складывает руки на груди. В кабинете стоит звенящая и давящая тишина, даже Ван Ибо, чувствуя эту гнетущую атмосферу, старается дышать тише. За спиной учителя всё ещё комфортно, но Ибо не собирается менять к нему своё отношение только потому, что тот вдруг вспомнил кодекс школы. Разве так не должны делать все нормальные учителя?       — Разумеется, Сяо лаоши, Вы же здесь, — заведующая тушуется, сбавляя пыл. Теперь она даже не кричит.       — Я пришёл лишь потому, что мне позвонил Ксу лаоши и сообщил о том, что Ван Ибо нет на его уроке. Мне пришлось подняться в учительскую, чтобы попросить номер ученика Вана, — Чжань замечает, как учитель политологии нервно поглядывает на часы и решает, что этот цирк действительно пора заканчивать. — Благодарю Вас, что решили заняться его воспитанием в ущерб своим занятиям. А сейчас мы пойдём к директору. Удачного вам рабочего дня, коллеги.       Сяо Чжань делает шаг назад, поворачиваясь к Ибо, кивает тому и указывает на дверь. Ван Ибо без слов всё понимает и движется к выходу, зло зыркнув на Юшэнг лаоши, в то же время чувствуя, как ему на плечо ложится ладонь, подталкивая вперёд. Ибо сжимает кулаки, на секунду отводя взгляд, а потом поднимает голову и гордо смотрит перед собой. Не то чтобы был повод чем-то гордиться, просто падать лицом в грязь перед учителем не было ни малейшего желания. Когда дверь учительской захлопывается за ними, с плеча тут же пропадает ощущение чужой руки, и Ибо облегчённо выдыхает.       — Что ты ещё натворил? — Сяо лаоши идёт чуть позади, прожигая взглядом затылок. — Рассказывай, чтобы я узнал сразу, а не в очередной раз в учительской.       Ван Ибо набирает побольше воздуха в лёгкие, ощущая, как где-то внутри натягивается струна от негодования. Что ж сегодня за день-то такой?!       — Молчишь?       Да. Молчит.       Что лаоши хочет услышать, если он в лицее появился пол часа назад? Ибо злится на всех: на заведующую, на уборщицу, на Сяо лаоши, на директора Лю, к которому, между прочим, они и идут. Его воротит от одной мысли, что будет в помещении с двумя любовниками, это раздражает. Хочется прямо сейчас повернуться к Сяо Чжаню и просто ударить его, или пнуть ногой стену, или сбежать отсюда.       Ван Ибо не делает ничего из того, что желает, только ускоряет шаг, пряча руки в карманах штанов.       — Будь добр, подожди меня около кабинета директора, раз уж так спешишь.