Одна из ночей вечности

5:42. Примерно. Не знаю, сколько это будет продолжаться. Этот вечный грохот в ушах, отзвуки полузабытых событий. Я состою из всех милисекунд, которые были потрачены впустую... год? Или два дня назад. Каменные плиты давят на мое бренное тело в измученном тряпье к которому присохли комки грязи из протекающих стен несокрушимого здания, тянущегося к туманным небесам, пропитанным воплями истоптанных собственной болью узников. Я пытался создать кокон, но все мои старания ни к черту, так же, как и состояние здоровья. Бодроперцевые настойки, вручаемые чьей-то Левиосой периодически спасают от благословенного конца, хотя я уже перестал понимать разницу между жизнью и смертью, ведь здесь все пропитано запахом гнили. Я сам словно горсть гнили, которая осыпается наземь и пропитывает землю, чтобы родить нечто новое. День за днем. Свет сменяет тьма, но где-то внутри пытается зажечься хоть что-то, способное отогреть мои внутренности до хрустящей корочки. И кому говорить спасибо за все, что происходит в уже иссыхающих, но до недавно способных на что-то мозгах? А, Люциус? Себе? А ты видел, в какое дерьмо превратился? Запускаешь руку с отросшими ногтями, превратившиеся в когти, в прорезь тюремной робы; вонзаешь их в истертую кожу на пояснице, вспоминая как катался перед этим по полу, жалея свою жалкую шкуру, взывая к предкам-аристократам. Но эти самые аристократы плюют тебе в глотку, желая подавиться родственным ДНК. Костяшки избиты в попытках пробить путь на свободу, или же дальше на дно, в тот ад, который ты заслужил. Или нет? Хотел бы разобраться? По пальцам течёт хваленая голубая кровь Малфоев и ты вновь падаешь на спину, ударяясь головой о все тот же грязный пол. Каждый раз на одно и то же место, будто на нем и очертили бы мелом магглы твой труп. Место твоего кокона, из которого ты иногда выглядываешь, отбрасывая с лица клочки когда-то белокурых волос. Взгляд мечется из стороны в сторону, выискивая что-то в камере, еле-еле освещаемой предрассветной мглой, проскальзывающей сквозь решётки неприступного строения. Кап-кап. Рука тянется под жалкое подобие брюк, которые свисают ошметками на бедрах, растянутые на полусогнутых ногах. Плоть отзывается лёгким подрагиванием на первое прикосновение. Первое за сегодня. Окровавленная рука обхватывает несколькими минутами раннее полуживой член и проводит мягким движением от головки, пытаясь привести в чувство. Ладонь липнет, но это совсем неважно. Слышно лишь полухрип-полувздох из уст Люциуса, который несмело привлекает внимание хоть кого-то, чего-то. Пробуждает самого себя из оков отчаяния. Член начинает пульсировать сильнее, отдавая себя на милость ласки хозяина. Мужчина водит рукой вверх-вниз, замедляясь и ускоряясь без определённого темпа, будто намереваясь стереть и так давно огрубевшие ладони. Перед глазами проступают звезды; их увидеть он может только так. Сбитое дыхание и дрожащая рука — спутники Люциуса в ближайшие пару минут. В момент разрядки, озаренный белым маревом, вспорхнувшим на мгновение в воздухе, Люциус почувствовал себя человеком, воистину. Пока липкое нечто образовывало на ладони розовый цвет и смердящий пот стекал за шиворот, ногу схватило судорогой и опавшая плоть стала остывать. Мгновенье забвения и пробуждения слились воедино, скрепляя порванные струны черствой как старый ломоть хлеба, души Люциуса. В эту секунду он снова стал молодым и не опороченным чужой жаждой власти. Где-то издалека доносился плеск волн о покрытый мхом каменный монумент, удерживающий в себе сумасшедших по своей воле. Шум успокаивал, изображая из себя симфонию умиротворения. Или это лишь звон в ушах несчастного?