Ох, Дазай

Чуя никогда не признается себе в том, что схватить за каштановые вихры спустя время было действительно приятно. Даже сквозь ткань перчаток. Губы напротив так призывающе изогнулись. Ох, Дазай… Как же Чуя скучал по тебе. Ни в одном сне Накахара не мог себе представить, что откроет именно ту, самую дорогую бутылку коллекционного вина восемьдесят девятого года. И только ради того, чтобы заглушить боль глубоко внутри. То самое чувство, когда по твоей душе не просто прошлись, не-ет. Ее вырвали, с корнем. Дазай Осаму умел так. Ох, как он умел. Чуя жалел только об одном в тот вечер. Что его мечта о губах напарника так и осталась мечтой — сладкой, болезненной, очень мучительной. Даже плащ Чуя стал носить также. То ли от тоски внутри сойдя с ума, то ли от ещё чего… Имя этому тянущему на дно чувству Накахара никогда не решится дать. Ни сегодня. Ни завтра. Ни… В день встречи с Дазаем спустя годы разлуки, кажется, решимость Чуи таки пошла прахом — удары он смягчает, даже за волосы хватает нежно, с… любовью. Боже, какое противное слово, как же его Чуя ненавидит. Больше ярости у него вызывает, наверное, только вид Осаму: от напарника в наручниках слишком взыгралась фантазия. Ненависть. Чуя освобождает Дазая из плена. И, знаете, болезненнее, чем услышать из любимых уст напарника чужое имя, может быть только ощущение сгорания заживо. Ревность вспарывает глотку, дышать становится на порядок сложнее. — Сволочь. Когда-нибудь я тебя точно убью. «Или затрахаю до смерти, ты же так ее добиваешься» — так и остаётся неозвученным желанием на кончике языка. А Дазай усмехается, козлина, даже когда Чуя угрожающе приставляет к горлу свой неизменный нож. Знает ведь, что Накахара не решится. Знае-ет. И, Господи, как же он чертовски прав. Прекрасен в своих убеждениях, аж кулаки чешутся. Любовь плещется на дне бутылки коллекционного вина из урожая восемьдесят девятого года, а решимость танцует на кончике острия верного ножа. Дазай ухмыляется: — Я так скучал по тебе, Чуя. — Зато я днем и ночью представлял, как вспариваю твое брюхо, сволочь. У них своеобразная любовь. Другим ее не понять. Это чувство соседствует с лютой ненавистью, и — в то же время — какой-то животной преданностью друг другу. Так пингвины выбирают пару на всю жизнь. Чуя угрожал Мори, чтобы тот даже не пытался ставить его ни с кем в пару. Только Дазай. Чертов Дазай — и больше никого, никогда, ни за что. Поцелуи Двойного Черного всегда с кровью. Будто один пытается урвать первенство, хотя каждый из них знает — они равны. Любовь — слишком низменное чувство по сравнению с тем, что между ними. Нет, не похоть. Нет, не страсть (хотя и она тоже). — Пощады не жди! И НЕ СМЕЙ РЖАТЬ! Двойной Чёрный — это то, что никогда не исчезнет. До тех пор, пока жив Чуя и Дазай, пока огонь горит в их глазах, на кончиках пальцев и в сердце. Чуя готов доверять свою жизнь ежесекундно, и он знает, что Осаму — тоже.