Лето октябрьских тонов

      В автобусе ужасно душно. Душно и тесно. Приходится прижимать коленки к груди, чтобы помещаться на синеватом кресле, — которое знатно потрепало время, — ведь под ногами сумка с вещами, которую не очень-то хотелось пачкать обувью. От духоты Верховенского спасает только окно, к которому он прислоняется щекой, наблюдая за мелькающими деревьями. В наушниках уже по третьему кругу играет тридцатиминутный плейлист, но Пьер неустанно регулирует громкость, то заглушая говор попутчиков, то наоборот прислушиваясь к их болтовне. Невольно ловя себя на мысли о том, что не то он ожидал от легендарной путёвки в литературный лагерь, Петруша удобнее поставил ноги, обнимая колени. Хотя, нельзя ещё судить о месте, куда тебя везут, лишь по транспорту, верно? Да нет, бред какой-то. Пётр был уверен, что лучше б он весь июнь проторчал дома, в четырех стенах, с кондиционером над головой, а не вот это всё. Но делать было уже нечего, ведь большая часть пути проехана.       Из всех детей, что были в автобусе, Верховенский хорошо знал только Эркеля — белокурого парнишку со своей школы, которому так же посчастливилось выиграть путёвку в этот лагерь. Они общались ещё до конкурса, поэтому тот факт, что именно Эркель станет его «верным товарищем в этом бренном мире», Пётр принял спокойно. Светловолосый не мешал во время поездки, лишь наблюдал за присутствующим, изредка улыбаясь на какие-то моменты, слушая любимую мелодию одним проводным наушником. Иногда он поглядывал и на Пьера, но вновь же, молчаливо, с лёгкой, тёплой улыбкой.       Верховенский лениво повернул голову на параллельный ряд, взглядом улавливая мальчишку, что, уперевшись ногами в кресло спереди, скрестил руки на груди и, по видимости, спал. Его чёрная кепка, которая чем-то напомнила Пьеру фуражку, съехала на глаза, а потёртое временем, серое пальто совсем выцвело. Пётр невольно поймал себя на мысли, что этот тип или с севера приехал, или просто не посмотрел погоду на ближайший месяц. Кто в здравом уме будет сидеть в пальто, в такой духоте? — У кого-нибудь есть еда? — раздалось где-то позади. И именно эта фраза стала причиной тому, что Петруша решил для себя хоть немного сделать вид, что хочет ехать в этот лагерь. Ладно, пусть, дорога душна. Пусть галдят дети вокруг. В этом всё ж, должно быть хоть какое-то удовольствие, раз все дети так мечтают хоть раз в лагере побывать.       Верховенский и Эркель одновременно обернулись, причём первый даже решился вытащить один наушник. Сзади них сидел парниша, в такой же кепке, что и тот тип в пальто. Довеском для сравнения стал шарф на шее мальчишки, небрежно обмотанный вдвое и закинутый на плечо. А ещё этот полосатый... Пиджак? «Они что, с одной Кудыкиной горы приехали?» — ухмыльнулся на свою же мысль Пьер, но вслух не посмел даже хмыкнуть. — Чревоугодник? — с опаской спросил кудрявый парнишка со стороны, где сидел «чел-из-Сибири-номер-один», недоверчиво осекаясь. Верховенский непонимающе сдвинул брови. Точно. Тот самый, с параллельного класса. Как его там? Шарнов? Шатков? Ах, точно, Шатов! О нём учитель историии невольно вспоминает, когда поднимается религиозная тема. Православный до мозга костей. Странно, что он тут забыл вообще? — Что?.. Нет. Просто утренний жор, — бросил брюнет, снова поворачиваясь к Эркелю: — Так что? За мной не заржавеет. На первом же обеде отплачусь. — Мы не брали с собой ничего, — отрезал Пьер, отворачиваясь и открывая плейлист, чтобы переключить песню. — ACDC? Круто. Мне они тоже нравятся, — уловив краем глаза чужой экран, улыбнулся незнакомец. Он упёрся коленями в своё сиденье, дабы видеть ребят спереди, а после резво протянул им руку для рукопожатия: — Я Остап. — Приятно. Эркель, — дружелюбно отозвался златовласый, пожимая руку Остапа, параллельно убирая в карман джинсовых шорт красный мячик, который подкидывал, чтоб развлечься. Он кивнул на Верховенского, добавляя: — Это Пьер. — Необычно, — с видом знатока, кивнул Остап, после протирая тыльной стороной ладони нос: — Производное от Пьеро? — От Петра, — поправил его Петруша: — Полностью — Пётр Степанович Верховенский. Но Пьер мне нравится больше. Поэтому так. — Пардоньте, Пётр Степанович, — тут же извинился Бендер, прикладывая ладонь к груди, якобы раскаиваясь.       Тут автобус качнуло. Большинство, не ожидая такого, схватились за поручни перед собой, что были прикреплены к спинкам сиденьев. И тут у кого-то лопнуло терпение… — Я так больше не могу, — подскочив со своего места, солидный парень резким движением снял с носа круглые очки и, придерживаясь за кресла, зашагал к водителю: — Молодой человек! Извините, но долго ли ещё? Весь автобус качает как вещи при первой стирке, духота неимоверная, так ещё и едем мы кой-как! Говорилось, что на дорогу от места регистрации и проверки документов до лагеря — полтора часа. Мы едем уже все два! Мы опоздаем на перерегистрацию и распределение! Вместо должного 5 отряда, мне выдадут какой-нибудь 23 с краю! — Пошёл чёрт по бочкам. — выпалил Остап, как-то устало присвистнув. — Ты его знаешь? — тут же решил уточнить Верховенский, вопросительно изгибая бровь. — Кто ж не знает? Саша Чацкий. Золотой призёр двух всероссийских олимпиад, наш сверстник, — новый знакомый пожал плечами, продолжая: — Все сразу поняли, что он, в его школе, получит путёвку сюда без проблем. Говорят, гений. А я думаю, что немало горя он от своего ума и характера хлебнёт. — Ну, то ум, а то характер, — возразил Эркель: — Разные вещи, всё ж. Хотя да, в наше время тяжко с этим… — А кого ты ещё здесь знаешь? — решив, что неплохо было бы расспросить о присутствующих, вновь спросил Пьер: — Может, кто-то на слуху ещё? — Не, — Остап снова потёр нос, оглядывая автобус: — Только Чацкого. — А этот? Не твой ли земляк? Похожи вы больно. — Петруша указал на парня в пальто, что проснулся от резкого толчка и сонно осматривался, приходя в себя. — Этот-то? Может и земляк. Сейчас узнаем, — Бендер пожал плечами, двигаясь к проходу между рядами и, цепляясь за спинку кресла около незнакомца, ловко к нему подсел, вразвалочку. Шмыгнув носом, он протянул тому руку: — Остап Бендер. Клёвое пальтишко. -- ..Я не жму руки, — как-то хрипло отозвался шатен, поправляя ворот верхней одежды, а после кепку. Помолчав, чем вызывая неловкую паузу, он нехотя буркнул: — Гриша. Печорин.       От Печорина пахло табаком. Слегка, но того было достаточно, чтобы распознать запах. Остап сразу заметил и то, что в боковом кармане чужой сумки со шмотками виднелась прямоугольная коробка с тонкой линией посередине, отмечающей крышку. Курит. И явно много. Не мог тот, кто пробует, успеть пропахнуть. Да и мелковата пачка на месяц, даже начинающий берёт минимум две. Значит, в глубине суммки упрятано больше, а это страховая — для перекура во время пути, если приспичет. — Ты бы перепрятал их, Гриш, — заметил брюнет, взглядом указывая на пачку сигарет: — Запалят, все вещи перероют, и будешь маяться потом всё лето от расспросов вожатых и желания найти сигарету. И так запашок есть, но то можно слить на курящих родственников. — Разберусь, — прохрипел Печорин, чуть покашляв, прогоняя остатки сна и першение в горле. — Как знаешь. Если всё ж спалят, обращайся. Лишняя всегда найдётся, — Остап подмигнул ему, получая в ответ понимающий кивок. Тут автобус снова качнулся: — Ай, блять!       Бендер больно ударился лбом о спинку сидения спереди, тут же хватаясь ладонью за место ушиба. Чацкий, всё ещё стоя у водителя, чуть не улетел лицом в пол, но вовремя ухватился за поручни. То стало для него новой причиной продолжить конфликт. Позади раздался шелест бумаг и вскоре, листы объявились и на полу. — Вов, ну я же просил, не доставай сейчас! Приедем, я послушаю, — голос принадлежал парню через кресло от Печорина. Следом после слов, в проход спустился на коленях мальчишка с чёрными кудрями до плеч. Торопливо убирая локоны за уши, он собрал листочки, возвращаясь на своё место. Снова последовал голос его соседа по креслу: — Еще и колени заморал! Ну Вова, блин! — Колени отмыть можно, — грустно заверил Ленский, с нотками всемирной печали парируя: — Листов не отмоешь, вот что страшно! Ты посмотри, Женечка!.. Как теперь это назовёшь всплеском эмоций поэта? Как на туалетной бумаге, которую я ещё и украл где-то, честное слово… Как обычно всё!.. — А я тебе говорил! — Онегин недовольно фыркнул, забирая у того поэмы и запихивая в рюкзак бардового цвета: — Нет, тебе же приспичило мне показать! Будто бы я не знаю, что там всё прекрасно! Надо ж самоутвердиться, мы ж не верим мне на слово, да? — Ну Женечка, не надо их так сгибать, помнуться!.. Женя! — уже чуть ли не плача просит поэт, потянув руки к рюкзаку с бумагами, но тут же угрожающе получая по ладоням. Притянув руки обратно к себе, Ленский, глазами полными обиды, смотрит, как Евгений поправляет бумагу уже сам, аккуратно вкладывая её в тетрадь с другими стихами. — Всё, — Онегин откладывает рюкзак, застегнув его и повернувшись на партнёра, глядя прямо в те саме, обиженные глаза: — Как маленький ребёнок, право. Ну всё, перестань дуться, — подтянув Владимира к себе, он приобнял его. Поэт молча опустил голову ему на плечо, устало вздыхая: — Сейчас приедем, закинем вещи, поедим, в комнате устроимся и пожалуйста, я весь твой. Стихи, статьи, хоть лекции мне читай. Я сам хочу приехать быстрее. Только бы уже лечь. Спины не чувствую...       Наблюдая за этой картиной Верховенский сморщился. Приторно мило. Фу. Отвернувшись снова к окну, Пьер включил музыку громче. Ещё минимум полчаса, сколько б Чацкий там не ругался. Всё ж, зря Петруша сюда решил поехать. Тоска всемирная, даже собеседника толкового нет.       На самом заднем ряду кресел перелистнули страницу. «Бабочки. Франция. Сборник с иллюстрациями». Николай Ставрогин, — тот самый человек в этой компании, что поехал сюда за деньги, но не ради кого-то, и точно уж не по выйгранной путёвке, а по идеи своей любимой матушки, — снова уткнулся в строки, последний раз глянув на затылок Верховенского. Коля сразу уловил, что именно этот парень подойдёт ему в собеседники. Ему тоже не нравится здесь.