Сквозь сумерки веков

Юй Цзыюань нервничала перед помолвкой. Может, потому что её разрывали один раз до этого. Может, когда она поняла, что Фэнмянь любит не её, а Цансэ-саньжэнь, былые чувства притупились. Когда она хотела попросить найти себе кандидата получше, Мэй Шань Юй внезапно для всех сотрясли тяжелые время. Ордену нужна была опора. Поддержка, которую мог дать только Юн Мэн Цзян. Юй Цзыюань ликовала в душе. Смотрела на то, как Цзян Фэнмянь неискренне клянётся в любви и преклоняется перед небом и землей. Понимала, что от этого брака ничего хорошего не могло выйти и с самого начала. Она прекрасно знала, на что идёт и не ждала чего-то особого первое время. Но потом позволила себе выплеснуть копившиеся долгое время эмоции — и с завидным постоянством делала это каждый день.       Юй Цзыюань была ужасной женой и не менее ужасной матерью. Она по пальцам могла пересчитать, когда обнимала А-Чэна, не беря в расчет последние минуты жизни. Что касаемо А-Ли, не припоминала и трёх раз. Взращенная в строгости и гордая своим нравом, стремилась лепить из своих детей идеальные свои копии, вот только дух Фэнмяня брал своё. Возможно, из Цзян Чэна впоследствии получилась вторая Пурпурная Паучиха. Для Яньли этот путь был отрезан с самого начала.       Никто ведь не знал, что будет после смерти. И если А-Юань повезло хотя бы прожить в прошлом, кому-то даже этого шанса не выпало. Она возвращалась в Пристань лотоса с чувством, словно приезжала домой после долгой разлуки. И на её лице цвела улыбка — этот мир, что был построен её руками, нравился куда больше предыдущего. И если в прошлые разы Юй Цзыюань чувствовала лишь испепеляющую ненависть к этому ордену и тем более — к его наследнику, который отобрал у нее право на счастье, сейчас вокруг сердца обвивалось теплой волной новое, нежное и трепетное чувство. Будучи упрямой девчонкой, она даже не заикалась в мыслях о том, что рушила собственную и чужую судьбу своими же руками. А сейчас молила Небеса о том, чтобы не сорваться и не допустить этого ещё раз. Отец Цзыюань состоял в очень тесных отношениях с главой Цзян, и помолвка их детей была чем-то естественным. В этом мире её ещё никто не разрывал, а третья госпожа Юй должна была впервые ступить на эти солнечные земли. Юн Мэн был её орденом — она знала, где лотосы цветут пышнее, где адепты ускальзывают от тренировок, где она впервые плакала из-за несправедливости мира, а потом вытирала слёзы и гордым, непреклонным и степенным видом показывала, что ей всё равно на мелкие невзгоды. Хотела бы никогда не вступать в брак — не вступила бы. Всеми возможными методами, порвала бы отношения с семьей, но не вступила. Такой уж был нрав Пурпурной Паучихи. Оказывается, она лишь интуитивно тянулась к Цзян Фэнмяню. Не брала в расчёт свои чувства и отрывалась на всём. Жалела за свою вспыльчивость, но не подавала виду. И недомолвки камнем оседали на сердце, а слова безвозвратно-жестоко срывались с языка. — Госпожа Юй. Сколько бы времени не прошло. Какое бы расстояние они не преодолевали, их мосты из пары слов всегда были разведены в противоположные стороны. Что будет, если две параллельные прямые пересекутся? Лотосы всё-всё-всё, каждую обиду и заминку помнят, склоняются к воде и спускают нежно-розовые лепестки по плавным невидимым волнам. Говорят, все дороги соединяются в одной точке. Юн Мэн Цзян. Негласное величие. Нежное превосходство. Изысканность. Юй Цзыюань подбирала бы тысячи и тысячи синонимов, не захлестни её радость от встречи с тем орденом, что стал ей домом. — Господин Цзян. Позволяет целовать своё запястье. (И позволит миллионы раз дальше) Оказывается, ладонь, никогда не бывшая хрупкой, какой должна бы быть у девушки, дважды уместится в руке Фэнмяня. Она спускается с пристани, словно в тумане приветствует главу Цзян и его молчаливую, но ласковую супругу. Невольно думает о том, что мадам Цзян воспитала Вэй Чанцзэ как родного сына, не как она — Вэй Усяня, а с улыбкой на лице. Юй Цзыюань, может, в антураж не вписывалась, характер совсем не такой имела, но её здесь приняли, как родную. — Приходите ближе к обеду, — проницательно говорит глава Цзян, переглядываясь со старым другом. Взрослые понимают, что в их присутствии дети не поговорят спокойно. (И осознали они это вряд ли без помощи мадам Цзян) …Юй Цзыюань, ступая по свежей земле, вспоминала, как проходили беззаботные дни, где она ещё юная девушка, не принявшая фамилию супруга. Ей чудилась скрытая ненависть к себе у всех членов четы Цзян. И пусть юная Цзян Фэнг в редкие встречи ласково улыбалась и всегда спрашивала, нужно ли госпоже что-то, на что получала укоризненное «ты не служанка, чтобы спрашивать», пусть глава Цзян относился к Цзыюань как к дочери, пусть мадам Цзян вела себя так же, как А-Фэнг, разве что общалась чаще и учила руководить адептами. А-Юань была морально отчужденной от них. А сейчас… Тогда, когда ты больше двадцати лет жила здесь, нельзя было не привыкнуть. Солнце, чистое небо над головой — жизнь была прекрасна во всей красе и пестрила яркими цветами. Не она адаптировалась к Юн Мэну, а он к ней. Но не Юй Цзыюань ли поучала А-Ли в отношении к Цзинь Цзысюаню в том, что на уступки должны идти обе стороны? — Мы хотели называть друг друга по именам, — не с упреком, а с напоминанием произносит она, едва фигуры родителей скрываются за широкими ветвями. Цзян Фэнмянь весело усмехается: — Разумеется, я не забыл. Но от расспросов мы бы не отделались. — Какая разница! Всего-то никчемные расспросы. Нужно будет — ответим, — твердо отвечает Цзыюань. В Мэй Шани они все такие — прямолинейные, властные, гордые. В Юн Мэне — покладистые, мягкие, способные найти компромисс. Получится идеальное сочетание, если приложить достаточно усилий. — Значит, в следующий раз назовём друг друга по именам, — улыбается Цзян Фэнмянь, — можно начать с сегодняшнего дня. — Куда мы идём? — пропуская его слова мимо ушей, спрашивает Юй Цзыюань. Она знала эти земли как свои пять пальцев. Каждый их миллиметр, каждую часть. Но никак не могла припомнить, что располагалось в том месте, куда вёл её сейчас будущий супруг. Это был не небольшой пруд с уточками, за которым трепетно ухаживала мадам Цзян. Не цветник, как например в Мэй Шани — нежные магнолии и ещё какие-то пестрые цветы обожала средняя сестра. Из самых романтичных мест была разве что сама Пристань, освещенная ночными огнями, при свете фонарей кажущаяся чем-то волшебным. — Мои родители часто проводили время в этой беседке. Когда мы с сестрой просили взять и нас с собой, они отвечали, что здесь нельзя находиться тем, кто не связан… Брачными узами, — и пусть голос Цзян Фэнмяня был такой же флегматично-спокойный, движения явно выдавали волнение, а ещё любопытство, — я всегда хотел узнать, что в ней такого. И… Для меня честь сделать это с тобой. У Юй Цзыюань перехватывает дыхание. Подавляя усмешку о том, какие же Цзяны безнадежные романтики, она взбирается на небольшую деревянную конструкцию. В ней нет ничего необычного — в том же Мэй Шань Юй подобных беседок было бесчисленное множество. И взбираться на них было позволено даже детям малым. Но если есть в этом для Цзян Фэнмяня что-то ценное и сокровенное, она не против составить ему компанию. Провести время вдали от палящего солнца, защищенной от его лучей прочным навесом для Юй Цзыюань кажется лучшей идеей. Сердце кольнула легкая обида — почему же он не привёл её сюда в прошлый раз? Почему она никогда не видела эту беседку? Да и согласилась бы на столь бессмысленное времяпровождение, окунаясь в заботы грядущего дня? Сейчас не было злой Пурпурной Паучихи, готовой в одно мгновение начать размахивать Цзыдянем. Больше не будет страшной мадам Юй, которую будут бояться все адепты. Отныне Юй Цзыюань — лучшая жена и будущая мать своих детей, которой только может быть. Она снимает с себя бремя прежней тяжести на хрупких плечах. Столько ночей, которые необходимо изжечь пеплом прошлых воспоминаний. У них, определенно, много дел. И много, нескончаемо много времени. — Тебе нравится в Пристани? — Да. Она приносит… Успокоение. Знаешь, наверное, такое, как будто мне сыграли песнь очищения сердца, — Цзыюань тут же хмурится — на гуцине ей, между прочим, никогда не играли, — у вас не так шумно, как в Мэй Шани. Тихо и спокойно. Цзян Фэнмянь, вероятно, даже не думал о том, что величественная, сильная третья госпожа Юй предпочитает тишину, а сама неизменно находится посередине хаоса. Она сцепляет руки в замок на коленях. Ветер треплет волосы цвета самой темной ночи. Её очередь задавать вопрос. — Цансэ-саньжэнь… Она освоилась тут? Первостепенной целью было удержать эту неугомонную девушку с ветром в голове в Юн Мэне. Все беды пришли после её ухода. После её смерти. И сейчас это ударило бы по Юй Цзыюань намного сильнее, чем тогда. Ведь в этой жизни она свободно называет Цансэ своей подругой. — О, её быстро все полюбили. Такие талантливые адепты, как вы с ней, нужны каждому клану, и Юн Мэну выпало большое счастье. В том, что вы именно здесь, — гордость скользит в голосе Фэнмяня. Истинный ученик своего ордена, ничего не скажешь. Его роднила с Цансэ-саньжэнь когда-то любовь к свободе, ветру и свежему воздуху. И поэтому они так сильно сдружились. Но в этот раз ревность не царапала горло Юй Цзыюань, не заставляла кидать презрительный взгляд и поджимать губы. Она оставалась взрослой женщиной в теле ребёнка. И мысли её прежде всего были рациональны, слегка эгоистичны и направлены на создание новой для себя жизни, которую они бы прожили без потерь. — Я очень рада за Юн Мэн, — говорит девушка, выжидая паузу. Встречается взглядом фиолетовых глаз со взглядом Цзян Фэнмяня и гордо, непреклонно, в своей манере заявляет: — потому что отныне я — тоже его часть.