Ох, Дазай

Ох, Чуя. Знаешь ли ты, что у Дазая появился новый порез на коже в тот день, когда он покинул мафию? Когда он оставил тебя и поджег твое авто; хотел тем самым предотвратить встречу после, а точнее — отложить на неопределённый срок. Когда по ступенькам спускалась твоя фигура, Чуя, Дазай был готов вонзить в свою шею нож и все шуточные попытки самоубийства оставить позади. Потому что сердце помнит, ствол пистолета помнит команду низкого голоса стрелять, когда это нужно. Вы же напарники, Чуя, как Дазай мог об этом забыть. Как он мог не помнить ваши разговоры по пути на дело, твой — такой редкий — смех. Будни мафиози такие темные, сырые и болезненные. Они полны потерь, полны сожалений и расставаний, но с тобой Осаму прощаться точно не хотел. Машина — путеводная нить, с помощью которой бы Дазай прибился к мафии обратно. Ведь только твоё слово бы его остановило. Сбегать вдвоем было рисково. Опасно. Фукудзава бы не согласился взять сразу двоих мафиози под свое крыло, тем более если один из них — божество. Божество, которое снится каждую ночь бывшему исполнителю, мать вашу. «Это же нужно было так вляпаться», — думал с тоской Дазай каждый раз, стоя на балконе временной квартиры с холодными ладонями в карманах пальто. А у Чуи они обжигающе горячие практически всегда. И Дазай жмурится, прогоняя все подобные мысли. В мафии у Осаму был черный плащ до колен, в Агентстве — светло-кофейное пальто. Чуя бы его не узнал, однозначно. Рука Чуи по-прежнему горячая. Когда он зарывается пальцами в волосы, хочется мурчать; даже когда отвергает тут же, толкая затылком в ледяной камень стены, — сердце все равно поет. Дурацкое сердце. Красивый Чуя. А если объединить, выходит убийственная смесь. Осаму улыбается, потому что в полной мере осознает свои чувства, здесь, в плену у мафии. Когда схватил свой же подопечный, а защелкивали наручники на запястьях бывшие подчиненные, презрительно кривясь. — Бывшая правая рука Мори? Забыл, что Портовая Мафия всегда находит предателей? — Я был среди исполнителей, когда ты только университет заканчивал, бездарность, — цыкнул языком тогда в ответ Дазай совсем чуть-чуть оскорбленно. — Как ощущение, когда тобой командует пятнадцатилетний мальчишка? Пощечина не успела обжечь щеку только из-за Хигучи, которая перехватила руку мужчины. — Что вы поддаетесь провокациям? Оставьте его, — громко сказала она, а потом чуть тише добавила: — скоро он придёт сюда. Дазай Осаму должен быть в полном порядке. — Он? — изогнул бровь парень. Хигучи только бросила на него взгляд и тут же отвернулась, удаляясь с подземелья вместе с другими членами мафии. Дазаю оставалось гадать, хотя подозрения были. Но тот самый человек же сейчас не в Йокогаме. Верно?.. Оказалось, что все опасения Осаму сбылись. Это действительно был Чуя. Который… Отпустил его? Без кровопролития? Это точно Накахара Чуя из Двойного Чёрного, лучший боец мафии? — Чуя, постой! — кричит запыхавшийся Дазай. Чуя впереди смотрит на него, в пол оборота головы, боковым зрением. У Накахары было плохое настроение и лучше было бы суициднику не приближаться к нему ближе, чем на десять метров. Но это же Дазай. Он хватает внезапно Накахару за плечо, поворачивая к себе всем телом, и не даёт спросить, что, черт возьми, он хочет от бедного и страдающего от чувства любви Чуи. Целует. Дазай действительно тебя целует, Чуя. Рад? Осаму не дает отстраниться. Почему-то в последние секунды, когда Дазай смотрел в спину поднимающемуся по лестнице мафиози, была мысль: «Либо сейчас, либо никогда больше». Ответ Осаму радует: хрупкая, но сильная рука, давящая на затылок, не дающая отстраниться ни на миллиметр от себя. Кусание губ, ощутимое и сильное, чтобы понимал всю боль, что Чуя пережил. Ох, Чуя, ты даже не представляешь, как много новых порезов ты обнаружишь на коже любимого, если размотаешь бинт. И все из-за тебя. Из-за тебя, родной. И ведь только ради тебя бьётся несуразное сердце.