Нажать на курок

Никогда раньше не было такой тишины в квартире. Никогда. Вот, уже как неделю, Шерлок пропал. И он мог бы забить на это, зная, что тот в любом случае вернется. Но что-то говорило об обратном, а точнее — всё. Начиная с Майкрофта. То, как он на него реагировал при каждой их встрече: сжав и без того тонкие губы в белую полосу, напряжённо смотря прямо в глаза и каждый раз повторяя, чтобы тот был осторожней. Скорее всего, он давно что-то понял, очень давно и хорошо понял, но упорно занимался самовнушением обратного. Он не хотел принимать противную правду, вечерами сидя в кресле и нервно выворачивая собственные пальцы. В сплошной темноте кабинета лишь бледный свет луны освещал его напряженное лицо, искривлённое гримасой слепой ярости и одновременно подавленной растерянности. Он стал меньше спать и есть. Знакомые обеспокоенно оглядывали его, уверяли, что всё хорошо, с Шерлоком ничего не случится. С ним, может, и ничего не случится, а вот с Джоном… Со временем нарастала банальная усталость. Он целыми днями сидит в кресле, но не чувствует того удовлетворённого расслабления, какое всегда испытывал, погружаясь в махровые объятия. Телесные и душевные боли, мучившие исхудалое тело, слишком многочисленны, чтобы можно было в них разобраться. Спустя еще пару дней он просто смирился. В его рационе всё чаще стал появляться виски, а иногда и что-то более дешманское. Он перестал выходить из дома. Кажется, сам Ватсон и не помнил, когда последний раз с кем-то общался, кроме самого себя. Миссис Хадсон он давно отпустил в «отпуск». Или же по-другому ей стало плевать: платит, пусть живет, ей здесь делать нечего. Даже ей он стал противен. Это мелькало в её речи и во взглядах, которыми она его прожигала. Как-то, когда она уже, собрав вещи, шла к выходу и заглянула к нему, она тихо-тихо прошептала что-то и направилась дальше, громко хлопнув входной дверью, заставив его вздрогнуть. «Мужчины не плачут». Все родители говорят это своим мальчикам с самого раннего возраста. Но в этот момент он готов был отчаянно разрыдаться. И он перестал держать себя, не для кого и незачем. Разрывая до крови обожжённое алкоголем горло, крича на самого себя. Горячие противные слёзы затуманили взгляд. Но так ведь лучше. Лучше не видеть уже надоевшее до омерзения собственное отражение. Впервые в жизни, именно в этот момент он подумал о том, чтобы свести счёты с жизнью самостоятельно. Он прошел за всю свою жизнь через столько дерьма, смертей и предательств, но именно в этот момент он вспомнил о револьвере в своём шкафу. Слёзы всё ещё непрекращающимся потоком текли по лицу, капая на колени, но губы задрожали и скривились в подобии озарённой улыбки. С трудом поднимаясь с кресла, он на дрожащих ногах идет в свою комнату. К шкафу. Он знал, что не получится. Застрелить себя Джон не сможет. Но попытаться никто не запрещал. Хриплый смешок с примесью продолжительного кашля смешивается с тишиной, пропадая в большом пространстве. Кажется, тело резко слабеет, и вот он уже не может подчинить себе ноги. Глухо рухнув на колени, он заходится новым приступом кашля, не стесняясь отхаркивая на пол. Глаза не меняют своего безумного огонька на что-то другое, лишь безразлично отрываются от крови, окропившей паркет, цепляясь за приоткрытый ящик с блестящим в нем металлом. Осторожным движением, будто боясь уронить, он выуживает пистолет. Ствол мягко блестит под резкими слепящими лучами утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь щели в наглухо зашторенных окнах. Он взвешивает его на руке. Заряжен. Ватсон хрипло хмыкает, проходясь дрожащими пальцами по стволу. Аккуратно кладет из руки в руку, будто изучая. Он тянет. Оторопь и громадное отвращение от своих действий и мыслей. Странный коктейль эмоций в данной ситуации. Очередной глухой смешок срывается с пересохших губ. Джон медленно поднимается, руки, словно сломанные, безвольно тянутся за торсом, крепко сжимая револьвер вспотевшими ладонями. В голове против воли её носителя раздаётся ласковый голос: «…Скоро все пройдёт, Джонни…» Рот наполнился противным кислотным привкусом. Мужчина бухается в кресло, а оружие падает к ногам. — Заткнись, заткнись, заткнись! — повторял он, переходя на крик. — Заткнись… «Ты как, Джонни? Искренне обеспокоенный взгляд напарника.» — …Лучше не бывает. Он опускается обратно в кресло, не заметив, как вскочил. Глаза болят от многочисленных и ненужных слез, но почему-то не перестают выливать из себя всё, накопленное годами молчания и сдержанности. Резко сгибаясь пополам, Ватсон заходится новым кашлем. Он душил и сотрясал в невыносимой судороге всё его тело. Сражаясь за каждый бесполезный глоток воздуха, он отчаянно скрёб по горлу. Самая нелепая смерть. От этого стало смешно. Пора бы ему, конечно, сдохнуть. Но желательно быстро и безболезненно. Он валится с кресла, утыкаясь лицом в тёмный ковёр. Кашель и не думал оставить его, превращая горло в один горящий комок нервов. Покрасневшие глаза судорожно искали спасения и мельком постоянно цеплялись за револьвер. Тот будто насмехался над ним. «У тебя нет выбора. Просто облегчи свои никчемные страдания. Всем будет лучше. Тебе же лучше. Ты сам этого хочешь.» Последние отхаркивания и он в очередной раз освящает эту квартиру, свой смертный одр, ранней кровью. Белый шум в голове, пелена горячих слёз искреннего отчаяния и истерики. Они не мешают нащупать оружие. Тело заваливается в строну и, глухо падая, сжимается. Колени подтянуты к грудине. В одной руке пистолет, другая давит на глаза. Раньше доктор лишь смеялся от бытового описания психа в мелких юморных статьях: сидящего в углу, кричащего без причины, качающегося взад и вперед. Иногда он встречался с ними, но те, коих ему показывали, либо молчали и впивались взглядом в стену, либо бормотали что-то нечленораздельное. Не более. А теперь, лишь судорожно всхлипывая, поднося к губам пистолет, мысленно соглашается с тем психиатром, который выносил ему этим мозг. Кажется, его сейчас реально прорвёт на смех. Металл ложится на язык и скользит чуть глубже, оставляя мимолетный солоноватый оттенок во рту. Нужно нажать на курок быстро, не думая, прямо сейчас, иначе он этого не сделает никогда. Определенно, новый анекдот от «Таймс». Тут же в кармане задребезжал телефон, резко разрезая скопившуюся тишину смешанную с тихими отголосками подобия страданий. Мозг даже не пытается подать хоть какой то сигнал, полностью отдавая контроль неразумному телу. Он пропускает звонок, в который раз недоумённо поднимая глаза в потолок. Последние две недели никто не звонил и не писал. Плевать. Даже Майкрофт. Второй звонок. Теперь накатило бессилие и раздражение. Ему даже сдохнуть спокойно не дают. Или же это у него кишка тонка. Ватсон вытащил потрёпанный временем мобильник и приготовился кинуть его в стену, но что-то резко его остановило. Продолжавший звенеть в замахнувшейся руке, телефон давил на спазмирующий мозг, раздирая виски. Красные глаза с присущим им уставшим, беспомощным взглядом опустились к окну. Ему, конечно, могло показаться. Конечно, после всего этого его крыша поехала, или же это просто игра света. Абсолютно плевать. Знал бы, как рвет живот от такой картины? Заплаканный мужик в возрасте, прошедший войну, сетовавший об отношении «друга» к себе, с пистолетом во рту в скрюченной позе, на подобии эмбриона. Уссаться. Он, хрипя, поднимается на ноги. Все-таки он не может это сделать. Вместо телефона в стену летит револьвер, с глухим звоном отскочив. Джон взглянул на экран. Неизвестный. Глаза заслезились. — Слушаю, — грубо и сухо, но какое это имеет значение? Секунда молчания и он, прикидывая что-то в голове, собирается сбросить и закончить начатое. Хоть как-то. — Привет, Джон. Широкая улыбка озарила мокрое лицо. Рука, державшая телефон, сжала его чуть ли не до треска. Полная непонимания и смешенного гнева минута тишины. Тянувшаяся минута казалась вечностью. Склизкой и долгой. Дыхание участилось, голова пошла кругом, а комната медленно пошла ходуном. Захотелось блевать. Из горла рвался задушенный крик, но что-то мешало, а слёзы в очередной раз поползли по щекам. Кажется, он начал громко хрипеть и пытаться что-то произнести. Полное непонимание и неверие, вкупе с явным невменяемым состоянием, делали свое дело. Пришлось прикусить язык, чтобы желудок не вывернулся наружу. Он чувствовал, что открой он рот — и его понесёт. — Джон. Приглушённо и холодно. Этот тон адресовался только ублюдкам, посягнувшим на Шерлока. Только тем, кого он ненавидит, желает изничтожить ценной жизни. Напоминал бесчувственный шёпот, коим как-то одарил он Мориарти во время их очередной несуразной встречи. Помнится, он как-то сочувственно глянул за спину детективу и вперился понимающим взглядом в доктора, слегка улыбнувшись. Он изначально всё знал. Плевать откуда и как, но он знал. Когда же Шерлок с развороту умчал к дверям, Джон неожиданно обернулся. Мориарти безучастно наблюдал за ним, но за секунду сменив выражение лица на более презентабельное, подмигнул ему. Реальность. Боль. Слёзы. Беспомощность. Шерлок. Будто говорил издалека. Шум на заднем фоне. Звук, который не перепутать ни с чем. Гул машин и свист ветра. Моментальное осознание ни капли его не удивило. — Не делай эт… Что-то в голове глушит его голос. Два шага сокращают расстояние до окна. Он резко распахивает его. Улица оживлённая, но он и не пытается выискать его. Глубоко вдыхает, наполняя прокуренные лёгкие едким газом и на выдохе кричит в трубку, срывая заглушенный дорогой голос: — УБЕЙ МЕНЯ! Срываясь на дикий истерический смех продолжает. — УБЕЙ МЕНЯ! ЗАСТРЕЛИ, — слёзы в который раз смачивают сухую панику. — ДАВАЙ ЖЕ. Первое попавшее под руку. Черный маркер, которым когда-то любил отмечать газетные вырезки Ватсон, вместо ненужного перевода бумаги. Зубы обозлённо вгрызаются в колпачок, после выплюнутый на неудержимый поток людей. Дрожащая рука вырисовывает крест на потном лбу и роняет его к ногам. С того конца ни звука, но он чувствует замешательство. — Давай же, Шерлок… Как можешь только ты… Сделал и забыл, просто нечаянная трагедия, — мужчина тихо избито зашептал, сжав подоконник. — Я все с самого начала знал, я знал… И теперь пришло время, так чего же ты медлишь?! Безжизненное «Прощай» и всё. Длинные гудки и телефон, выскользнув, разбивается об пол, отделившись на составные части. Вторая рука в поддержку первой хватается за поверхность, пытаясь удержаться. Пустота и невероятное облегчение. Это — то, что ему было нужно. То, чего он жаждал последние несколько месяцев. Благодарная улыбка, подсохшие соленые разводы неприятно стягивают кожу вокруг рта. Он в последний раз шмыгает и трёт глаза. Отдалённо слышится звон разбитого стекла, но это не сбивает радость и накатившее расслабление. Лишь немая благодарность. Мимолётный свист… Долгожданная темнота. Больше ему не придётся трястись над собственными чувствами и жизнью, больше нет. Он отдался воле другого. Оставил свою судьбу на него, и… остался доволен.