Rose Cherokee. Blood & Chocolate

✦•·······················•✦•··························•✦

La vie est un sommeil, l’amour en est le rêve.

От взгляда рождается любовь.

✦•·······················•✦•··························•✦

      Сяо Чжань просыпается от лёгкого шороха рядом. Ван Ибо суетится в постели, запутавшись в покрывале. Голый, с растрёпанными волосами, он неуклюже дёргает одеяло, пытаясь вырваться из цепких объятий сна и ткани одновременно. — Ш-ш-ш, — тихо шепчет Сяо Чжань, не открывая глаз, и легко притягивает его к себе; обнимает крепко, почти инстинктивно, пытаясь своим теплом удержать от любого беспокойства. — Всё хорошо. Пальцы мягко скользят по горячей спине, улавливая каждое движение, каждое дрожание кожи. По телу будто пускают невидимые волны тока, от которых сердце откликается тихим, но уверенным биением. Ибо замирает в крепких объятиях, медленно приходя в себя. Он вспоминает прошлую ночь: как она началась, чем закончилась. И от этой мысли его уши заливаются румянцем, ярким, как рассвет за окном. — Надеюсь, я ничего такого не натворил? — неловко бормочет он, не решаясь смотреть в глаза. — Ну... — Сяо Чжань растягивает слово, глядя на него с едва заметной лукавой улыбкой. — Ты сказал, что одного Итина тебе недостаточно. И что нам срочно нужен ещё ребёнок. А потом потащил меня в кровать. Ван Ибо резко осознаёт своё положение: он абсолютно голый под одним одеялом с Сяо Чжанем. Щёки вспыхивают, и он резко втягивает воздух, надеясь, что хрустальная ясность вернётся вместе с ним. — И что же было потом? — с трудом выговаривает он. Взгляд пронзает лицо Сяо Чжаня, надеясь выудить хоть крошку правды из его насмешливого выражения. Сяо Чжань закатывает глаза, поднимает руку ко лбу и вздыхает с театральной усталостью. — Через девять месяцев узнаем, — с драматическим надрывом говорит он, но в глазах всё же мелькает неподдельная нежность. — Вот родятся сразу пятеро, посмотрим, как ты справишься, папаша. Ибо на секунду замирает, всерьёз задумываясь. После всего, что с ним произошло за последнее время, шутка звучит почти как возможная реальность. Особенно если она исходит от Сяо Чжаня, того самого, который говорит с такой убеждённостью, что невозможно не поверить, даже если это чистое безумие. И вот осознание внезапно накрывает Ибо — Сяо Чжань лишь дразнит. Растерянность растворяется, и глаза Ван Ибо наполняются нежностью. Он видит перед собой любимое лицо, его Чжань-гэ снова с ним. Без промедлений он тянется ближе, заключает его в объятия, чувствуя тепло, и зарывается носом в яремную впадину. — Не получилось тебя провести, — улыбается Сяо Чжань и с особым трепетом проводит пальцами по мягким волосам Ибо, невесомо их перебирая. До слуха доносятся звуки колыбельной, давно забытой, почти исчезнувшей из памяти. Но этот голос, такой родной, обволакивает сердце мягким светом. Его невозможно спутать. Он один-единственный во всех мирах. — Я не могу жить без тебя... уже не могу, — признание Ибо срывается будто случайно, пока он крепче прижимает Сяо Чжаня к себе, не желая отпускать этот момент. — Это я не могу жить без тебя, — шепчет Сяо Чжань прямо на ухо, вызывая дрожь по оголённой коже. — Ради тебя я готов умирать каждый день. — Чжань-гэ, пожалуйста, только без смертей, — умоляет Ибо, заглядывая прямо в глаза. — Я не могу потерять тебя. Я наконец научился дышать, нашёл смысл. — Не потеряешь. — Сяо Чжань целует осторожно; касается горячими устами щёк, лба, губ Ибо. — Не потеряешь. Обещаю. Они остаются в этой тишине, в замкнутом мире, где есть только они двое, пока Ибо не начинает клонить в сон. Ласковые движения по его спине настраивают на покой, и кажется, он вот-вот замурлычет большим котом: довольный, защищённый, любимый. — Ибо, я пойду готовить завтрак, — шепчет Сяо Чжань, целуя Ван Ибо в лоб. — Нет, пожалуйста, не уходи, — капризно тянет Ибо, словно ребёнок, крепче прижимаясь. — Ещё немного. — Я бы с радостью пролежал с тобой весь день... но не забывай, у нас с тобой есть маленький непоседливый волчонок, который растёт не по дням, а по часам. — Он ещё спит, — бормочет Ибо, почти засыпая. — Ты просто хочешь сбежать от меня. Топот маленьких ножек раздаётся в соседней комнате; дверь ванной скрипит, табуретка громко скользит к раковине, а после следует шум воды. — Спит, говоришь? — смеётся Сяо Чжань. — У него там кипит деятельность, а мы тут лежим. — Маленький негодяй, — шутит Ибо, наконец отпуская его. Следующие полчаса проходят на кухне. Сяо Чжань готовит кашу для Итина, а для себя и Ибо — горячий шоколад и самые обычные блинчики. — Этот запах сведёт с ума любого. Ибо появляется в дверях с Итином на руках. Он усаживает малыша за стол, и Сяо Чжань тут же ставит перед ним тарелку с кашей и фруктами. — А раньше не сводил? — Сводил, но сегодня особенно. — Ван Ибо садится рядом. Горячий шоколад перед ним дымится, наполняя воздух невидимым волшебством. Сяо Чжань занимает место напротив, смотрит на Ибо, на Итина. Улыбается, и от этой улыбки с ума сходит Ван Ибо, ведь всё снова как раньше. Его Чжань-гэ рядом. Идеальная жизнь... если не считать того, что враги всё ещё где-то рядом. Тени жаждут их крови. И рано или поздно они явятся за ней. — Думал, ты ещё долго будешь угадывать, — улыбается Ибо, делая глоток горячего шоколада. — Что? О чём ты? — Сяо Чжань не понимает. Он прокручивает в голове последние свои действия, не находя нужной нити, и ищет ответ во влюблённом взгляде напротив. — Горячий шоколад и блинчики — это я люблю больше всего, — отвечает Ибо, вновь делая глоток. — Самое интересное, что сегодня я сделал то, что подсказывало сердце, а не то, что придумал головой. — Сяо Чжань улыбается самой своей лучезарной улыбкой. Ибо с трудом верит, что этот человек превращается в огромного, смертоносного волка. То, что произошло месяцами ранее, теперь кажется сном. Или сценой из фильма ужасов. Но уж точно не реальностью. Он безумно хочет поцеловать эти губы, ощутить вкус шоколада, смешанный с дыханием Сяо Чжаня. Но присутствие ребёнка за столом останавливает. Ему остаётся лишь смотреть, вдыхать, запоминать, строя в голове воздушные замки. — Какие планы на сегодня? — интересуется Сяо Чжань, стараясь вернуть Ибо с небес на землю, чтобы он не растаял, как зефир в чашке. — У меня сегодня выходной. Никуда не нужно ехать. Даже на автодром. Вряд ли кто-то из команды потащится на тренировку сразу после свадьбы. Ибо принадлежит своей семье — целиком. А если учесть, что к Сяо Чжаню вернулась душа, день обещает быть самым лучшим за долгое время. — Мы можем съездить покататься на санках. Знаю отличное место, раньше туда возили мальчишек, когда они были ещё маленькими. Давно там не был, но уверен — всё осталось, как и раньше. Сяо Чжань замечает, как в глазах Итина вспыхивает огонёк. Маленькая головка уже рисует в воображении сцены веселья и снега. — Поедем, — улыбается Ибо. Кажется, он согласился бы на всё, лишь бы быть рядом с семьёй. Но одна мысль, как ложка дёгтя в мёде, прорывается сквозь всё это тепло: — Чжань-гэ… А как же вся эта нечисть, что охотится на вас.... на нас? Теперь эта общая проблема, и Ван Ибо не собирается оставаться в стороне, даже если не обладает никакими сверхъестественными силами. — Не думаю, что они нападут средь бела дня. — Сяо Чжань задумывается, пусть и ненадолго, затем качает головой. — Несколько спокойных часов у нас точно будет. А если рискнут — я разорву их в клочья.

✦•····•✦•····•✦

Горная дорога завалена снегом, но для внедорожника это не преграда. Шины уверенно вгрызаются в плотный наст, оставляя глубокие следы. Очевидно, сюда ещё никто не поднимался — и вряд ли станет. Эти места обходят стороной: в народе ходят упорные слухи о злых духах, обитающих на вершине. Говорят, они уводят с собой тех, кто осмелился забрести слишком далеко. В этой легенде есть правда. Где-то неподалёку обитель клана вампиров. И да, если бедолага по глупости окажется слишком близко, его вполне могут утащить на ужин. Но сегодня никто не рискует. Ибо и Итин вне опасности. Вампиры боятся Сяо Чжаня. Точнее того, во что он способен превратиться. — Почти приехали, — улыбается Сяо Чжань, поворачиваясь к Итину на заднем сидении. Мальчишка едва сдерживается, чтобы не завизжать от радости. Он мечется взглядом от одного окна к другому, как будто боится упустить хоть малейшую деталь пейзажа. — Кажется, мы на месте, — произносит Ван Ибо, притормаживая. Перед ними открывается заснеженная поляна, по краю которой начинается пологий склон. Он уходит вниз, на сотню метров, прямо к подножию холма, где начинается тёмный лес из высоких хвойных деревьев. Идеальное место — тишина, простор и ни одной живой души. Воздух здесь особенный — прозрачный, насыщенный морозной свежестью. Кажется, что им невозможно надышаться. А вокруг белоснежная картина, сияющая в лучах утреннего солнца, будто вся земля усыпана крошечными алмазами. Ибо выходит первым, кутаясь в куртку, за ним — Сяо Чжань. Он помогает Итину выбраться, и тот, не теряя ни секунды, бросается в снег. Ребячий смех тут же наполняет воздух, и от этого становится теплее. — В детстве я бы, наверное, отдал всё, чтобы оказаться в таком месте, — говорит Ибо, оглядывая заснеженную поляну. В его голосе пробивается лёгкая грусть и что-то очень личное. — Никогда не поздно исполнить детскую мечту, — отвечает Сяо Чжань, доставая санки из багажника. Маленькие — для Итина, и две побольше. — Мы сегодня именно для этого здесь. Ибо вдруг оборачивается к нему. Его глаза, чуть прищуренные от света, полны какого-то спокойного, тихого счастья. — Теперь я понимаю, почему моё сердце выбрало этот город. Ради этого. Чтобы я мог просто дышать... и жить. Пусть и не так, как живут остальные. — Дело не только в этом, Бо-ди. — Сяо Чжань встаёт рядом, протягивая руку. Его ладонь холодная от ветра, но от неё словно идёт тепло — волчья кровь не позволяет телу замёрзнуть. Ибо чувствует, как по венам разливается спокойствие. — Я думаю, тебя сюда влекло не просто ради новой жизни. Ты должен был вылечить мою душу. Спасти А-Тина. И дать нам шанс стать семьёй. Ибо молчит, но его улыбка говорит больше, чем любые слова. Он краем глаза смотрит на Итина — тот увлечённо возится с санками, то и дело озираясь на взрослых, будто проверяя: не передумали ли? — И у нас даже есть вот этот непоседливый ребёнок, — с лёгкой усмешкой говорит Сяо Чжань и помогает малышу сесть в санки. — Представлял себе такой поворот, когда прилетел в этот маленький городок? — Ни разу, — качает головой Ибо, улыбаясь. — Но мне нравится. — Мне тоже, — тихо отзывается Сяо Чжань, смотрит прямо в глаза. — Раньше внутри меня была пустота. И я не мог с ней справиться. Но теперь всё по-другому. — Можно уже кататься?! — Итин с нетерпением перебивает их, дёргаясь в санках. Он знает: эти двое успеют насмотреться друг на друга после того, как отпустят его вниз. — Да-да, торопыга, — смеётся Ибо. — Держись крепче. Сяо Чжань окончательно отталкивает санки, и они с Ибо замирают на краю склона, наблюдая, как Итин с восторженным визгом уносится вниз. Его смех — звонкий, искренний — разносится по воздуху как чистая музыка, пронизывает утреннюю тишину, рассыпается среди снежинок и наполняет сердца теплом, таким что становится почти физически ощутимым. — Кажется, мы ему угодили. Он счастлив, — с мягкой улыбкой говорит Сяо Чжань, не отрывая взгляда от склона. — Что, поедем за ним следом? Или я зря притащил эти санки? — Наперегонки? — В глазах Ван Ибо вспыхивает огонёк. Азарт. Восторг. Чистая жажда движения. Сердце замирает, потом резко пускается в бег, как всегда, перед стартом. Он чувствует, как адреналин наполняет каждую клетку. — Готов? — Смотрите-ка, как он засиял, — с лёгкой усмешкой замечает Сяо Чжань, бросая короткий взгляд на Итина, который уже добирается до подножия склона. — И что же получит победитель? — Хм... — Ибо притворно задумывается, а потом тянет с ленивой, нарочито спокойной интонацией: — У меня теперь только одно желание, день и ночь: обнимать тебя, целовать... и больше никогда не отпускать. Он усаживается в санки, подтягивая ноги и поднимая взгляд вверх, прямо в глаза Сяо Чжаню. Там всё сразу: нежность, игра, неподдельная любовь. — Господин Ван, вы слишком самоуверенны, — отвечает Сяо Чжань, пряча улыбку, садясь в свои санки и занимая стартовую позицию. В голосе — мягкий вызов. — А если вдруг первым окажусь я? — Тогда я исполню любое твоё желание, — без тени сомнений отвечает Ибо, не отводя взгляда. Говорит уверенно, почти клятвенно, но с той же тёплой игривостью. Ветер легонько касается их лиц, снег поскрипывает под санками, и на секунду кажется, что даже сама природа затаила дыхание в ожидании старта. Больше не теряя ни секунды, они оба отталкиваются от края, и над склоном взлетает смех — лёгкий, искренний, он вплетается в треск снега, заполняя воздух ощущением счастья и безмятежного детства. Итин, замерев в ожидании, с затаённым дыханием пытается угадать, кто окажется первым, но санки пересекают финиш одновременно, оставляя за собой облака рыхлого снега. — Это что же, ничья? — усмехается Сяо Чжань, отряхивая с себя снег и выпрямляясь. — Что ж, с каждого по желанию, — говорит Ибо, легко подтягиваясь к своему Чжань-гэ. В его взгляде — задор, в движении — нетерпение. Он будто вор, что жаждет сорвать поцелуй с горячих губ, не дав им и секунды на раздумья. Но этому желанию не суждено сбыться: в Ибо неожиданно прилетает снежок, с глухим стуком попадает прямо в макушку, осыпая снегом и его, и Сяо Чжаня. — Похоже, исполнение желаний придётся отложить, — с лёгкой улыбкой произносит Сяо Чжань, аккуратно стряхивая снег с Ибо. — Ребёнок требует внимания, а мы тут устраиваем романтику. — Тогда я тебе должен. Как и ты мне, — с прищуром говорит Ван Ибо, но игривость тут же сменяется смехом, когда очередной снежок попадает в Сяо Чжаня. Тот даже качается на месте, чуть теряя равновесие — слишком неожиданно, слишком точно. Волчья реакция даёт сбой, и это на секунду делает его обычным, земным. — А-Тин стал сильнее, чем на прошлой неделе, — с ноткой удивления замечает Сяо Чжань, переводя взгляд на мальчика, который, хохоча, носится рядом, готовя новую партию снежков. — Я чувствую его силу. Но вместе с этим… приходит тревога. Боюсь, его беззаботная жизнь скоро закончится. Он станет таким, как я. Ибо молча смотрит туда же. Его взгляд — спокойный, мягкий, наполненный чем-то светлым. Он не тревожится. Сейчас он слышит только радостный смех, и этого достаточно. — Успокойся, — тихо шепчет он, снова поворачиваясь к Сяо Чжаню. — Всё будет хорошо. Мы справимся. — Я ещё не сталкивался с подобным. Первое превращение — это всегда боль. Жгучая, разрывающая изнутри. Иногда она длится днями, и даже магия не в силах облегчить её. Обычно переход происходит в подростковом возрасте, и тогда, хоть и тяжело, но осознание помогает: ты становишься тем, кем должен. Но А-Тин... он ещё ребёнок. Я не знаю, что с ним будет. — Уверен, он справится. Когда придёт время, он будет не один. Мы будем рядом, чтобы он не боялся. — Почему ты делаешь это за меня?— Сяо Чжань смотрит на Ван Ибо с теплотой, в которой прячется неуверенность, нежность и благодарность. — Это моя роль — успокаивать. Это я должен был сказать, что всё будет хорошо. — За всё то время, что мы вместе, я понял одну простую вещь, — мягко отвечает Ибо. — Ты слишком долго тащишь на себе всё. Я не прошу скидывать это на меня. Просто... позволь мне взять хотя бы часть. Ту, с которой может справиться обычный человек. Тогда тебе станет чуть легче дышать. — Может, я не такой уж и плохой, если ты вдруг появился в моей жизни, а? — голос Сяо Чжаня дрожит, выдавая то, что он не в силах спрятать. Он обнажён перед Ибо до самого сердца. — Теперь мой самый главный страх — потерять тебя. — Не думай об этом, — шепчет Ибо и осторожно берёт его лицо в ладони. Кожа Сяо Чжаня горяча, а его пальцы — ледяные, но внутри только тепло. — Я останусь с тобой, что бы ни случилось. Даже если ты перестанешь смотреть на меня... даже если начнёшь ненавидеть. Я всё равно не смогу уйти. Я больше не выдержу быть где-то, где тебя нет. Где я не могу видеть тебя. — Я могу возненавидеть всё мироздание, но только не тебя. Буду повторять это каждый день, — срывается с губ Сяо Чжаня. В каждом слове — боль, которая копилась слишком долго. — Ты не представляешь, каково это — видеть тебя каждый день и не иметь права на касание. Не обнять. Не поцеловать. Не позволить себе даже улыбнуться в ответ. Я чувствовал, как рвусь изнутри каждую секунду. Я тянулся к тебе. Всегда. Но был слишком сломлен, чтобы приблизиться. Только однажды мне удалось побороть страх… — Не вспоминай, — мягко перебивает Ибо и наклоняется ближе. Его губы едва касаются губ Сяо Чжаня, целуя осторожно. — То время… оно и мне причиняет боль. Бывали моменты, когда я думал, что потерял тебя навсегда. — Я люблю тебя, — тихо шепчет Сяо Чжань, крепко прижимая Ибо к себе. — Я люблю тебя, — отзывается эхом Ван Ибо. Они в объятиях друг друга. Итин играется рядом и, судя по всему, уже оставил идею играть со взрослыми. — Он должен расти, не видя ужасы, которые нависли над нами, ему нужна своя свобода, — негромко говорит Сяо Чжань, наблюдая за ребёнком. — Построим дом — наш с тобой? Вдали от суеты. Там, где тихо, где только лес, небо и мы. Чтобы А-Тин рос в тишине, дышал свободно… без страха и суеты. Сяо Чжань чуть отстраняется, чтобы заглянуть в родные глаза. — Мне нравится эта идея. — К тому же, — продолжает Ван Ибо, — мы с тобой уже решили, что друг без друга нам не жить. Почему не можем стать семьёй? Или это запрещено по законам волков? Ибо говорит это спокойно, но в каждом слове — трепетная мечта. И Сяо Чжань слышит её. Чувствует всем сердцем. — Мне абсолютно плевать, что там говорит закон волков. Даже если старейшины раскопают из пыльных книг нечто подобное. — Сяо Чжань улыбается, оставляет на губах Ибо короткий поцелуй. — Я бы хотел быть обычным человеком. Не чувствовать так остро, просто жить и состариться вместе с тобой. — Я пока ещё не готов, но не исключаю, что захочу стать таким, как ты. Хотя смутно себя представляю в другом облике. — Ван Ибо усмехается, даже сейчас он не может себе просто вообразить это. — Хорошо, — кивает Сяо Чжань, заключая Ибо в объятиях. Однако о том, что он попросил Мэн Цзыи найти способ прервать его бессмертную и неуязвимую жизнь в любой момент, конечно же, рассказывать не стал и не собирался. Ведьма клана может сохранить молодость смертного до конца его жизни, он будет выглядеть молодо и чувствовать себя так же, но всё равно умрёт, когда придёт время. Сяо Чжань уже ясно решил, что уйдёт из этого мира вместе с Ибо. Не будет жить вечно с болью невосполнимой утраты. Да, Ибо не волк, как это принято. Но он его истинная пара, а значит, это на всю жизнь. С кем-то другим Сяо Чжань уже не сможет быть, никогда. И снова они говорят взглядами, без слов. Этот язык способны понять только они сами. Но их безмолвная беседа завершается в то самое мгновение, когда в них снова влетает снежок, рассыпаясь мягкими хлопьями. Ибо усмехается, но взгляд его не отпускает Сяо Чжаня. — Есть хоть какая-то невероятная вероятность, что каким-то образом этот непоседа твой ребёнок? — Сяо Чжань чуть склоняет голову, касаясь носом щеки Ибо. — В нём столько же энергии, сколько и в тебе. — Думаешь я грешен? — улыбается Ибо, незаметно сжимая в кулаке снег с нависающей еловой ветки. Он бросает снежок в сторону Итина, но маленький ловко уворачивается. — Я бы такое помнил. Мальчик визжит от восторга. Игра в снежки начинается — лёгкая, как дыхание зимы, и тёплая, как дом, который они построят.

✦•····•✦•····•✦

После нескольких часов валяния в снегу энергия в Итине, наконец, сходит на нет. Он всё ещё пыхтит, обмотанный шарфом, как пельмень в муке, но больше не мечется, не срывается с места, только тихонько ковыряет пуговицу на варежке и зевает. Будь рядом Ван Хаосюань, он бы наверняка усмехнулся: у ребёнка, мол, сели батарейки. Внедорожник несётся вниз по белому склону, легко прорезая снежную целину. В этот раз за рулём Сяо Чжань, сосредоточенный, с рукой на кожаной оплётке руля и щеками, чуть порозовевшими от мороза. Рядом с ним — Ван Ибо. Он вымотан, но не снегом, не дорогой, а самой сутью этого дня. Погони, хохот, мириады снежинок, стук сердца оттого, как Итин подставлял ладони под падающий снег и кричал, что ловит звёзды. — Уже засыпаешь? — ласково, почти шёпотом спрашивает Сяо Чжань. Он бросает короткий взгляд на Ибо, а потом в зеркало, где видно, как в автокресле сладко сопит Итин, закутавшись в одеяло по самую макушку. — Кажется, я буду спать как убитый, — отвечает Ибо, едва шевеля губами, в его голосе сонная хрипотца. Он чуть поворачивается, хочет прислонить голову к стеклу, но останавливается, вместо этого просто улыбается. — Скоро будем дома, — говорит Сяо Чжань. Он наконец выруливает на асфальт. Трасса чёрной лентой вьётся между деревьев, под колёсами ровно, нет этой бешеной тряски, как в горах. Только гул шин, мягкий свет фар и тихое сопение Итина. На несколько секунд повисает тишина. Тёплая. Спокойная. — На самом деле неважно куда, — вдруг тихо говорит Ибо, — главное, что вместе. Сяо Чжань не отвечает сразу. Только сжимает руль чуть крепче, будто эти слова — не просто признание, а что-то вроде обета. Ибо снова улыбается. Он до конца ещё не верит в то, что теперь у него есть семья. Настоящая, тёплая, шумная, пахнущая зимним воздухом, едой, детским смехом и парфюмом Сяо Чжаня. Семья, которой не было с тех пор, как всё рухнуло, как погибли родители, как он слишком рано понял, что взрослеть — это больно. И пусть она совсем не такая, какой, возможно, хочет для него Хуан Цзитэн. Но другую он себе представить уже не может. И не хочет. Впереди в свете фар начинает вырисовываться поворот, за ним их улица, их дом, их лампа на крыльце, которую Сяо Чжань включает всегда, как только начинает темнеть. Ворота расходятся, пропуская внедорожник на территорию дома. Двигатель автомобиля затихает, и мир будто на секунду замирает. Только дыхание белыми облачками в холодном воздухе и скрип снега под ногами, когда они выходят из машины. Ван Ибо осторожно открывает заднюю дверь. Итин спит: губы приоткрыты, ресницы дрожат, ручки сжаты в кулачки. Щёки розовые, как яблоки из сказки. Сяо Чжань улыбается и медленно, почти церемонно вынимает его из автокресла. Тёплое одеяло не даёт малышу проснуться, он лишь тихо вздыхает, утыкаясь носом в грудь Сяо Чжаня. — Погоди, — шепчет Ибо, ныряя в салон машины. — Плюшевый волк не может быть вдали от хозяина. Он вытаскивает из машины мягкую игрушку. Итин с ней не расстаётся. Она была выиграна в парке, когда Сяо Чжань и Ван Ибо выбрались в очередной раз отвлечь ребёнка от того хаоса, что творится вокруг их семьи. Ибо тогда попал во все цели и не смел промахнуться. — Да, точно, — отвечает Сяо Чжань и тихо смеётся, идя по хрустящему снегу к крыльцу. — Или он всё равно заставит нас вернуться за ним. — Даже не сомневайся, — бормочет Ибо, щурясь на свет у входной двери. Он подходит ближе и открывает её, впуская их всех в дом. Теплый воздух ласкает холодную кожу, а пряные запахи хвои и корицы накрывают, напоминая о том, что Новый год совсем скоро, через несколько недель и пора наряжать ёлку. Ван Ибо на ходу разувается, чуть не падает и смеётся про себя. Весь день прошёл как калейдоскоп: быстро, суматошно, радостно, живо. Он следует за Сяо Чжанем по лестнице наверх, тот несёт Итина, укутанного, как принца, и каждый шаг у него мягкий и уверенный. — Я уложу его, — шепчет Сяо Чжань. — Ставь чайник или приготовь кофе. Скоро вернусь. — Приготовить кофе? — усмехается Ибо, но звучит это лениво и… почти счастливо. — Хочешь, чтобы я взорвал кухню? Или, быть может, чтобы мы все отравились? — Скажем так, меня подгорелым кофе вряд ли можно отравить. Ну, тобой рисковать не будем, поэтому просто поставь чайник, — бросает в ответ Сяо Чжань, исчезая за дверью детской. Ван Ибо остаётся в коридоре. Прислоняется к стене и на пару секунд закрывает глаза. Его больше не ждёт одинокая комната, сквозняк и тишина. В этом доме его всегда ждут, очень часто он спотыкается о детские игрушки, но это совершенно не страшно. Ибо невольно вспоминает себя год назад. Когда он ещё был в Шанхае и даже не задумывался о переезде и уж тем более не представлял себе всё то, что происходит с ним сейчас. Одиночество следовало за ним, оставаясь верным спутником. Ван Ибо до сих пор помнит, как возвращался поздно ночью после дежурств. В ушах непрерывно шумел город, как рой пчёл. От родителей у него осталось нехилое состояние в миллионы долларов и огромный загородный дом, но туда он приезжал крайне редко. Чем он становился старше, тем реже навещал и своего опекуна. Хуан Цзитэн на это никогда не обижался, но и не стремился занять место родителей. Он лишь приглядывал и помогал, как продолжает делать это по сей день. Но неизменным оставалось то, что Ван Ибо всегда чувствовал себя одиноким, даже когда его окружали толпы людей. Но не теперь. Он сбрасывает куртку, проходит на кухню, включает чайник, готовит чашки для чая. Суетится так, будто готовится подавать блюдо инспектору «Мишлен». Хотя заваривает обыкновенный чай. Через полчаса возвращается Сяо Чжань, который уже успел переодеться. — Уснул сразу. Устал, маленький, — говорит он, подходя ближе. — И судя по твоим сонным глазам, ты тоже скоро уснёшь. — Ага… Только с тебя сначала обнимашки. Без них я не засыпаю, — улыбается Ибо. — Но я не откажусь от чая. Мне холодно. — Холодно? — Сяо Чжань зажимает Ибо в углу между двумя кухонными тумбами, касаясь губами его лба. — С чего это вдруг? Может, ты заболел? — Вряд ли. — Ибо теряется в этих крепких объятиях. — Давно так не игрался в снегу. Просто замёрз. А может, меня надо согреть? М? Ибо чуть ли не мурлычет, зарываясь в шею Сяо Чжаня. — Что это за брачные игры вы со мной затеяли, господин Ван? М? Бессовестно провоцируете. — Брачные, говоришь? – улыбается Ибо, не отрываясь от Сяо Чжаня. — Что-то кольца ни у тебя, ни у меня на пальце не вижу. — Что-то не припоминаю, чтобы мне делали предложение. — Сяо Чжань ещё крепче обнимает Ибо. — Хотя сегодня намёки уже были. — Вы мне тоже не делали предложение, господин Сяо. А между прочим, у нас даже есть ребёнок. Руки Ибо уже блуждают по спине под рубашкой Сяо Чжаня, вызывая по телу волну мурашек. А он внимательно смотрит на уставшее лицо Ван Ибо, влюбляясь в него снова и снова. Кажется, что это никогда не закончится. Безнадежно влюблённый волк… уже не хищник. — Хочу спросить тебя в последний раз. Ты готов разделить свою жизнь с таким как я? Мужчиной, который превращается в огромного пса?.. Ну, почти. — Я уже говорил и повторю тебе ещё раз, что меня не пугает эта твоя сторона. С первой секунды, когда увидел, во что ты способен превратиться. Хотя ты тогда и пытался меня убедить, что это всё сотрясение головы. Ибо улыбается, вспоминая, как впервые столкнулся со всем этим сверхъестественным, однако тогда было отнюдь не до улыбки. — Я люблю тебя и проживу всю свою жизнь в мечтах о тебе. — Сяо Чжань не сдерживаясь целует Ибо, жадно впиваясь в его губы, получая такой же страстный ответ. — Я уже утонул в тебе, а ты всё ещё пытаешься меня спасти, — шепчет Ибо. — Но мне не нужно, чтобы ты меня спасал. Позволь мне остаться на дне. Они замирают в объятиях в оглушающей тишине, где слышен только бешеный стук двух сердец. Сущность внутри Сяо Чжаня требует отпустить страх, рухнуть в этот опьяняющий омут. Но что-то древнее и рациональное вцепилось в него мёртвой хваткой, строит стену, шепчет: «Оставь его. Спаси его. Уйди». — Ну попробуем. Пожалуйста, — вымаливает Ибо, и его поцелуй — не просьба, а присяга на верность. Их губы становятся частью одного дыхания. Ладонь Ибо скользит по спине Сяо Чжаня, прощупывая через грубую ткань рубашки каждый позвонок, каждую напряженную мышцу, вырисовывая карту знакомого, но запретного тела. Сяо Чжань чувствует, как внутри поднимается вихрь. Его пальцы дрожат, когда он касается щеки Ибо, впитывая тепло гладкой кожи, и он понимает, что проиграл в этой битве ещё у самого старта. — Ибо… подожди… — Его шёпот обрывает поцелуй. — Я не смогу себя контролировать. — Тогда позволь мне сегодня вести тебя. — Ибо прижимается лбом к его лбу. — Просто доверься мне. И Сяо Чжань сдаётся. Его поцелуй становится глубже, отчаяннее. Он вдавливает ладони в упругие мышцы спины Ибо, чувствуя, как под тонкой тканью футболки играют лопатки. Они движутся на ощупь. Тело прикасается к телу. Твердь грудной клетки Ибо вдавливается в его, и Сяо Чжань чувствует весь вес и форму другого человека, впервые без преград. Они осторожно поднимаются наверх. Пальцы сплетаются. Ван Ибо чувствует горячую кожу ладоней Сяо Чжаня, а тот в ответ — твёрдость сжатых пальцев. Спальня поглощает их полумраком. Сяо Чжань замирает на пороге, но Ибо оборачивается, видит улыбку и протягивает руку. И Сяо Чжань идёт. Поцелуи обрушиваются вновь. Пальцы сами помнят дорогу. Футболка Ибо падает на пол. Сяо Чжань проводит руками по обнажённым плечам, по рельефу ключиц, задерживается на бицепсах, ощущая под кожей живое, податливое напряжение. Рубашка Сяо Чжаня — следом. Но Ибо на этом не останавливается. Его ладони скользят вниз, по дрожащему животу Сяо Чжаня, к поясу его брюк. Пряжка с глухим щелчком поддаётся его пальцам. Пуговица, молния... Движения уверенны, но не терпят возражений. Он стаскивает с него всё одним плавным движением, и Сяо Чжань, помогая ему, сбрасывает с Ибо последние остатки его одежды. Ван Ибо прижимается к нему всем телом — горячим, уверенным, полностью обнажённым. Кожа к коже. Голое бедро втискивается между его, и Сяо Чжань чувствует грубую ткань простыни под спиной и горячую, гладкую кожу Ибо повсюду. Жар удваивается, становится почти невыносимым. — Дай посмотреть на тебя, — глухо говорит Ибо, и его пальцы медленно будто лепят его заново, проводят по контуру грудной клетки, скользят вниз, по рёбрами, к узкой талии, останавливаются на выступе тазовых костей. Сяо Чжань вздрагивает от каждого прикосновения, будто его включают и выключают. Ибо пьёт этот образ. Он склоняется к его ключице. Первый поцелуй почти невесомый. Второй — увереннее. Третий — уже горячий и влажный. Он чувствует языком пульсацию в яремной впадине, солёный вкус кожи, вдавливается в плоть чуть сильнее, оставляя метку. — Расслабься, — шёпот Ибо обжигает ухо, пока он окончательно укладывает Сяо Чжаня на кровать. — Ты мне не навредишь. — Я бы не был так уверен в твоей безопасности. Спина Сяо Чжаня вжимается в прохладную простыню. Контраст с пылающей кожей заставляет его содрогнуться. Ван Ибо склоняется над ним, и Сяо Чжань видит, как при тусклом свете играют тени на его торсе, подчёркивая каждый изгиб, каждую впадину. Пальцы Ибо скользят по его рёбрам. Сяо Чжань непроизвольно выгибается навстречу, и его тело само просит большего давления, большей площади контакта. Ибо улыбается. Дыхание Сяо Чжаня замирает. Рука Ибо спускается ниже, с силой обхватывает его бедро, чувствуя под пальцами упругий мышечный рельеф, затем переходит на внутреннюю поверхность. Пальцы скользят по трепетной коже, ощущая, как под ней вздрагивают мышцы, заставляя Сяо Чжаня выдохнуть сдавленный стон. Когда Ибо находит флакон, его движения уверенны. Он не просто готовит его, а изучает: его пальцы ласкают, находят скрытые точки напряжения, заставляя мышцы бёдер и ягодиц то напрягаться, то расслабляться. Один палец, смазанный прохладной жидкостью, скользит между его ягодиц, нащупывая напряженное мышечное кольцо. Он не проникает внутрь, а лишь с нарастающим давлением кружит вокруг, заставляя Сяо Чжаня извиваться от нетерпения. Он выгибается, его дыхание срывается. — Не останавливайся, — глухо просит он. Взгляд Ибо прикован к тому, как под его руками меняется тело Сяо Чжаня: как напрягаются мышцы пресса, как изгибается дугой позвоночник, как сжимаются пальцы ног. Ибо сжимает его бёдра, его собственное дыхание — горячий прерывистый шквал. Он направляет себя, и первый контакт — это обжигающее электричество. Влажная от смазки и предсемени головка его члена, тугая и раскалённая, упирается в напряжённое мышечное кольцо, заставляя Сяо Чжаня вздрогнуть всем телом. — Расслабься, — хрипло шепчет Ван Ибо, но это, скорее, звук, обращённый к самому себе, попытка удержать контроль. Ибо подаётся вперёд — не толчком, а медленным, неумолимым давлением. Сяо Чжань чувствует, как его тело с невероятным сопротивлением расступается, принимая в себя эту жгучую твёрдость. Ощущение растяжения, граничащего с болью, но тут же переходящего в невыразимое блаженство, заставляет его выгибаться. Он закрывает глаза, издавая глухой стон, когда его тело, миллиметр за миллиметром, вынуждено открываться, растягиваться, обволакивать пульсирующую плоть Ван Ибо. Он чувствует каждый прожилок, каждый нерв на коже Ибо, входящей в него, заполняющей с неприличной, животной полнотой. Он входит — медленно, неумолимо, как прилив. Сяо Чжань слышит собственный прерывистый, хриплый вздох, когда Ибо погружается в него до самого основания и их тела встречаются впервые, кожа к коже. Сяо Чжань замирает, дыхание учащается, но он не просит остановиться. Его пальцы впиваются в плечи Ван Ибо, как в единственный якорь. — Не будь таким осторожным. Я не фарфоровая кукла. Фраза Сяо Чжаня действует на Ибо как щелчок кнута. Что-то взрывается в его сознании, и последние преграды рушатся. Его следующее движение не просто глубже, это полная смена ритма. Уже не ласковые покачивания, а настоящие, полновесные толчки, от которых поскрипывает каркас кровати. Каждое движение выталкивает из Сяо Чжаня сдавленный стон, когда тот чувствует, как член Ибо проходит внутри него, задевая какие-то немыслимые, глубоко спрятанные струны, от которых по всему телу разливается жидкий огонь. Он отпускает его бедро, обхватывает обе ягодицы ладонями, сводя их вместе, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются под его пальцами с каждым движением, и начинает двигаться в новом, более жёстком и безжалостном темпе. — Ибо... — сипит Сяо Чжань, и его голос — сплошная хриплая нота желания. — Ибо… Он сам начинает встречать его движения, отталкиваясь от матраса бёдрами в такт этому новому ритму. Его пятки снова впиваются в ягодицы Ван Ибо, подстёгивая, требуя больше скорости, больше глубины. Каждый толчок теперь отдаётся не только сладким ударом где-то внутри, но и глухим шлепком кожи о кожу, влажной и горячей. Он чувствует, как его невыносимо твёрдый член трётся между их животами, смазывая липким предсеменем. Этот непристойный звук заполняет комнату, становится мелодией их падения в бездну. Ибо наклоняется, его дыхание обжигает ухо Сяо Чжаня. — Ничего не скрывай... Я хочу всё... Все твои звуки... — Он вкладывает в слова каждый следующий толчок, и Сяо Чжань чувствует, как низкий голос Ибо вибрирует у него в ухе, смешиваясь с внутренней дрожью, которую вызывают в нем эти движения. Сяо Чжань больше не может их сдерживать. Из его горла вырываются короткие, сдавленные стоны. Его руки блуждают по спине Ибо, не лаская, а царапая до крови, цепляясь, как утопающий. Он чувствует, как внутри него всё закипает, как нарастает чудовищное, сладкое давление, сосредоточенное в основании его члена и где-то глубоко внутри, в той точке, которую с каждым толчком задевает Ибо, но он отчаянно не хочет, чтобы это прекращалось. Он хочет, чтобы этот мучительный, восхитительный миг длился вечно. — Ещё... — единственное слово, которое он способен выговорить. — Ибо.... Ван Ибо слышит эту сорванную мольбу, и его контроль тает. Движения становятся ещё более резкими, почти яростными. Он вжимается в него так глубоко, как только может, и замирает там на мгновение, чувствуя, как тело под ним бьётся в истерике предвкушения. Сжатие вокруг его члена становится почти болезненным, судорожным, и это последняя капля. Всё тело Сяо Чжаня сковывает стальной спазм. Горячая волна спермы вырывается из него пульсирующими толчками, заливая живот и грудь липким потоком. Мышцы его ягодиц и бёдер судорожно сжимаются, выгибая его дугой. Это не просто оргазм — для него это будто взрыв сверхновой, разрывающий изнутри. Волна за волной, каждая сильнее предыдущей, выжигает всё на своем пути, оставляя только белую, ослепляющую пустоту. Он кричит, но звук тонет в губах Ибо, что накрывают его поцелуем. Его пальцы впиваются в спину Ван Ибо ещё сильнее, оставляя новые, влажные полосы, из некоторых тонкими линиями течет кровь, окрашивая белоснежную кожу. Глаза вспыхивают ярким, золотистым светом. Волчья сущность на грани, но поцелуи Ибо держат этот барьер. Сяо Чжаню кажется, что это длится вечность — это сладкое, мучительное саморазрушение, когда всё, что есть, растворяется в одном лишь чувстве. Ибо ощущает каждую пульсацию, каждую судорожную волну, сжимающую его, и это сводит с ума. Контроль, который он так тщательно выстраивал, рушится в одно мгновение. Его дыхание срывается на хрип, он делает несколько рваных, глубоких толчков, каждый из которых — попытка проникнуть в самую глубь, запечатать эту связь навсегда, и замирает, изливаясь в него горячими, влажными толчками, заполняя собой с тихим, прерывистым стоном. Он чувствует, как собственная плоть отвечает той же дрожью, тем же освобождающим падением, и на секунду ему кажется, что они не два тела, а одно пульсирующее раскалённое ядро. Его тело тяжело обрушивается на Сяо Чжаня, и тот чувствует весь его вес, всю его влажную, горячую кожу, каждое дрожащее мышечное волокно. Ощущает, как собственное, ещё не утихшее, продолжает мелко подрагивать вокруг члена Ибо, всё еще пульсирующего внутри него. Воздух в комнате густой и тяжёлый, пропитанный запахом секса, пота и медленно остывающего жара, и сквозь эту густую пелену доносится лишь тяжёлое, нестройное дыхание, что постепенно выравнивается. Они лежат, сплетясь конечностями, кожа к коже, от макушки до пят. Липкая влажность между их телами, солёный вкус пота на губах — всё это доказательство только что пережитой бури. Простыня прилипает к их спинам. Ибо тяжёлой головой пристраивается на груди Сяо Чжаня, и он чувствует его вес, влажность волос, остроту скулы у себя на груди. — Устроил тут со мной чёрт знает что, — Сяо Чжань шепчет и тихо смеётся, запуская пальцы в спутанные волосы Ибо. — Я ещё никому не позволял творить такое. А он лёг на меня, будто так и надо. В его голосе нет и тени упрёка — лишь густая, сияющая усталость, будто после долгого пути. Он ни на секунду не жалеет, что отдал инициативу Ибо; в каком-то смысле так даже безопаснее — позволить другому вести, когда твой внутренний зверь так близко к поверхности. Но всё же его спину украшают алые полосы — царапины, оставленные в самый пик страсти, когда контроль был не просто потерян, а сметён ураганом. Сейчас, когда эйфория начинает отступать, как морской прилив, эти жгучие линии тихо напоминают о себе тупой, покалывающей болью. И в этот момент Сяо Чжань вдруг замирает. Совсем на миг, едва заметное напряжение в мышцах рук, обнимающих Ибо. Но Ибо, влюблённый до безумия, замечает всё. Он осторожно приподнимается на локте, и в полумраке его взгляд, тёмный и бездонный, заглядывает в глаза Сяо Чжаня, словно пытается прочесть каждую тень, каждую трепетную мысль, что прячется за этим внезапным молчанием. — Что случилось? — шепчет он, его палец нежно, как крыло бабочки, поглаживает влажную от пота щёку Сяо Чжаня. — Чжань-гэ? Глаза его, такие выразительные и сейчас совершенно беззащитные, наполняются тихой мукой. Он отводит взгляд, но Ибо мягко, но настойчиво возвращает его к себе, касаясь подбородка. — Твоя спина… — на выдохе, полном стыда и сожаления, следует ответ. — Я… изранил всю твою спину до крови. Мне так жаль. Прости меня. — Это ерунда, — мгновенно и твёрдо отвечает Ван Ибо, его голос — тёплый бархат, обволакивающий и успокаивающий. Он наклоняется и накрывает своими губами покрасневшие, слегка опухшие от долгих поцелуев губы Сяо Чжаня. Этот поцелуй не страстный, а утверждающий, исцеляющий. Он целует его медленно и глубоко, пока не чувствует, что дыхание Сяо Чжаня выравнивается, а тело вновь расслабляется в его объятиях. — Со мной всё в порядке. Я даже не чувствую их. Правда. — Лжец, — с дрожью в шёпоте отвечает Сяо Чжань, его руки вновь обвиваются вокруг Ибо, и он мягко, но властно укладывает его обратно себе на грудь, прямо под подбородок. Ибо послушно закрывает глаза, прижимаясь ухом к его груди, где под кожей бьётся успокаивающий, живой ритм. — Ты не можешь не чувствовать их. Я знаю. — Я чувствую только тебя! — в полудрёме, уже на грани сна, отзывается шёпотом Ван Ибо. Его тело тяжелеет, наваливается приятная, всепоглощающая усталость. — Твоё тепло. Твоё сердцебиение. И больше мне ничего не нужно. Сяо Чжань замирает, слушая эти слова. Затем медленно тянется к скомканному одеялу у их ног, натягивает его, укрывая их обоих от лёгкой ночной прохлады, что начинает опускаться на их кожу, ещё недавно пылавшую огнём. Одной рукой он крепко держит Ибо, а другой поднимается к его голове. Он целует его в макушку, вдыхая запах его волос, смешанный с запахом их любви. Его пальцы, нежные и осторожные, проводят по влажным прядям на лбу Ибо, скользят по дуге брови, повторяют чётко очерченную линию скулы, запоминая каждую деталь, как слепой читает по Брайлю. Ван Ибо засыпает, убаюканный ровным, тёплым дыханием под своей щекой и этим бесконечно нежным прикосновением. Он знает: теперь всё изменилось. Теперь стены рухнули и мосты сожжены. И теперь — он действительно дома. Сяо Чжань засыпает почти сразу вслед за ним; его руки по-прежнему крепко держат Ибо в своих объятиях, защищая его ото всех кошмаров, что когда-либо осмелятся к нему приблизиться. Раньше у него не получалось подойти так близко, обнять вот так просто. Собственное холодное отчуждение, страх своей сущности не позволяли, и ему оставалось лишь стоять в стороне и наблюдать, как любимый человек ворочается во сне и не может найти покоя. Но теперь всё иначе. Теперь можно дотронуться. Обнять. Поцеловать. И даже больше — можно исцелить. Ночь владычествует безраздельно, навязывая тишину и сны всем, кто осмелится закрыть глаза. За окном разыгрывается неистовая, редкая для этих мест метель. Ветер бьётся о стёкла, как пойманная птица, а голые ветки старых деревьев скребутся по оконным рамам, отбрасывая на стены сумасшедший танец искажённых теней. Где-то неподалёку сорвало железную крышу — короткий, тоскливый лязг прокатился по спящему городу и затих, поглощённый воем вьюги. На часах без пяти три. Сяо Чжань просыпается от собственного замирающего вдоха, от ощущения, что он падает во сне. Первое, смутное чувство — пустота. Он снова один. Тишина слишком оглушительная, постель слишком тёплая и мягкая, чтобы быть настоящей. Но потом он поворачивает голову — и видит его. Ван Ибо спит на боку, лицом к нему. Лунный свет, пробивающийся сквозь метель, выхватывает из полумрака его профиль: растрёпанные волосы, упавшие на лоб, губы, чуть приоткрытые в безмятежном сне, мерное движение обнажённой грудной клетки. Свет ласкает его плечо, скользит по спине, и Сяо Чжань замечает на его коже бледные, серебристые полосы — следы своих пальцев, оставленные несколько часов назад. Зрелище настолько прекрасное и хрупкое, что сердце Сяо Чжаня замирает, пропускает удар, а потом принимается биться с новой, болезненной силой. «Ты здесь, — беззвучно шепчет его разум, и эта мысль звучит как молитва. — Ты всё ещё со мной». Он осторожно, с затаённым дыханием, протягивает руку. Пальцы, дрогнув, касаются виска Ибо, затем тонут в его тёмных, мягких волосах. Он проводит по ним медленно, бережно, с почти религиозным трепетом, боясь разрушить хрупкое заклинание ночи. «Какой он красивый», — проносится в голове простодушная, юношеская мысль, и от её нежности ком подступает к горлу. Даже во сне. Уголки губ Сяо Чжаня сами собой поднимаются в самой лёгкой, самой потаённой своей улыбке, той, что принадлежит только этому мигу и больше никому. Он продолжает гладить его волосы в такт его ровному, спящему дыханию. А потом, повинуясь порыву сильнее себя, склоняется чуть ближе. Его губы, тёплые и сухие, с почти невесомым трепетом прикасаются к виску Ибо. Один раз. Тихо. Так целуют не людей, а святыни. Так целуют дом, в который всегда мечтали вернуться. Ибо шевелится, не просыпаясь, лишь глубже зарывается лицом в подушку, и его рука, лежащая между ними, непроизвольно сжимает край простыни. Сяо Чжань замирает, заворожённый. Он смотрит на это расслабленное, лишённое всякой защиты лицо, и ему хочется остановить время, врезать этот миг в вечность. «Если бы я мог... сохранить тебя вот таким навсегда…» Он медленно подаётся вперёд, до самого конца не веря, что имеет на это право, и касается своим лбом его лба. Просто лежит так, в абсолютной тишине, слушая, как их дыхание смешивается в единый, спокойный ритм. И внутри него — тишина. Ни тревоги, ни вечного страха перед собственной сущностью. Лишь тёплая, живая дрожь где-то в глубине груди и щемящее чувство, будто после долгих лет скитаний он наконец нашёл не просто пристанище, а самого себя. «И, возможно... — последняя мысль уплывает в наступающий сон, — возможно, я всё-таки заслуживаю этого счастья». Утро приходит не спеша, без резких звуков и яркого света. Оно мягко стелется по комнате, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь шторы, кладут на пол и на сплетённые тела золотые, пыльные полосы. Одно из тех утр, что целуют в макушку лишь того, кому удалось обрести в этой жизни немного покоя. Ван Ибо просыпается первым. Сознание возвращается к нему не резким толчком, а медленным, тёплым приливом. Он открывает глаза, медленно, не спеша, позволяя миру проступить сквозь ресницы. И первое, что он видит, — Сяо Чжань. Тот спит на спине, повернувшись к нему лицом. Прядь волос упала на лоб, затеняя бровь. На шее, чуть ниже линии челюсти, темнеет лёгкий, почти фиолетовый след — отпечаток его собственных поцелуев. Грудь поднимается и опускается ровно, глубоко. И даже в полном покое он выглядит… нет, не просто красивым. Сильным. Основательным, как утёс. И невероятно, до боли реальным. Ибо чувствует, как по его губам расползается тихая, непроизвольная улыбка. Он не может оторвать взгляда. Утренний свет льётся из окна и делает кожу Сяо Чжаня тёплой, почти медовой. Длинные ресницы отбрасывают на скулы ажурные тени. Его плечи широкие, руки раскинуты в беззащитной, доверчивой позе — словно этот человек впервые за долгие годы не стережёт границы своего тела, а по-настоящему отдыхает. Словно крепость, наконец-то распахнувшая ворота. Ибо задерживает дыхание и, повинуясь порыву, аккуратно проводит кончиками пальцев по его груди — едва касаясь, чтобы не оставить и следа, а лишь чтобы ощутить под кожей ровный, живой жар. «Ты даже во сне не отпускаешь меня…» — мысль звучит беззвучно, наполняясь чем-то большим, чем просто нежность. Он поворачивает голову, на белой подушке рядом ещё одна вмятина, а в складках простыни хранится тепло двух тел. Воздух в спальне до сих пор пахнет ими — кожей, сном, сладкой дымкой вчерашней страсти и чем-то новым, неуловимым. Чем-то вроде мира. Или принадлежности. С глубоким, притворным вздохом Ибо медленно, почти нехотя высвобождается из объятий. Ставит босую ногу на прохладный паркет, морщится и глухо бормочет себе под нос: — Ну вот... и доброе утро. Он идёт в душ, не прикрываясь, отдавая своё тело мягкому зимнему свету, заливающему коридор. И утро в ответ рассматривает его: алые царапины на спине и плечах, чуть припухшие, покусанные губы, лёгкая, ноющая приятная усталость в мышцах бёдер — немые свидетельства ночи. Ван Ибо открывает воду — горячую, почти обжигающую, чтобы смыть остатки сна, но оставить на коже память о прикосновениях. И когда струи касаются его плеч, он снова улыбается, закрывая глаза. Потому что впервые за долгое-долгое время утро не начинается с тревоги. После душа он одевается. Скоро выезжать на работу, но на завтрак нет ни времени, ни желания — только приятная тяжесть, которая не отпускает. Они с Сяо Чжанем, кажется, даже не услышали будильник. Или он прозвенел впустую, побеждённый более важными вещами. Перед уходом Ибо не может не заглянуть в детскую. Итин спит, свернувшись калачиком в своей кроватке, прижимая к щеке потрепанного плюшевого зайца. Его волосы — тёмный ореол на подушке, щёки розовые от тепла. Он посапывает, беззвучно шевелит губками, погружённый в безмятежный мир. Ибо замирает в дверях, прислонившись плечом к косяку, и просто смотрит. В груди что-то сжимается — не больно, а так, будто сердце сделалось слишком большим для его грудной клетки. «Вот она, — думает он, и мысль звучит ясно и просто, как аксиома. — Вот моя семья». Он тихо улыбается, разворачивается и на цыпочках возвращается в спальню — украсть ещё один последний взгляд. Сяо Чжань всё так же спит, его рука лежит на простыне там, где был Ибо. Тот наклоняется, и его губы, прохладные после умывания, на мгновение прикасаются к виску Сяо Чжаня. Очень тихо. Почти невесомо. — Увидимся вечером, — выдыхает он, обречённо счастливый. А за окном падает мягкий зимний снег, и где-то далеко слышен шум начинающегося дня. Но здесь, в этом доме, начинается день, в котором впервые за долгое время абсолютно никто не одинок.

✦•····•✦•····•✦

Работа не умеет уступать, особенно когда вопрос касается человеческой жизни. Четвёртый пациент за день, который лежит на операционном столе у Ван Ибо. Все четыре экстренные, а потому даже нет времени думать о чём-то своём. Холодный свет режет глаза, но Ибо к нему привык, как к звуку отсчёта на мониторе и запаху антисептика, что въелся в кожу навечно. Он смотрит на пациента, как картограф на незнакомую местность: не с жалостью, а с решимостью. — Что у нас? — спрашивает Ибо, натягивая перчатки. Голос глухой под маской, взгляд — острый, подобно лезвию скальпеля. — Мужчина, тридцать один год. Судя по всему, его мотоцикл врезался в грузовик. У него внутреннее кровотечение, правая рука раздроблена, таз нестабильный, — бросает ассистентка, как командир — сводку на поле боя. — Подключён к аппарату? — уточняет Ибо. — Да. Капают реосорбилакт, но давление падает. Быстро. — Скальпель. Ван Ибо без промедления приступает к операции. Его движения точны, почти музыкальны, будто дирижирует этой агонией, подчиняя себе. Он почти не дышит, пока вскрывает брюшную полость. Внутри — пар, кровь, разрывы. Не бой, а чистая математика боли. Он отодвигает петли кишечника, щёлкает языком. — Печень. Где рвёт? — Сегмент шестой. Артерия пульсирует, рваная, — отвечает второй хирург. — Здесь. Лигируй, аккуратно. Кровь течёт меньше. Давление выравнивается. Монитор больше не бьётся в истерике. — Придержите ретрактор. Хорошо. Теперь таз. Где у нас снимки? Ван Ибо бросает взгляд на экран — там размытая тень перелома, кость как будто зевнула и сломалась изнутри. Придётся фиксировать. Спицы, пластины, хруст, как треск дерева в мороз. — Готовьте внешнюю фиксацию. Час проходит, потом второй. Пот капает с подбородка, спина ноет, но Ибо не замечает. Здесь, в стерильном аду из крови и латекса, он живёт. Здесь он не гонщик, не тот, кого целуют по утрам. Он — тот, кто не допускает, чтобы кто-то не вернулся домой. Наконец угроза жизни отступает. Пациент жив. Зафиксирован. Стабилен. Пока что. — Переводите в реанимацию. Я приду, когда проснётся, — коротко бросает Ван Ибо. «Надеюсь, на сегодня всё. Иначе сойду с ума», — думает он, покидая операционную, из которой практически не выходил первую половину дня. Уже на пути к выходу он снимает перчатки, бросает их в урну, моет руки до локтей. Сквозь ткань медицинского костюма проступает тепло усталости. В коридоре встречает и окутывает приятный холодный воздух. Ибо прислоняется к кафельной стене, закрывает глаза. Его пальцы всё ещё помнят биение чужих жизней, но мысли всё равно о нём. Он достаёт телефон. Как раз вовремя — уведомление, кажется, гремит на весь коридор. И гадать не нужно. Чжань-гэ 13:08 Ты ещё жив, доктор? Или мне уже звонить Мэн Цзыи? Ибо усмехается. Снимает блокировку с экрана. Он печатает быстро, идя по коридору в свой кабинет. 13:08 Изверг. У девушки медовый месяц в самом разгаре. Оставь её в покое. Ответ приходит почти мгновенно. И с ним — фотография. На ней Ван Чжочэн и Мэн Цзыи, счастливые на солнечном берегу. Судя по всему, фото сделано сегодня. Чжань-гэ 13:09 Подарить им остров было самым правильным решением. Они счастливы. Ибо улыбается, но рассматривает фото недолго — буквально пару секунд. И так всё ясно: молодожёны наконец-то смогли отвлечься от проблем. Хоть кто-то может насладиться спокойствием… если это вообще можно так назвать. 13:09 Спасибо Итину. Остров вытянул он. К этому моменту Ван Ибо уже открывает свой кабинет и вваливается туда. Он сходу ложится на кушетку, чувствуя, как приятная слабость охватывает всё тело после нескольких часов непрерывной работы. Ибо отправляет ещё одно сообщение, пока Сяо Чжань не успел ответить на предыдущее. 13:11 Чем заняты? Я уже скучаю. Хочу домой. Он кладёт телефон на грудь в ожидании ответа. Прикрывает глаза. Тело гудит, особенно ноги. Сонливость подкрадывается, хочет утянуть в свои мягкие, тёплые объятия. И у неё могло бы получиться… Но звонкое оповещение о новом сообщении возвращает Ибо к реальности. Чжань-гэ 13:15 Снова фотография. Очевидно, Сяо Чжань снял её фронтальной камерой: Итин лежит рядом на кровати, спит, свернувшись калачиком, подложив кулачок под щёку. Слишком сладкая фотография. Ибо улыбается, продолжает смотреть. Увеличивает фото, чтобы получше разглядеть эти пухлые щёчки. Следом приходит ещё сообщение: Чжань-гэ 13:18 С утра балуется, не знает, куда девать свою энергию. Недавно обедали, сейчас уложил его спать. Не помню, когда я в последний раз так беззаботно проводил время дома, да ещё с ребёнком. Обычно я кому-то отрываю голову или решаю какие-то срочные дела. Ну а в остальное время нас просто пытаются убить. Ибо слегка улыбается, одновременно осознавая в который раз, насколько сильно у него изменилась жизнь. Самое страшное или, может быть, удивительное то, что последние предложения в сообщении Сяо Чжаня его вообще не смущают. Да, его Чжань-гэ может в прямом смысле оторвать голову. Загрызть. Застрелить. И далее по списку. «Ну и что?» — говорит Ван Ибо самому себе. 13:19 Ха-ха. Говоришь, что отдыхаешь и проводишь время с ребёнком? Ну-ну. Наслаждайся декретным отпуском. Ибо загоготал в голос, уже представляя реакцию Сяо Чжаня. Чжань-гэ 13:20 ВАН ИБО!!!!!!!!!! Чжань-гэ 13:20 Хотя… знаешь… Если я ещё пару раз проснусь в таком состоянии, как сегодня — случится невозможное. Ибо замирает. На секунду. Потом медленно печатает, а в груди уже та самая дрожь, которую он умеет глушить — но в этот раз не может. 13:21 Тогда мы будем пытаться каждый день! ) Чжань-гэ 13:21 Звучит многообещающе.) Я то выдержу, а вот ты – нет. Кстати, как ты себя чувствуешь? Спина не горит от моих персональных рисунков? 13:22 Я сегодня провёл четыре операции. С утра почти не выходил из операционного зала. Кроме усталости ничего не чувствую. Чжань-гэээ, я хочу домой. А до окончания рабочего дня ещё семь часов. Ибо отправляет сообщение и откидывается на кушетку. Голова назад, глаза закрыты. Из горла вырывается тяжёлый вздох — почти стон. Только сейчас до него по-настоящему доходит, почему старшие коллеги торопятся домой, к семьям. Раньше он мог жить в больнице. И в Шанхае, и здесь. Но теперь… Осознание, что дома его ждут, меняет всё. Радикально. Бескомпромиссно. Навсегда. Стук в дверь. Ибо сначала даже не соображает, что это к нему. Какой-то ком в голове мешает мыслить. — Ну что опять?.. — стонет он, с трудом поднимаясь. — Неужели ещё одна экстренная?.. Он открывает дверь и замирает. На пороге стоит курьер из «Розы Чероки». В руках — плотный бумажный пакет. Аромат свежей выпечки моментально бьёт в нос и сносит крышу. — Господин, доставка. — Чжань-гэ?.. — вырывается у Ибо. Ну кто же ещё может вот так? — Ага. Приятного аппетита, — улыбается доставщик и уходит. — Спасибо, — запоздало, вполголоса провожает Ван Ибо, когда тот скрывается из виду. Он возвращается в кабинет. Но теперь уже не к кушетке — к столу. Распаковка — почти как открытие подарка. Внутри кофе в большом бумажном стакане, тёплые круассаны с шоколадом, контейнер с лапшой, курицей в соусе, обжаренными овощами, лаваш. Ибо смотрит на это всё, и в животе предательски урчит. А внутри… разливается тепло. Он понимает: это не просто заказ. Это из дома. Чжань-гэ сам всё собрал, сам отдал, сам позаботился. В шоколаднице только добавили кофе и десерт. На лице появляется улыбка — глупая, счастливая, почти детская. Если бы он сейчас был рядом, я бы его расцеловал, думает Ибо, уже набирая сообщение: 13:35 Ну почему ты такой? Ответ приходит мгновенно. Будто Сяо Чжань уже держал телефон в рука и ждал. Чжань-гэ 13:35 Какой? 13:35 Заботишься вот так. Чжань-гэ 13:36 Еду привезли? Отлично. Надеюсь, не остыла. 13:36 Ты не ответил на вопрос! Чжань-гэ 13:36 Что ты хочешь узнать? Ешь давай. Допытываешься ещё, как детектив. 13:37 Почему заботишься? У тебя же есть дела поважнее. Чжань-гэ 13:38 Ну да. Между тем, как откручиваю головы охотникам и чернокнижникам, я ещё умудряюсь готовить тебе обед, укачивая Итина. Я же, в конце концов, в декрете. А ещё — по той же причине, по которой сегодня проснулся голый, весь в твоих поцелуях. Где только можно. Одно радует: тело не чувствует боли. Иначе я бы не смог встать. Чжань-гэ 13:38 Я ответил на твой вопрос? 13:39 Теперь я точно хочу домой. Чжань-гэ 13:39 Ешь. Вечером кормить не буду. 13:39 Я люблю тебя. …сообщение прочитано. Ответа — нет. Ибо смотрит на экран. Ждёт. Полминуты? Минута? Вечность? Звук входящего видеозвонка разрывает тишину. — Что, тебе там спокойно не работается?! — на Ибо обрушивается голос Сяо Чжаня. Он весь в этом голосе: ярость, нежность, ирония, усталость, любовь. Всё вперемешку. — Я сказал, что люблю тебя, — серьёзно говорит Ибо, нахмурившись. — Видел, — бросает Сяо Чжань, будто это не имеет значения. — И всё? А ты меня не любишь, значит?.. — Господи, — раздаётся почти вой. — За что мне это? Откуда ты вообще взялся на мою голову?! Я ему, значит, готовлю кофе. Обед отправляю, чтобы не помер с голоду. В конце концов, позволил сделать то, чего никогда не собирался позволять! — Что? — Ибо и так знает, но вынуждает. — У тебя такая короткая память? Не можешь вспомнить то, что было ночью? — выпаливает Сяо Чжань. Ибо замирает. Потом начинает медленно, опасно улыбаться. — Припоминаю. Вещи на полу, чьи-то громкие стороны, поцелуи и длинные ноги, которые сковали мою поясницу. А я то думаю, почему она меня беспокоит сегодня. — Скажем так, отделался ты хорошо. Могло быть и хуже. А он, значит, мне тут: «Ты меня не любишь»! Наступает тишина. Только смех Ибо нарушает эфир. Сяо Чжань качает головой, словно говорит «Смейся-смейся. Вернёшься — я тебе устрою». В следующую секунду к смеху примешивается детский плач — пронзительный, вздрагивающий. Всё вокруг будто замолкает. Сяо Чжань тут же срывается с места, смартфон всё ещё в руке, и бегом направляется в их с Ибо спальню. Итин проснулся, сидит в кровати, весь в слезах. Очередной кошмар потревожил сон. Увидев Сяо Чжаня, он тянет к нему ручки, всхлипывая. Сяо Чжань ставит телефон на стол, так, чтобы Ибо всё видел, и подхватывает мальчика. — Ну всё, всё. Я уже здесь. Я рядом. Итин заливается ещё громче, уткнувшись лицом в рубашку, цепляясь за неё крохотными пальцами. — Малыш, всё хорошо. Не плачь, — раздаётся голос Ибо с экрана. Удивительно, но он, кажется, действительно действует — Итин всхлипывает тише, начинает искать глазами, откуда доносится голос. — Папа И вон там, — мягко говорит Сяо Чжань, показывая на телефон. Итин видит Ибо и вдруг… снова слёзы. На этот раз ещё громче. — Айооо, — тянет Сяо Чжань, прижимаясь губами к тёплому лобику. — Температура? — спрашивает Ибо, отпивая кофе. — Нет. Просто капризничаем. — А-Тин, я скоро приеду. Привезу тебе вкусняшки. Но Итин только громче всхлипывает, не реагируя. — Ты ещё не понял, папаша? — усмехается Сяо Чжань. — Нас невозможно купить конфетами. Предлагай что-нибудь посущественнее. — А что? У него и так всё есть. Что мне привезти? — Судя по всему — себя. — С радостью. Хоть сейчас, — улыбается Ибо. — Но мне нужно ещё немного поработать. Иначе пациенты останутся без помощи. Им будет больно. А потом папа И приедет домой. Быстро. Обещаю. Хорошо? Как по волшебству, плач стихает. Итин надувает щёчки и утыкается носиком в грудь Сяо Чжаня. — Засыпает, — шепчет он, слегка покачивая малыша. — Это всплески перед превращением. Малыш просто не понимает, что происходит внутри. — Уже пора? — Почти. Совсем близко, но пока ещё нет. Сяо Чжань осторожно ложится, укладывая Итина рядом. Накрывает его детским одеялом, целует в макушку. — Спи, мой маленький волк. Ван Ибо всё ещё на связи. Сидит в тишине со стаканом кофе в руке. Смотрит. Слушает. Он знает: Сяо Чжань понимает происходящее на интуитивном уровне, но он — рядом. Не в стороне. Итин привязан к ним обоим. И каждый раз, когда малыш с радостным криком «Папа И!» бежит к нему, это стоит всего. — Я тебя люблю, — произносит Ибо шёпотом, вкладывая в это столько, что слов почти не требуется. Сяо Чжань тянется к телефону, берёт его осторожно, как живого, и смотрит на Ибо. Потом просто подносит экран к губам. Целует. — Я люблю тебя, — отвечает он, уже без иронии. — Возвращайся скорее. Они смотрят друг на друга в молчании, но тишина наполнена сотнями слов. — Поцелуй его за меня, — просит Ибо. Сяо Чжань сразу склоняется и оставляет поцелуй на пухлой детской щеке. Итин во сне беспокойно ворочается, потом утихает. Его маленькая ладошка находит рубашку Сяо Чжаня и сжимает ткань — будто боится, что его снова оставят.

✦•····•✦•····•✦

На часах без десяти минут полночь. В спальне царит тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и лёгким шумом за окном. Ибо уже дома, но возвращается с работы настолько измотанным, что силы остались лишь на то, чтобы принять душ и, натянув одежду для сна, рухнуть в постель. Он заваливается рядом с Сяо Чжанем и Итином, который сладко сопит между ними, уткнувшись носиком в мягкую игрушку. Ван Ибо лежит на спине, прикрыв глаза, но Сяо Чжань чувствует, что он ещё не спит — его тело напряжено тяжким днём, которому нелегко было найти конец. — Я думал, что этот день никогда не закончится, — тихо, почти на выдохе, шепчет Ибо, осторожно проводя пальцами по вьющимся волосам малыша. — Может, его надо подстричь? Скоро не сможем расчёсывать эти кудряшки. Сяо Чжань поворачивается набок, и его взгляд, полный нежности, скользит с Ибо на Итина. В полумраке детские кудряшки кажутся нимбом. — Оставим пока так, — мягко улыбается он. — Они ему очень идут. Делают его похожим на маленького ангелочка. Кстати, — легонько трогает прядь волос на виске у самого Ибо, — тебе такие локоны тоже бы подошли. Ибо фыркает, и по его лицу пробегает тень усталой усмешки. — И станем мы тогда львами, — усмехается он, уже ощущая, как тяжёлые веки сами собой смыкаются, а сознание уплывает. — Целый прайд... с гривами... Сяо Чжань смотрит, как дыхание Ибо становится глубже и ровнее, как черты его лица наконец разглаживаются, отпуская дневное напряжение. Он осторожно, чтобы не потревожить сон малыша, вытягивается и приподнимается на локте. Наклоняется и сначала касается губами макушки Ибо, вдыхая чистый, знакомый запах своего шампуня, смешанный с его собственным теплом. А затем его губы, лёгкие как пух, опускаются на губы Ибо — не для страсти, а для молчаливого обета, для тихого «я здесь». Это поцелуй, ставящий точку в трудном дне и обещающий защиту в течение ночи. Сяо Чжань устраивается поудобнее, обняв их обоих — своего уставшего льва и маленького кудрявого ангела, — и погружается в сон, убаюканный биением двух дорогих ему сердец. Две недели спустя... За четырнадцать дней их жизнь обрела новый, обманчиво спокойный ритм. Вечера пахли домашней едой, смехом Итина и тихими разговорами вполголоса, когда Сяо Чжань и Ибо, уложив малыша, просто лежали рядом, как два уставших, но счастливых странника, нашедших приют. Ибо всё так же возвращался из больницы выжатым, как губка, но теперь в его усталости была какая-то светлая, мирная нота. Он с радостью вживался в роль «папы И», который мог и сказку рассказать, и машинки починить. Сяо Чжань ловил его взгляд и улыбался, чувствуя, как что-то острое и одинокое в его собственной душе наконец затихает. Но была в этой идиллии и трещина. Её звали Чжэн Фаньсин. Юноша стал тенью. Он пропадал на гоночной трассе до ночи, возвращался с горящими глазами и странной, едва уловимой улыбкой, которую прятал сразу, замечая на себе взгляд отца или чаще всего дядюшек и тётушек. Он стал резче, собраннее, и в его движениях за рулём появилась та самая выверенная точность, что бывает только у гонщиков экстра-класса. — Он тренирует перехват по внешнему кольцу, — с тревогой в голосе сказал как-то Сяо Чжань, наблюдая, как Фаньсин на старом симуляторе снова и снова проходил сложнейший вираж. — Я его узнаю. Он не готов, это опасно. Как для него, хотя вреда ему не будет, так и для других гонщиков. Надо бы с ним поговорить. Ван Ибо, в этот момент делавший вид, что углублён в изучение анатомического атласа, лишь промычал что-то неопределённое и потянулся за чашкой чая, чтобы скрыть непроизвольную ухмылку. Сяо Чжань принял это за обычную усталость. Он и представить не мог, что его серьёзный, ответственный врач уже несколько часов назад снял белый халат и… надел гоночный шлем. Ван Ибо и Чжэн Фаньсин были в сговоре. Тихом, дерзком и совершенно мальчишеском. Их тайные тренировки на заброшенном треке стали ритуалом. Под светом прожекторов «Гонщик 85» был не загадочным незнакомцем, а просто «учителем Ван» — строгим, но бесконечно терпеливым наставником. — Ладно, хватит дуться, — раздавался из динамика знакомый Фаньсину голос, лишённый теперь мягкости и насквозь пропитанный адреналином. — Ты слишком рано бросаешь сцепление. Чувствуешь вибрацию? Это машина плачет. Ещё раз, но в этот раз слушай, а не просто дави. — Да я слушаю! — огрызался Фаньсин, но тут же послушно повторял манёвр. Он боготворил Ибо за его мастерство и раздражался за то, что тот был прав. А ещё он изнывал от желания похвастаться перед отцом, но данность была железной: ни слова. Это секрет. — А что ты скажешь отцу, когда он всё узнает? — как-то спросил Фаньсин, когда они уже шли к машинам, сняв шлемы. Ибо остановился, и в его глазах мелькнула та самая хитрая искорка, которую Сяо Чжань так любил в нём. — Скажу, что провёл блестящую хирургическую операцию. Или просто поцелую его, чтобы он забыл обо всех вопросах. Ещё не решил. Фаньсин фыркнул, но не мог сдержать улыбки. В этих ночных затеях было что-то невероятно объединяющее — не просто тренировки, а заговор, который однозначно вскроется совсем скоро. Ибо не просто тренировал юношу. Он готовил для Сяо Чжаня сюрприз. Самый громкий, самый блестящий и самый дурацкий сюрприз в его жизни. А тем временем сам объект этого заговора, Сяо Чжань, с головой ушёл в свои обязанности главы кланов, и кроме этого время от времени появлялся в шоколаднице, когда Сюань Лу забирала Итина домой. Он всё так же контролировал ситуацию с охотниками, слушал донесения тех, кто работал со всей информацией. Раньше он во всём этом тонул, жил этим, но с появлением Ван Ибо и малыша Итина его тянуло домой, к ним. Часто его посещало чувство вины. Он не бежал так отчаянно домой, когда Фаньсин был малышом. Только война... Этим он жил в недалёком прошлом.

✦•····•✦•····•✦

«Я не успеваю приехать. Буду проводить экстренную операцию», — горит сообщение на экране. Сяо Чжань быстро отвечает: «Ничего. В следующий раз посмотрим вместе», — и закидывает телефон обратно в карман куртки, где тот громко бренчит о ключи и пачку мятных леденцов. Утром Ибо и правда говорил о плотном графике, но сейчас его слова отзываются лёгким, едва уловимым эхом фальши где-то на дне сознания. Сяо Чжань отмахивается от этой мысли. Просто показалось... — Идём, займём место, — поворачивается он к Итину, который крепко цепляется за его палец маленькой ручкой. Он улыбается малышу, чуть щекочет щёчку. — Похоже, сегодня мы с тобой — вся команда поддержки. — Не только мы, — подпрыгивает малыш. — Красивая сестрица тоже здесь. Вон там. Итин кивает в сторону, и Сяо Чжань следует этому жесту. Чжоу Е сидит в соседнем секторе, почти на самом верху. Рядом с ней не её братья, но определенно охрана. Исин и Джексон не отправили бы её без защиты. — Что ж, это радует, — кивает Сяо Чжань. — Там сядем! — мальчишка тянет его в центральный сектор, где трибуны напоминают разворошённый улей. — Хорошо-хорошо. — Сяо Чжань послушно следует, ловко лавируя в гуще зрителей. Воздух гудит от возбуждения, пахнет бензином, горящим асфальтом и шинами. Гул нарастает с каждой секундой, превращаясь в сплошную физическую вибрацию. На гигантских экранах мелькают лица гонщиков, сверкающие капоты спорткаров, но Сяо Чжань почти не смотрит туда. Его взгляд прикован к их боксу, где Го Чэн, Ци Пэйсинь и Цао Цзюньсян вместе с остальной командой суетятся вокруг машины Фаньсина. — Невероятно! Только что поступил официальный список участников! — голос главного комментатора, сочный и натренированный, режет эфир. — В команде «Moon Knights» неожиданное, сенсационное пополнение! — Вот это да! Невероятно! — подхватывает напарник с неподдельным восторгом. И тут они выпаливают это хором, и слова повисают в воздухе, прежде чем дойти до сознания: — «Гонщик 85»! Из бокса плавно, почти бесшумно, выезжает второй гоночный спорткар и останавливается рядом с машиной Фаньсина. Чёрный, агрессивный, он кажется живым существом, притаившимся в тени. — Сегодняшняя гонка обещает войти в историю! — комментатор почти кричит. — Неужели мы снова увидим легенду? Таинственного «Гонщика 85»! А юный «Гонщик 27» теперь не один, у него появился крылатый напарник! Эта команда обречена на успех! Сяо Чжань замирает, не моргая. Мозг отказывается обрабатывать информацию. «Юй Бинь постарался, — проносится первая логичная мысль. — Нашёл «Гонщика 85» и уговорил присоединиться к команде». — Гонка обещает быть грандиозной. — Он наклоняется к Итину, притягивая малыша к себе. — Жаль, что Ибо пропускает такое зрелище. — Папа И обязательно посмотрит потом в интернете, — невозмутимо отвечает Итин, его взгляд скользит по толпе с каким-то знающим интересом. Последние минуты перед стартом тянутся мучительно долго. Фаньсин стартует с пятой позиции. «Гонщик 85» — аж с десятой, расплата за прошлую неудачу команды. И вот зелёный свет! Рёв десятков моторов сливается в единый оглушительный гул. Машины срываются с мест, оставляя за собой облака едкого дыма и визг покрышек. Сяо Чжань не сводит глаз с Фаньсина, но его периферическое зрение ловит каждое движение чёрного суперкара. Тот не едет — он плетёт паутину, аккуратно и безжалостно расчищая себе путь сквозь стаю. С десятого на седьмое. С седьмого на пятое. Фаньсин в это время вырывается на третье. И чем дольше он смотрит, тем сильнее в груди затягивается странный, тугой узел. Стиль... манера... этот расчётливый, почти хирургический подход к обгонам... Он знает это. Знает телом, нервами, чем-то более глубоким, чем зрение. Итину, кажется, всё это нравится невероятно. Но в его озорном, детском взгляде мелькает не просто восторг, а знание. Словно он наблюдает за хорошо поставленным спектаклем, секрет которого ему давно известен. Сотня кругов пролетает в оглушительном гуле. Фаньсин уверенно держится на третьем, а «Гонщик 85» — его тень, его щит, всегда рядом, но никогда — соперник. Он не пытается обогнать. Он охраняет. И тут мысль в сознании Сяо Чжаня переключается с резкостью сработавшей ловушки. Ибо. Он оборачивается, встаёт, сканирует трибуны. Сердце колотится где-то в горле. Его нет. Среди этих тысяч лиц нет того единственного, но чувство, будто совсем рядом. — Но где ты? — звук его шёпота тонет в общем рёве. Сяо Чжань медленно опускается на сиденье, но внутри всё переворачивается. Он больше не следит за гонкой. Он изучает её. Каждый поворот руля, манёвры, дикость и в конце концов полное отсутствие страха — всё складывается в картину, которую его мозг отказывается видеть. И тогда он видит это. На сложнейшем S-образном повороте «Гонщик 85» на долю секунды опережает Фаньсина, подставляя свой борт, чтобы отсечь атаку соперника. Резкий, отточенный бросок. Защитный манёвр, который Сяо Чжань в полной мере ощущал, когда Ван Ибо был рядом. Не на трассе. Дома. Когда он незримо вставал между ним и воображаемой угрозой таким же точным, почти невидимым движением… с тех пор как он появился в его жизни. Мир наклоняется. Звук приглушается, оставляя в ушах лишь высокий звон. — Невозможно... — его собственный голос кажется ему чужим. — Что? — переспрашивает Итин, не отрывая взгляда от трека. Сяо Чжань не отвечает. Он снова встаёт. Его ладонь инстинктивно сжимает маленькие пальчики так крепко, что Итин вздрагивает. — Папа любит сюрпризы, — вдруг, совсем не к месту, замечает мальчик. Сяо Чжань резко поворачивается к нему, но тот уже смотрит на трассу, словно ничего не говорил. А внизу происходит чудо. Фаньсин, будто получив незримую команду, уходит на внешнюю дугу. Движение рискованное, безумное, то самое, над которым он бился все эти недели. — Перехват по внешнему кольцу... — кричат в комментаторской. Сяо Чжань замирает. И прежде чем трибуны взрываются, это делает «Гонщик 85». Не просто повторяет. Он делает зеркально, создавая идеальную, сбалансированную композицию. Два суперкара, чёрный и белый, движутся как части одного целого, как крылья одной птицы. — Парный перехват! — истерит комментатор. — Этого не может быть! Никто в истории не делал этого в тандеме! Фаньсин — первый. Ибо — его безупречная тень, вторым, закрывая спину. Сяо Чжань медленно достаёт телефон из кармана. Смотрит на экран. На сообщение об «экстренной операции». Уголки его губ сами собой ползут вверх, складываясь в улыбку, в которой есть и нежность, и ярость, и бесконечная, всепоглощающая гордость. — Ты, конечно, гений, — он бормочет себе под нос, глядя на чёрный суперкар с номером 85. — Безумный, великолепный гений. Он больше не переживает. Он просто наблюдает, как его семья — его яростный сын и его хитрый, бесстрашный любимый — творит историю. И понимает, что это всего лишь начало. Они не просто выигрывают гонку. Они стирают её, переписывают заново. Два суперкара — черный и белый — финишируют так близко, что кажется, будто их разделяет лишь серебристая полоска воздуха между ними. Рёв трибун сливается с воем моторов в один сплошной, оглушительный гул. Фаньсин первым вылезает из машины, срывает шлем. Его лицо залито потом, волосы слиплись, но глаза... глаза горят чистым, ничем не разбавленным триумфом. Он закидывает голову и издает победный крик, который тонет в овациях. К нему уже бегут Го Чэн, Ци Пэйсинь и Цао Цзюньсян, чтобы подхватить и поднять на плечи. Сяо Чжань невзначай бросает взгляд на Чжоу Е. Та счастлива, улыбается, и в отличие от безумных девчонок, которые бросились бы на трек в объятия своего любимого, она просто стоит и гордо наблюдает за своим принцем. Они, конечно, отпразднуют это, но только Фаньсин и Чжоу Е, вдали от миллионов глаз. Сяо Чжань всё ещё стоит на трибуне, не в силах сдвинуться с места. Его взгляд прикован ко второй машине. Чёрный спорткар, уставший, но непобеждённый зверь, плавно отъезжает в сторону, в глухую тень боксовой зоны, подальше от ослепляющего света софитов и ликующих толп. Дверца открывается беззвучным движением, и гонщик выходит. Каждый его жест остаётся отточенным, собранным, дышащим сдержанной силой — будто он и правда только что возвращается с неспешной прогулки, а не из адского вихря скорости и риска. И по своей старой, неизменной традиции он не снимает шлем. Загадочный чёрный шлем с номером «85» остаётся его щитом, его маской, снова покидая публику с одним и тем же жгучим вопросом. — «Гонщик 85» до сих пор фанатично придерживается своего стиля, — голос комментатора, пронизывающий общий шум, будто читает самые сокровенные мысли Сяо Чжаня. — Да, и мы снова остаёмся ни с чем, — парирует второй. — Но форму свою он не просто не потерял — он её усовершенствовал! Сегодня он был не просто гонщиком. Он — гордый и свирепый лев, который яростно защищал своего львёнка, расчищая ему дорогу к пьедесталу. — Невероятно! Спасибо ему за возвращение легендарного трюка, который подчиняется, кажется, только ему... и, судя по всему, теперь и его юному протеже! Этот день войдёт в историю! Сяо Чжань не слушает. Он абсолютно уверен. Его разум может сомневаться, но его волчья сущность, его инстинкты выливаются в одно ясное, неоспоримое знание в груди. Он чувствует его — знакомый, горячий след в воздухе, единственный запах, который сводит его с ума даже в этой бензиновой вони. Это Ван Ибо. И тогда, будто чувствуя на себе тяжесть этого взгляда, гонщик замирает. Медленно, почти нехотя, он оборачивается. Его шлем поворачивается прямо на Сяо Чжаня. И даже сквозь затемнённое стекло, через десятки метров расстояния, их взгляды встречаются — острый, цепкий, полный немого вопроса и скрытой улыбки, и другой, пылающий, узнающий, полный бури, тревоги и захлёстывающей гордости. Воздух между ними сгущается, заряжается статикой, становится плотным и тягучим, как раскалённый асфальт. Это длится всего мгновение или целую вечность. Затем Ибо резко разворачивается и шагает вглубь боксов, растворяясь в суете как тень, как самый настоящий призрак, которого он так упорно из себя строит. В груди Сяо Чжаня что-то щёлкает, переключаясь с режима ожидания на действие. — Идём, малыш, — его голос звучит тихо, но в нём звенит сталь, которую Итин тут же слышит и послушно ухватывается за его руку. Они спускаются вниз, в самый эпицентр бушующего хаоса. Фаньсин, всё ещё на плечах у Го Чэна и Пэйсиня, сияет как тысяча солнц и, замечая их, начинает отчаянно махать рукой. Итин с визгом срывается с места и бежит к Цзюньсяну, который без раздумий подхватывает его и взмывает в воздух. Сяо Чжань поднимает руку в ответном жесте, но не подходит к старшему сыну. Поздравит позже, когда вокруг не будет такой толпы. К тому же есть то, что не терпит отлагательств. Его шаг не замедляется ни на секунду. Сяо Чжань не идёт — он плывет, лавируя между восторженными журналистами и ослеплёнными фанатами, как акула сквозь косяк мелкой рыбёшки. Его взгляд прикован к одной-единственной цели — затянутому тяжёлым занавесом входу в тот самый тихий бокс. Он отодвигает грубую ткань и входит внутрь. Здесь царит иная реальность. Гул трибун доносится приглушённо, как отдалённый гром перед бурей. Воздух густой и тяжёлый, пропахший раскалённым металлом, жжёной резиной и... его парфюмом. Терпким, дорогим, знакомым до боли. Ван Ибо стоит спиной к входу, опершись ладонями о столешницу, заваленную гоночными схемами и болтами. Его плечи, широкие и сильные под тонкой тканью комбинезона, натянуты словно тетивой. Он застывает, услышав шаги, но не оборачивается, будто давая ему время, давая ему выбор. Сяо Чжань останавливается в двух шагах, перекрывая путь к отступлению. Воздух в его лёгких застывает. — Экстренная операция, — начинает он, голос тихий, холодный и отточенный, как скальпель. — Сложная. Многочасовое вмешательство. Ты даже не представляешь... как я переживал, что ты устанешь. Что вернёшься домой совсем без сил. Ибо медленно, будто против воли, выпрямляется. Поворачивается. Его лицо — маска олимпийского спокойствия, но глаза... глаза выдают всё. В них пляшут чёртики триумфа, вызова и той самой нежности, что с первого взгляда свела Сяо Чжаня с ума. — Пациент выжил? — Сяо Чжань делает шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Ты спас его? — Ещё шаг. Воздух трещит от напряжения. — Или, может быть... — Он оказывается так близко, что видит каждую ресницу, каждую каплю пота на его виске, — ...Ты — тот, кто едва не угробил себя на том повороте, совершая опасный трюк? Расстояние между ними исчезает. Их тела почти соприкасаются. Уголки губ Ибо дрожат, выдав ухмылку. — Пациент, — голос низкий, хриплый от адреналина и сдерживаемых эмоций, — не просто выжил. Он установил мировой рекорд. — Он делает последний шаг, стирая между ними миллиметры. — И его хирург... только что провёл самую блестящую операцию в своей карьере. Ван Ибо не дает шанса ответить. Он вцепляется в него — его руки, только что сжимавшие руль на запредельных скоростях, хватают Сяо Чжаня за лицо и притягивают к себе. И целует. Это не просьба о прощении. Это поцелуй победителя, завоевателя, делящегося своей властью и своим триумфом. В нём — соль пота, привкус опасности и пьянящий, сладкий дым победы. Сяо Чжань на мгновение каменеет, а потом отвечает с той же яростью, впиваясь пальцами в грубую ткань его гоночного костюма, чувствуя под ней напряжение каждой мышцы. Он отрывается, чтобы прошипеть ему в самые губы почти беззвучно, голос срывается от переполняющих чувств: — Господи... за какие заслуги... ты подарил мне... этого мужчину?… Мужчину, которого я безумно люблю! В его словах — не просто страсть, а благодарность, почти молитвенное признание, прорывающееся сквозь ярость и тревогу. — Чжань-гэ, — стонет Ибо в его губы, прижимаясь лбом к его лбу, их дыхание сплетается воедино, горячее и прерывистое. — Ты мой единственный человек во всём этом безумном мире... Я люблю тебя. Это простое, выстраданное признание звучит как окончательный ответ на все невысказанные вопросы. Оно не требует доказательств гонками или трюками. Оно просто есть. В этот момент занавес за спиной вздрагивает, и в бокс, как ураган, врывается Фаньсин, все еще запыхавшийся, с медалью, бьющей его в грудь. — Ибо-лаоши, вы видели?! — выкрикивает он, ослеплённый собственным счастьем. — Мы сделали это! Мы... Он замирает, увидев их. Стоящих так близко, что они дышат одним воздухом, с разгорячёнными лицами, в пространстве, густо наполненном их страстью и не до конца невысказанной любовью. Его сияющая улыбка медленно сменяется понимающей, немного виноватой ухмылкой. — Ой, — блещет он сообразительностью. — Я... потом. Намного потом. Фаньсин быстро ретируется, старательно делая вид, что только что заглянул в пустое помещение. Ван Ибо и Сяо Чжань смотрят друг на друга. И понемногу, с самого начала, по их лицам ползёт улыбка, перерастающая в тихий, а потом и в громкий, счастливый смех. Смех облегчения, сброшенного напряжения, безумия происходящего и абсолютного, безоговорочного счастья. — Ладно... этот мой старший болвань. — Сяо Чжань качает головой, все ещё не веря. — Но наш маленький негодяй… Этот маленький предатель всё это время знал обо всём? И, судя по всему, все обо всём знали, кроме меня. — А-Тин умолял меня рассказать тебе. — Ван Ибо снова целует своего Чжань-гэ, коротко и звонко. — Но я хотел сделать тебе сюрприз. — Сюрприз? — Сяо Чжань фыркает, но в его глазах нет и тени настоящего гнева. — Я чуть не седею от беспокойства, представляя тебя за операционным столом, где ты каждый день вступаешь в борьбу со смертью, чтобы вырвать из её лап чью-то жизнь, а ты в это время рассекаешь на скорости под триста! — И выигрываю, — напоминает Ван Ибо с наглой, счастливой ухмылкой. — И тренирую твоего сына. — Он притягивает его ближе. — И заслуживаю вот это. На этот раз Сяо Чжань встречает его поцелуй с готовностью, с той же улыбкой на губах. Весь гнев, вся тревога испаряются, оставляя после себя лишь гордость — такую огромную, что, кажется, разрывает грудь изнутри, — и любовь, которая в этот миг обретает новое, головокружительное измерение. Его человек. Его уставший врач. Его легендарный гонщик. Его единственная любовь. За стеной гремит музыка, льётся шампанское, а они стоят, прижавшись лбами друг к другу, в своём маленьком, уединённом мире, где нет никого, кроме них.

✦•····•✦•····•✦

— Нашему мальчику нужна свобода, — тихо, но с несгибаемой уверенностью напомнил Ван Ибо, глядя на спящего малыша, в один из их тихих вечеров, когда Итин, устав от городского шума, уснул, прижавшись к Сяо Чжаню. — Нужно начать строительство дома. — Начнём, любовь моя, — последовал уверенный ответ. На следующее утро их общий финансовый консультант получил два звонка. От Сяо Чжаня — короткий и деловой: «Йен, готовимся к крупной инвестиции в недвижимость. Выдели необходимые ликвидные активы». И от Ван Ибо — с детализацией: «Нам нужен участок под застройку, удалённый, с перспективой развития. И лучшая строительная компания на континенте. Бюджет не имеет значения». Ресурсы, принадлежащие им обоим, слились в единый поток. И работа закипела. На отдалённом холме, окаймлённом лесом, развернулось зрелище, больше похожее на возведение штаб-квартиры технологической корпорации, чем на частное строительство. Ван Ибо лично утверждал каждый чертёж. Его инженерный ум, отточенный в медицине, искал и находил оптимальные решения. Сяо Чжань, в свою очередь, приходил на площадку вечерами и с одним лишь взглядом вносил коррективы: «Здесь будет детская комната. Окно должно выходить на восток, чтобы малыша будило солнце». Ван Ибо отвечал за технологическую начинку: «умный» дом, система безопасности, экологичные коммуникации. Сяо Чжань — за душу: он выбирал породы дерева для паркета, камень для камина, проектировал библиотеку и большую кухню-столовую, где могла бы собираться вся их огромная семья. — Ты уверен, что нам нужен геотермальный насос? — как-то спросил Сяо Чжань, изучая смету. — Для нашего будущего? Абсолютно, — парировал Ибо. — Это навсегда. Их богатство было не просто деньгами. Это была свобода. Свобода не спрашивать «сколько стоит?», а спрашивать «как это сделать лучше, быстрее, на века?». Внутри дома царила атмосфера безупречного, продуманного до мелочей комфорта, за который отвечали оба. Сяо Чжань лично принимал каждую партию мебели, проверяя текстуру ткани и качество дерева. Ибо тестировал работу всех систем, от климат-контроля до голографических интерфейсов. Малыш Итин был главным вдохновителем и строгим судьёй. Он проверял, удобно ли бегать по коридорам, и давал заключение по качеству песка в будущей песочнице. Ровно через месяц, в назначенный день и час, они втроём стояли перед готовым домом. Он не выглядел новым. Он выглядел так, словно всегда стоял на этом холме, как его законная и неотъемлемая часть. Ибо протягивает Сяо Чжаню не ключ, а тонкую чёрную карту. — Наш дом. Наш общий. Система настроена на нас обоих. Сяо Чжань прикладывает ладонь к сканеру. Следует щелчок, тихий и уверенный. Дверь отъезжает в сторону, и Итин с Орешком на руках с визгом врывается внутрь: «Наш замок!» — Будем считать, что кошка зашла первой, — смеётся Ибо. Они входят следом. Всё готово к этой новой жизни. Игрушки Итина ждут в корзине, в камине сложены дрова, а из окна кухни открывается вид, от которого захватывает дух. Сяо Чжань обводит взглядом пространство, наполненное их общей волей, их общими мечтами, и смотрит на Ван Ибо. — Ты был прав. Это именно то, что нам было нужно. Ибо улыбается, глядя, как Итин катается по тёплому полу в гостиной, а Орешек резвится рядом. — Это только начало, Чжань-гэ. Это только начало нашего настоящего дома. Идея устроить новоселье именно под Новый год приходит Сяо Чжаню спонтанно, когда он видит, как Итин, прилипнув носом к окну, смотрит на снегопад. — Пусть это будет двойной праздник, — говорит он Ибо. — Начало новой жизни в новом доме. И чтобы всё пахло хвоей и мандаринами. Подготовка превращается в приятный, шумный хаос. За несколько дней до торжества Ван Ибо лично отправляется на специальную плантацию и возвращается с идеальной, пушистой пихтой, которая едва помещается в высокий потолок гостиной. Её устанавливают у большого панорамного окна, выходящего на заснеженный лес. Вечером накануне приезда семьи они втроём начинают самое главное — наряжать ёлку. Малыш Итин, сидя на плечах у Ван Ибо с коробкой разноцветных шаров в руках, раздаёт указания: — Красный — сюда! А этот, блестящий, повыше! Сяо Чжань, стоя на стремянке, вешает гирлянды, а Ибо одной рукой придерживает его за талию, а другой держит Итина. В доме пахнет хвоей, имбирным печеньем, которое уже приготовили с утра, и счастьем. — Кажется, мы забыли про звезду, — замечает Сяо Чжань, спускаясь. Ибо молча достаёт из коробки бархатный мешок. Внутри лежит не простая звезда, а кованая из серебра, в центре которой мерцает крошечный сапфир. — Чтобы наш дом всегда был под счастливой звездой, — тихо говорит Ибо, и Сяо Чжань, забравшись на самую верхнюю ступеньку, забирает Итина из рук Ибо, и малыш торжественно водружает звезду на макушку. Спустя несколько минут за окном начинают раздаваться звуки подъезжающих машин. Первыми, как и положено авангарду, в дом врываются Фаньсин, Го Чэн, Цзюньсян и Пэйсинь, нагруженные коробками с фейерверками и собственным шумом. За ними с невозмутимым видом заходят Ван Ичжоу, Ван Хаосюань и Сун Цзиян. — Новое логово? Неплохо, — окидывает взглядом просторную гостиную Ван Ичжоу, и в глазах мелькает редкое одобрение. — Как же хорошо, что этот невероятно крутой хирург решил переехать в наш маленький городок, — подмигивает Хаосюань. — Мы действительно счастливы от того, что ты наконец счастлив, Чжань-гэ. — Скромный подарок на новоселье, — улыбаясь Сун Цзиян протягивает бумажный подарочный пакет. Сяо Чжань не успевает даже ответить, когда Итин с разбегу бросается в объятия дядюшек и под громкое умиление они уходят в сторону гостиной, напрочь забывая о брате. Вслед за ними подъезжают Сюань Лу вместе с Лю Хайкуанем. Сестра тут же обнимает Сяо Чжаня, а потом отступает на шаг, чтобы увидеть его счастливое лицо. — Наконец-то остепенился, — говорит она, щипая его за щёку, и Сяо Чжань, могучий волк, только смущённо опускает голову. — Она наконец перестанет тревожиться о том, что у тебя нет собственной семьи, — улыбается Лю Хайкуань, кивая на Лу-Лу. — У меня двое сыновей и самый лучший мужчина в мире. — Сяо Чжань украдкой глядит на Ван Ибо, который о чём-то говорит с Ичжоу и Хаосюанем. — Надеюсь, комнат здесь много? — Сюань Лу бросает мягкий взгляд на лестницу второго этажа. — Хватит на всех, — кивает Сяо Чжань. Особое оживление вызывает появление Мэн Цзыи и Ван Чжочэна, вернувшихся с медового месяца. Они излучают счастье прямо с порога, и невозможно не улыбнуться глядя на них. — Племянник или племянница будут? — подкалывает Сяо Чжань, как только Мэн Цзыи его обнимает. — Ну вот, я же говорила, — беззлобно вздыхает девушка, поворачиваясь к мужу. — Чжань-гэ как строгая свекровь. Сначала добивался свадьбы, теперь хочет племянников. — Я любя, — отшучивается он, подталкивая молодую семью в сторону гостиной. Вскоре собирается вся семья. Юй Бинь, главный по гоночному азарту, уже организовывал турнир по настольному футболу в игровой. Лю Хайкуань разливает привезённое им же элитное виски. В отдаленной комнате Ли Бовэнь, Чжу Цзаньцзинь и Цзи Ли, главные технари, уже с интересом изучают умные системы дома, одобрительно кивая и обмениваясь техническими терминами. Ван Ифэй и Чэнь Чжосюань устраиваются на кухне, помогая Сяо Чжаню доделывать закуски, их смех звенит выше всех остальных голосов. Атмосфера в доме такая, ради которой всё и затевалось. Гул голосов, запах праздничного ужина, доносящийся с кухни, смех, детский топот Итина. Когда столы накрыты, а бокалы наполнены, Сяо Чжань поднимает свой. Он не кричит. Он просто встаёт, и в гостиной постепенно воцаряется тишина. Все взгляды прикованы к нему — к их королю, брату, другу, создавшему эту большую, безумную семью из осколков разных судеб. Ван Ибо сидит рядом с ним и крепко держит его за руку. — За новый дом, — его голос тихий, но слышный в каждом уголке. — Но дом — это не стены. Это те, кто наполняет его жизнью. Спасибо, что вы моя жизнь. За семью. — ЗА СЕМЬЮ! — гремит в ответ мощным, слившимся воедино рыком и человеческими голосами. В этот самый момент гирлянды на ёлке вспыхивают, озаряя комнату тёплым светом. Итин, сидящий на руках у Фаньсина, с восторгом смотрит на сияющую ёлку, на всех этих больших, сильных, смеющихся людей — его стаю, его огромную, шумную, безумно любимую семью. Пир в полном разгаре, воздух гудит от смеха, перекрикиваний и звона бокалов. Сяо Чжань и Ван Ибо сидят рядом во главе стола, как и положено хозяевам. Они обмениваются спокойными, счастливыми взглядами, их плечи иногда соприкасаются в унисон общему веселью. Сяо Чжань тянется за блюдом с фруктами, и его левая рука на мгновение задерживается в воздухе. Луч света от массивной люстры падает точно на его безымянный палец, и на нём вспыхивает холодным серебряным огнем аккуратное, но массивное кольцо. В тот же мимолетный момент Ван Ибо поправляет салфетку, и тот же самый луч выхватывает из полумрака идентичное кольцо на его безымянном пальце. Это длится долю секунды. Но Ван Хаосюань, вечный наблюдатель и провокатор, чей взгляд замечает всё, что пытаются скрыть, замирает с бокалом на полпути ко рту. Его брови ползут вверх, глаза округляются. Он смотрит на палец Сяо Чжаня, потом на палец Ибо, потом снова на Сяо Чжаня. Его мозг, обычно выдающий едкие комментарии со скоростью света, на секунду отказывает. Он медленно, с преувеличенной театральностью, ставит бокал на стол. Звук отзывается мелодичным звоном, и несколько человек непроизвольно оборачиваются в его сторону. — Стойте, — его голос, обычно полный иронии, сейчас звучит приглушённо и неестественно серьёзно. Все замолкают, глядя на него. — Все, тишина в зале! Хаосюань поднимается с места. — Я, кажется, ослеп от вашего семейного счастья, — он начинает, и в тоне снова проскальзывает знакомый всем язвительный оттенок, но теперь он смешан с неподдельным шоком. — Или мне просто кажется, что я вижу на пальцах наших уважаемых хозяев... нечто очень и очень определённое? Он делает паузу для драматизма, окидывая взглядом замерших родственников. — Кто-нибудь, ударьте меня. Скажите, что я ошибаюсь. Скажите, что это не ОБРУЧАЛЬНЫЕ КОЛЬЦА, которые они носят, как ни в чем не бывало, и даже не соизволили сообщить об этом своей семье! В гостиной повисает гробовая тишина. Все взгляды, как по команде, синхронно переводятся на руки Сяо Чжаня и Ван Ибо. Фаньсин, сидящий рядом, закатывает глаза, но по его лицу расплывается довольная улыбка — он-то был в курсе. Итин под столом радостно пинает ногами, чувствуя нарастающее веселье. Сяо Чжань и Ван Ибо переглядываются. И на их лицах, вместо смущения или оправданий, расцветают одинаковые, немного виноватые, но до краёв наполненные счастьем улыбки. Сяо Чжань опускает взгляд на своё кольцо, потом поднимает его на Ибо, и в его глазах — целая история, которую не нужно рассказывать словами. Ибо в ответ лишь пожимает плечами, словно говоря: «Ну, попались». — Это... то, о чем я думаю? — уже почти кричит Ван Хаосюань, разводя руками. — Вы... и даже ни слова! Мы здесь новоселье справляем, а у вас тут тихая свадьба под шумок! Как вы могли?! Сяо Чжань наконец поднимает голову, его улыбка становится шире. Он сжимает руку Ибо под столом. — Мы сегодня утром, — произносит он просто, и по залу прокатывается волна аплодисментов и возгласов одобрения. А Ван Хаосюань, исполнив роль главного разоблачителя, с торжествующим видом падает обратно на стул, требуя налить ему самого крепкого виски за «самое долгое ожидание признания в истории клана». Чёрный внедорожник бесшумно остановился на краю горной тропы, дальше которой могла пройти только нога. Из машины вышли двое мужчин в одинаковых черных ханьфу, скроенных из дорогой матовой ткани, подчеркивающей стройность их фигур и ширину плеч. В утренней тишине, нарушаемой лишь шёпотом ветра в соснах, они молча двинулись к скрытому в скале входу. Сяо Чжань шёл чуть впереди, его ладонь — твёрдое и тёплое обещание в руке Ван Ибо. Они вошли под своды грота, и дыхание перехватило у обоих. Внутри было просторно и торжественно, как в древнем храме. Но вместо каменных идолов его стены и высокий потолок украшало живое чудо. Бесчисленные лианы, усыпанные цветами розы чероки, спускались бархатными водопадами. Алые как кровь и белоснежные лепестки создавали причудливый узор. Воздух был густым и сладким от их аромата — дикого, пряного, с горьковатым шлейфом, в котором угадывались и кровь, и шоколад. Это была магия самой земли, сама суть их истории, расцветшая в камне. И в самый центр этого великолепия, точно направленный высшей силой, падал широкий столб солнечного света. Он был полон кружащихся золотых пылинок и освещал идеально ровный каменный алтарь в центре грота. Они остановились друг напротив друга в этом сияющем круге. Внешний мир перестал существовать. Были только они, тихий гул вечности в камне и пьянящее дыхание роз. — Здесь так красиво, — прошептал Ван Ибо. — Мои родители поженились здесь, — улыбнулся Сяо Чжань. — И розы в шоколаднице, под которыми мы впервые с тобой заговорили, тоже из этого грота. Ван Ибо молча протянул ладонь, осторожно касаясь гладкой щеки Сяо Чжаня. Его пальцы, обычно сильные и уверенные, сейчас трепетали едва заметной дрожью. После он уложил голову ему на плечо, вслушиваясь в уверенное сердце, хотя его собственное было готово выпрыгнуть из груди. Сяо Чжань обнял Ибо крепче, позволив тишине и ритму их сердец сказать всё за них. Так они стояли, слившись воедино в лучах света, пока розы вокруг не зашептали, что время пришло. Первым заговорил Ван Ибо. — Сяо Чжань, — начал он, глядя ему прямо в глаза. — Я искал тебя, не зная, что ищу. Я шёл в темноте, не зная, что существует свет. Ты не спасение. Ты правда. Жестокая, прекрасная и единственная. Я клянусь быть твоим мечом и щитом, твоей опорой и твоим отдыхом. Я отдаю тебе всё, что есть, и всё, что будет. Моя душа узнала твою. И отныне она принадлежит тебе. Ван Ибо достал из складок ханьфу серебряное кольцо — простое, широкое, с внутренней стороны которого была выгравирована крошечная волчья лапа. Рука Сяо Чжаня дрогнула, когда он протянул её. Ибо медленно, с безмерным благоговением, надел кольцо ему на безымянный палец. Металл был прохладным, но прикосновение пальцев Ибо — обжигающе горячим. — Ван Ибо, — начал Сяо Чжань, его голос звучал глубже, насыщенней, в нём пульсировала сила его сущности. — Ты вошёл в мою жизнь как ураган, разрушив все стены, которые я возводил веками. Ты увидел во мне не зверя и не монстра, а человека. И в этом человеке ты нашёл любовь. Я клянусь тебе своей кровью и своей верностью. Я буду твоим домом, твоей территорией, твоей стаей. Я буду любить тебя в каждое своё перерождение, в любой жизни, какой бы мы ни были. Он достал второе кольцо — точную копию первого, и его пальцы были невероятно нежны, когда он надел его на палец Ибо. В наступившей тишине грота, под сводами, украшенными цветами, они смотрели друг на друга. Ван Ибо первым нарушил дистанцию. Он положил ладонь на щёку Сяо Чжаня, большим пальцем проводя по его скуле. — Теперь ты мой, — прошептал он. — Навсегда. — А ты — мой, — ответил Сяо Чжань. — Всегда. Их поцелуй был не стремительным и страстным, а медленным, глубоким и бесконечно сладким. Это было скрепление клятвы, обет, данный без свидетелей, но запечатлённый в самом сердце мира. Солнечный луч ласкал их склоненные головы, а розы чероки, казалось, распускались ещё пышнее, наполняя грот ароматом, который отныне навсегда стал запахом их любви — горьковато-сладкой, вечной, из крови и шоколада. Шум машин за окном постепенно затихает, сменяясь благословенной тишиной. Последним из дома выходит Ван Хаосюань, он садится в машину с театральным вздохом и обещанием «допытаться обо всём на досуге». Дверь закрывается, и в огромном доме наконец воцаряется покой, нарушаемый лишь потрескиванием дров в камине. Ван Ибо и Сяо Чжань стоят в прихожей среди относительного хаоса — пустые бокалы, разбросанные тапочки, следы праздника. Сяо Чжань, сняв парадный пиджак и оставшись в простой тёмной водолазке, с улыбкой окидывает взглядом «послебитву». — Ну и грандиозный сюрприз у нас получился. Ибо, уже расставляющий обувь по полке, оборачивается. Его взгляд тёплый и усталый. — Лучший, — коротко и ёмко соглашается он. — Но теперь приступаем к самой сложной части операции: навести порядок на кухне. Они работают слаженно, как один механизм. Ибо, с присущей ему хирургической аккуратностью, загружает посудомоечную машину, в то время как Сяо Чжань, вооружившись тряпкой, протирает столы, наводя идеальный порядок. Они движутся по кухне, интуитивно угадывая маршруты друг друга, иногда пересекаясь, чтобы обменяться лёгким прикосновением — плечом к плечу, ладонью к спине. Эти молчаливые касания говорят громче любых слов. Мы здесь. Мы вместе. Это наша жизнь. Пока родители наводят порядок, Итин, утомлённый впечатлениями, незаметно засыпает на диване в гостиной, прижавшись к плюшевому волку. Сяо Чжань находит его первым. Он замирает, глядя на спящего малыша, и его сердце сжимается от приступа такой нежности, что становится трудно дышать. — Смотри, — тихо говорит он Ибо, подошедшему сзади. Ибо обнимает его сзади и молча стоит так минуту, глядя на малыша. — Пора его перемещать в кроватку, — так же тихо произносит он с явной отцовской заботой. Сяо Чжань кивает, не сводя глаз со спящего сына. Он боится его разбудить, но Ибо уже действует с привычной слаженностью. Он осторожно подходит и берёт Итина на руки, позволяя Сяо Чжаню освободиться. Малыш бессознательно хмурится во сне, но, почувствовав знакомые крепкие руки, тут же успокаивается, уткнувшись щекой в плечо отца. Они медленно идут в детскую. Ибо несёт Итина, а Сяо Чжань идёт рядом, одной рукой придерживая спинку малыша, словно страхуя его даже сейчас. В уютной комнате, освещённой мягким светом ночника в форме кролика, царит тишина. — Держи, — шепотом говорит Ибо, передавая сонного мальчика обратно в руки Сяо Чжаня. Тот садится с ним на край кровати, укачивая на руках, пока Ибо достаёт из комода пижаму — ту самую, с крошечными мотоциклами, которую Итин обожает. Ван Ибо ловко и быстро, почти не тревожа сон ребёнка, снимает с него нарядную рубашку и штанишки. Сяо Чжань помогает ему, приподнимая сына, чтобы надеть пижамную кофточку, и бережно просовывая его маленькие ручки в рукава. Они работают молча, в полном понимании, их движения отточены до автоматизма. Ибо застёгивается пуговицы, а Сяо Чжань в это время надевает на Итина мягкие штанишки. Их пальцы иногда встречаются, их взгляды пересекаются над головой ребёнка, и в них — бездонная нежность и общее, безмолвное счастье от этого простого ритуала. Вот он, их малыш Итин, уже переодетый в мягкую, тёплую пижамку, пахнущую детским кремом и домом. Сяо Чжань нежно поправляет ему волосы, а Ибо поправляет одеяло. Они вдвоем укладывают его в кроватку, и Сяо Чжань, склонившись, на несколько секунд дольше обычного целует его в лоб. — Спи крепко, сынок, — шепчет он.

✦•····•✦•····•✦

Внедорожник уверенно несётся вперёд, разрезая ночную мглу. В салоне царит напряжённая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя. Ван Хаосюань, до этого полчаса молча смотревший в тёмное стекло, резко оборачивается на заднее сиденье. Его взгляд, обычно полный насмешки, сейчас серьёзен и даже суров. — Сестра, — режет он тишину, словно лезвие. — Ты им сказала правду? На заднем сиденье Сюань Лу мирно лежала, уткнувшись лбом в плечо Хайкуаня, но вопрос заставляет её вздрогнуть. Она медленно поднимает голову, отгоняя сонный морок, что густым туманом окутывает сознание. — Хотела, — выдыхает она почти беззвучно, и голос её звучит хрипло от усталости. — Я думала об этом весь день, подбирала слова... Но потом я увидела их. Кольца. И то, как они смотрят друг на друга. — Она замолкает, сжимая пальцы на коленях. — Ибо… он не готов услышать такую правду и мог воспринять это как нечто ужасное. Как будто его новая, хрупкая вселенная рушится, едва успев родиться. — И вправду, — тихо соглашается Сун Цзиян, сидящий рядом. Он смотрит прямо перед собой, его профиль в полумраке кажется высеченным из камня. — Не каждый день могут сообщить, что ты не совсем человек, а чего греха таить, в глазах многих — зверь. Для иных и вовсе монстр. — Он тяжело вздыхает. — А Ибо... Я говорил с ним сравнительно недавно. О будущем, о страхах. Желания стать частью нашей стаи, обрести когти и шкуру, в нём нет. По крайней мере, сейчас. Я видел в его глазах сопротивление самой идее. Он цепляется за свою человечность, как за якорь. — Мы даже не знаем, возможно ли это вообще, — продолжает Сюань Лу. — Ведьма, наложившая на него печать, мертва. Её магия ушла вместе с ней. Нет никакой гарантии, что мы сможем её снять. А укус... — Она содрогается. — Укус — это русская рулетка. Он может пробудить в нём волка, а может и сжечь изнутри. Мы не можем рисковать. Она снова опускает голову на надёжное плечо Хайкуаня, как будто ища защиты от груза непростого решения. — К тому же малыш их и так считает родителями, — спокойный голос Лю Хайкуаня смягчает обстановку. — Ибо весь вечер не отходил от Итина ни на шаг. «Сынок, дай папе салфетку», «Сынок, покажи дяде игрушку». Он вжился в эту роль всем сердцем. Они уже семья. Может, не нужно им ломать то, что и так прекрасно сложилось? — Может, и не сейчас. — Ван Хаосюань пожимает плечами, но в его уступке слышится нежелание сдаваться. — Отложим. Но я всё равно считаю, они должны знать. Рано или поздно. — Он обводит взглядом каждого в салоне, и его выражение становится жёстким. — Вы все знаете характер нашего Чжань-гэ. Он простит многое, но сокрытие правды, да такой... Он не просто рассердится. Он придёт в ярость. И тогда нам всем несдобровать. — Угомонись уже! — наконец в разговор вклинивается Ичжоу. Плавно вывернув руль на скрипучем повороте, он бросает строгий взгляд на младшего брата. — Будет время им сказать обо всём. Не дави на всех, А-Сюань! — Не давлю я! — недовольно бормочет Хаосюань, скрещивая руки на груди. — Я только… Его слова обрывает оглушительный визг тормозов. Ичжоу бьёт по педали с такой силой, что железо стонет. Машину резко бросает вперёд, а затем заносит в неконтролируемом скольжении. Хаосюаня с силой швыряет о ремень безопасности, а затем — лицом в холодное лобовое стекло. На заднем сиденье тела Сюань Лу, Сун Цзияна и Лю Хайкуаня с грохотом вжимаются в кресла, и если бы они были людьми, от них осталась бы кровавая каша из костей и плоти. — ЧЁРТ! — рычит Ван Ичжоу, его пальцы белеют, вцепившись в руль, пока машину, проскрежетавшую по асфальту, окончательно не разворачивает и заносит к самому краю обрыва. Где-то внизу, в чёрной как деготь пропасти, с глухим рёвом несёт свои ледяные воды река. Её поток способен перемолоть камни, а уж тело — так и вовсе в клочья. На секунду в салоне воцаряется мёртвая тишина, нарушаемая лишь шипением перегретых тормозов и бешеным стуком сердец. — Что случилось? — выдыхает Сюань Лу, протирая затуманенный взгляд. И тут же замирает, её вопрос повисает в воздухе, заострённый внезапным, животным страхом. В кромешной тьме, в двадцати метрах перед ними что-то мельтешит. Неясная, высокая тень, которая не стоит на месте, а будто вибрирует, сливаясь и распадаясь, словно туман, но плотный, тяжёлый, поглощающий свет фар. От него веет таким древним, таким абсолютным злом, что воздух в салоне становится густым и горьким. — Куань-гэ, — голос Хаосюаня становится беззвучным шепотом, полным невысказанного ужаса. Он не шевелится, застыв, как каменное изваяние. — Срочно звони нашим. Скажи, чтобы разворачивались и ехали куда угодно, но не сюда. И желательно так, чтобы экран не светил вообще. Хайкуань, не отрывая взгляда от тёмной фигуры, с неестественной медлительностью достаёт телефон. Его огромная ладонь закрывает экран, когда он набирает номер. Проходят несколько мгновений тишины, нарушаемых лишь короткими, приглушенными гудками. — Куань-гэ, мы скоро будем. Едем прямо за вами, — проносится бодрый голос Чжу Цзаньцзиня. — Нет! — голос Хайкуаня звучит глухо, но с железными нотками, что, кажется, сам воздух содрогается. — Разворачивайтесь сейчас же! И всем остальным тоже скажите, прямо сейчас. — Что происходит? — в голосе Цзаньцзиня слышится тревога. — Просто делайте то, что вам говорят! — шипит Хайкуань и разрывает соединение. В салоне снова повисает тишина, на этот раз тяжёлая, давящая, как свинец. — Это то, о чём я думаю? — Сун Цзиян содрогается, и по его спине пробегает судорога первобытного страха, того самого, что сидит в каждом волке. — Они его нашли? — Да, — Ичжоу не отводит взгляда от тени. — А он выследил нас. — Одно радует. — Хайкуань нервно усмехается, и этот звук похож на предсмертный хрип. — От падения в реку нам ничего не будет. — И выбора у нас нет, — констатируя страшный факт, добавляет Хаосюань. Его бравада испаряется, уступая место холодному, безжалостному реализму. — Мы не можем вступить с ним в схватку. Наши когти ничто для него. Он просто разорвёт нас в клочья. И ему даже не придётся для этого напрягаться. Слова застывают в ледяном воздухе. Ичжоу не отвечает. Его взгляд, полный мрачной решимости, на секунду встречается с Сюань Лу в зеркале заднего вида. Этого молчаливого диалога достаточно. Он с силой, от которой трещит пластик, выключает фары. Салон погружается в кромешную тьму. А затем его правая нога с нечеловеческой силой вдавливает педаль газа в пол. Мощный двигатель ревёт, как раненый зверь, внедорожник срывается с места и с разгона летит прямо вперёд — к краю обрыва и в чёрную пустоту за ним. — ДЕРЖИТЕСЬ! — кричит Ичжоу, но его голос тонет в вихре ветра и рёве мотора. Невесомость. У всех перехватывает дыхание, когда внедорожник на секунду замирает в пустоте, а затем носом устремляется вниз, к ревущей внизу реке. Ледяной ветер бьёт в стёкла. И в этот самый миг, в грохоте падения, они все видят это. Та самая тень на краю обрыва не бежит. Не издаёт ни звука. Она просто собирается и совершает один мощный прыжок. Её силуэт, чернее самой ночи, на мгновение заслоняет луну, и тогда они чувствуют нацеленный на них взгляд, полный древней, ненасытной жажды. Он не просто преследует их. Он уже догоняет. Удар о воду оглушает, на секунду вышибая разум. Ледяной шок, словно удар тысяч игл, пронзает тела. Треснувшие стёкла не выдерживают чудовищного давления — они взрываются внутрь салона, и тут же ледяная тьма реки с рёвом обрушивается на них, заполняя всё пространство, вытесняя последний глоток воздуха. Ван Ичжоу действует на инстинктах. Ещё до того, как машина окончательно пойдёт ко дну, он с силой выбивает плечом покореженную дверь. Вода хлещет мощным потоком, вырывая его из кресла и увлекая в пучину. Он не плывёт — он борется, его могучие руки отчаянно рассекают бурлящую воду, цепляясь за скользкие камни на дне, чтобы оттолкнуться к поверхности. Хайкуань, не выпуская из рук Сюань Лу, с силой выталкивает её через разбитое окно. Её тело, легкое и гибкое, тут же подхватывает течение и швыряет на скалу. Она успевает вцепиться в острый выступ, её пальцы кровоточат, но хватка волчицы не ослабевает. Он же выныривает следом, хватаясь за следующий выступ. Сун Цзиян и Ван Хаосюань выбираются почти одновременно, отталкиваясь от тонущего каркаса внедорожника. Сильное течение бросает их, как щепки. Хаосюань с хриплым криком хватается за полузатопленную корягу, но и она с треском ломается под его весом, увлекая его под воду. Цзиян успевает схватить его за куртку и с рывком, напрягая каждую мышцу, вытягивает на поверхность. Они не плывут, они выживают. Каждое движение даётся с невероятным трудом. Ледяная вода сковывает мышцы, высасывает тепло и силы. Они хрипло дышат, их лёгкие горят, глаза вылавливают в кромешной тьме любой силуэт, любой намёк на спасение. — Берег! — хрипит Ичжоу, он цепляется за нависшую над водой ветку старой ивы. Ветка гнётся, трещит, но держит. Он одним рывком вытаскивает себя из потока и, не останавливаясь, поворачивается, чтобы помочь другим. Хайкуань, все еще держа за руку Сюань Лу, подхватывает её и почти выбрасывает на мелководье у самого берега. Она падает на камни, кашляя ледяной водой. Сун Цзиян и Ван Хаосюань, помогая друг другу, с последними силами выползают на мокрый галечник. Они валятся без сил, их одежда тяжелеет от воды, дыхание вырывается клубами пара в морозном воздухе. Они на берегу. Но прежде чем кто-либо успевает перевести дух, сзади, из реки, доносится глухой, мощный всплеск. Не такой, как от падения камня или бревна. Это звук, с которым из воды выходит Нечто Огромное. Мокрое, тяжёлое, неумолимое. Они оборачиваются. И замирают. На самом краю воды стоит безобразная тварь, смутно напоминающая волка. Вода стекает с его тёмной шкуры. Он не дышит тяжело, как они. Он просто стоит. И смотрит. Его молчание страшнее любого рёва. — Будем сражаться! — рычит Ван Ичжоу. Они все отползают от воды, спина к спине, образуя тесный круг. Пятеро против одного. И у них нет ни единого шанса. Ичжоу первым делает глубокий вдох, и его тело окутывает клубящийся черный дым. Через мгновение на его месте уже стоит матёрый чёрный волк размером с лошадь, с горящими янтарными глазами и оскалённой пастью. За ним — Хайкуань. Его превращение похоже на землетрясение — мощное, стремительное. Его серая шкура сливается с ночью, а низкое рычание обещает смерть. Дым, окутывающий Сюань Лу, нежен и стремителен, как сама ночь. На её месте оказывается стройная волчица с чёрной шерстью, гибкая и смертоносная. Сун Цзиян и Ван Хаосюань превращаются почти синхронно. Рыжий волк Цзияна и чёрный, подвижный Хаосюань занимают свои места в кругу. Пять пар светящихся глаз — янтарных, серебряных, желтых — прикованы к одному противнику. Древнее существо делает шаг вперёд. Его тень кажется больше его самого, она поглощает лунный свет. Раздаётся тихий, скрежещущий звук, похожий на скрип камня о камень, — и в темноте проступают очертания длиннейших, похожих на кривые кинжалы, когтей. Ичжоу издает оглушительный боевой рёв, бросающий вызов самой смерти. И по этому сигналу стая бросается в атаку. Они не бегут к нему — они набрасываются как одно целое. Ичжоу — в лоб, отвлекая. Хайкуань и Цзиян — с флангов, пытаясь вцепиться в могучие конечности. Сюань Лу и Хаосюань, быстрые как молния, атакуют сзади, стремясь найти слабое место. Это танец смерти под аккомпанемент рычания, звонких ударов когтей о непробиваемую шкуру и сдавленных стонов от полученных ран. Они сражаются. Не на жизнь, а на смерть. Это длится вечность — идёт отчаянная, самоубийственная схватка. Ичжоу отброшен с разорванным плечом, Хайкуань хромает, истекая кровью из глубокой раны на боку. Их атаки скользят по древней шкуре, как иглы о сталь. Существо лишь лениво отмахивается, и каждый взмах его лапы отбрасывает волков с сокрушительной силой. И в тот миг, когда отчаяние начинает накрывать, с опушки леса доносится вой. Не один, а множество — яростный, вызывающий хор, в котором слышны голоса всей стаи. Из-за деревьев, сливаясь в единый поток, выходят ещё одиннадцать волков. Древнее существо на мгновение замирает, его внимание наконец-то оторвано от измученной добычи. В его молчании впервые появляется оттенок... интереса. А высоко на утёсе, над всей этой бойней, наблюдает Мэн Цзыи. Её руки взметаются к небу, а невидимые нити магии устремляются вниз. Она не сражается когтями, её оружие — сама природа. Ведьма направляет магические удары на существо, заставляя его зарычать от боли. Она создаёт барьеры из сгустившегося воздуха, пытаясь замедлить его чудовищные движения, давая стае драгоценные доли секунды для манёвра. Новый прилив сил, ярость от вида раненых собратьев и поддержка магии Мэн Цзыи — всё это сливается в единый порыв. Стая смыкается вокруг древнего врага, словно стальные тиски. Когти и клыки впиваются в непробиваемую шкуру, магия опутывает его шевелящуюся тень, замораживая и сковывая. Кажется, они нашли свой ритм, они держатся, они отвлекают его от цели. И в один миг чудовище просто перестает обращать на них внимание. Оно замирает на мгновение, его голова поворачивается, словно улавливая некий звук, недоступный ничьему другому слуху. Затем, с оглушительным рёвом, в котором ярость смешана с нетерпением, оно делает мощный прыжок — не в сторону стаи, а прямо через их строй, сметая Ци Пэйсиня и Фаньсина, как пустые коробки. Его массивное тело обрушивается на старую горную дорогу, ту самую, по которой они ехали. Камни трескаются под его тяжестью, и с неумолимой, ужасающей скоростью оно начинает удаляться, прокладывая путь вверх, в сторону города, оставляя после себя лишь облако пыли и грохот шагов. На берегу воцаряется оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием истощенных волков. Один за другим они взбираются наверх к Мэн Цзыи, принимая человеческий облик. Мокрые, дрожащие от напряжения и холода, в крови и грязи. Они смотрят на стихающий вдали грохот. И сначала это просто недоумение. Почему он отступил? Почему просто ушел? И вдруг, как удар хлыста, приходит осознание. Их взгляды встречаются — усталые, полные боли, и в них вспыхивает одна и та же леденящая догадка. Сюань Лу медленно поднимает руку ко рту, её глаза расширяются от чистого ужаса. — О боги, — её шепот едва слышен, но он режет тишину острее любого крика. — Он идёт на зов чистой крови. Он идёт за ними.