То, чего нам не хватает

Есть в окне одна трещинка, которая при закрытых жалюзях отбрасывает серые прожилки теней на их кремовые ламели; по стеклу бьют солнечные лучи, стремясь проникнуть внутрь. Они жаждут залить его вместе с постелью аналогично свету балконной двери, распространяющемуся вдоль ковра длинными треугольниками, края которых приподнимаются вверх по рабочему креслу. Кей садится, его позвоночник напрягается. Как несправедливо: он просыпается за пятнадцать минут до будильника. Утренний солнечный свет выгоняет его из спальни. — Какого черта? Случайным движением руки его отец отшвыривает миску с хлопьями на пол кухни. Молоко бежит в углубления меж белоснежными плитками, просачивается в раствор. Мама не хотела раздельные плитки; вместо этого она предпочитала огромную толстую пластину из мрамора или, быть может, гранита, но отец настаивал, что они на самом деле не делают такие полы. Даже если бы и делали, он, вероятно, обошелся бы им безбожно дорого. Итак, мраморная кухонная плитка в молоке. Родители драят ее по очереди. И нет ничего удивительного в том, что по приходу домой есть шанс застать их на полу, стоящими, словно собаки, на четвереньках, с зубными щетками и оранжевыми картонными коробками пищевой соды. Они одержимы этим. Это их любимое развлечение. — Если ты собираешься вести себя как животное, то и есть ты можешь с пола, как животное, — говорит его мать. — В этом нет необходимости. Отец Кея перекидывает свой блейзер через плечо и наклоняется, чтобы поднять полупустую миску. Кей шагает в гостиную и забирает ложку с порога на кухню. На ней все еще находится небольшое количество молока. Парень с приглушенным стуком кладет ее в шкафчик. Кто-нибудь да протрет весь беспорядок к концу дня, а пока они просто обходят молочные брызги. Его отец садится за кухонный стол напротив матери. Несмотря на ее утверждение, та не возражает. Кей занимает место рядом с ними обоими – место посредника – и глядит на свои хлопья, раздутые и влажные, поскольку мама насыпает их как только просыпается. Та в свою очередь скалкой выравнивает кучу прохладной глины, которая впоследствии растягивается перед ней толстым серым пластом. — Чертовски жарко для осени, — заключает отец, не сводя глаз с телефона. Кей опускает ложку во вздувшийся слой хлопьев, оглашая: — Осеннее равноденствие было неделю назад. — Помню. У нас был неполный рабочий день. Его отец, судя по виду – довольный, встает, повторно щелкает по экрану телефона и сует его в карман. Натягивает блейзер, оставляя его расстегнутым, потому что в обратном случае это делает его похожим на какого-то американского яппи: надменно непринужденного, всегда готового поучаствовать в любого рода бизнесе, будь то туалетные щетки или хрустальные люстры. Сквозь смежную с гаражом стену доносится механический скрип ворот. — Неполный рабочий день, — бормочет мать Кея, — а он до сих пор не являлся домой к обеду. Кей наблюдает за тягучестью глиняной пластины под ее скалкой, такой податливой от ее работы, что теперь та растекается легко, почти как жидкость. Почти как холодное молоко, все еще превращающееся в лужи на полу кухни. Можно ли в принципе раскатать глину таким образом? Она такая тонкая, что из этого ничего не получится сделать. Результат банально разлетится в печи на кусочки, подобно артиллерийскому снаряду.

***

Честно сказать, Кей ненавидит встречать Ямагучи в магазине Шимады перед школой. Ему не по пути. Это занимает слишком много времени по утрам. А утро должно существовать исключительно для того, чтобы быстро переключаться к послеобеденным событиям и, что более важно, к вечерним, когда Кей стряхивает с себя все, что связано со школой, спортом и вниманием. Вечерняя жизнь кажется идеальной. Ямагучи прислоняется к фасаду магазина вместе с его владельцем, поэтому Кей задерживается на дороге. Он парит на краю невидимого силового поля, в то время как Ямагучи говорит все, что бы то ни было, Шимаде, а затем разворачивается на пятках. По улице разносится звук его шагов. Он подходит к Кею, нетерпеливо и очарованно, будто первый протягивает ему пригоршню денег. — Утречко, — окликает он. — У меня есть кое-что для тебя. Тадаши сует сумку под мышку, чтобы выловить что-то из ее карманов. — Для маленького старого меня? — невозмутимо спрашивает Кей. — Боже, мерзко, — смеется Ямагучи, продолжая возиться с сумкой, — ты говоришь, как южная красавица. — Ты должен был сказать мне, что я не маленький. И не старый. — Ты не маленький. И не старый, — покорно отвечает он. — Благодарю. Из своей сумки Ямагучи достает горстку оранжевых конфет в обертках. Он рассеивает недовольство Кея сладостями, выпечкой и другими угощениями, приобретенными со скидкой. Точно какой-то чрезвычайно опытный волшебник. Это, собственно, основная причина, по которой Кей согласился встречаться с ним у магазина Шимады. — У них были только персиковые, — хмурясь, говорит ему Ямагучи. Его мрачный взгляд усиливается, как только он замечает, что леденцы соединились в своего рода персиковый конгломерат сахара и искусственного пищевого красителя. — Ой, — ноет тот. — Сколько они находились в твоем рюкзаке? — интересуется Кей. — С тех пор как я начал свою смену. Не думал, что будет так жарко. Кей поводит плечами, благодаря чему воротник его пиджака отклеивается от его шеи. — Возьми это на секунду. — Я стану липким, — гримасничает тот. — Возьми это на секунду, — прежним тоном настаивает Ямагучи, будто аудиоклип на повторе. Кей берет оранжевую глыбу и держит ее, в то время как Ямагучи собирает самые маленькие кусочки – два или, может быть, три леденца, соединенные вместе, – и сдирает с них обертки из фольги. Куча с треском раскалывается надвое. Один кусок он сует в рот, другой же протягивает Кею. — Руки чистые, клянусь. — Сомневаюсь, но допустим. Ямагучи ослепительно хихикает. В детстве у них было свое решение проблемы леденцовых конгломератов, вроде как ритуала. А заключался он в том, что они оба зажимали конфету зубами, а один из них раскусывал ее на две части. Таким образом, ничьи руки не марались. Вдобавок Кей должен был попытаться сосчитать массу веснушек, разбросанную по всему лицу Ямагучи, – дополнительный бонус. Впрочем, длилось это не более года, потому что сестра-близнец Тадаши сказала им, что они странные. Этого было достаточно, чтобы в дальнейшем они отказались от этой затеи и руки Ямагучи вновь становились липкими в подобных ситуациях. Кей по-прежнему презирает ее, но уже по другим причинам. Ямагучи выбрасывает остатки в ближайший мусорный бак. — Ты как, Тсукки? — спрашивает тот. — Хочу размозжить голову об этот фонарный столб. — Ага, — щелкая зубами леденец, отвечает Ямагучи. — Понимаю. Конфета кажется горькой на вкус. Хочется выплюнуть ее. Каждый раз, когда это происходит, его дерьмовый мозг посылает ему в лицо этот детский ритуал. В половине случаев он не может вспомнить даже номер на тренировочной футболке Кагеямы, – первый номер, между прочим, – зато он помнит черничное дыхание Ямагучи и хруст леденцов между их ртами в беззаботном десятилетнем возрасте. Ямагучи тоже думает об этом, Кей просто знает. Может, поэтому тот и продолжает покупать эти сраные леденцы. Деревья, расположенные вдоль школьной тропинки, неторопливо раскачиваются на ветру. Листья упорно цепляются за их ветви, не желая поддаваться натиску осени. Климат присоединяется к их протесту. Кей ожидает, когда температура спадет, чтобы можно было носить шарфы и ботинки без риска заполучить себе тепловой удар, а его наушники использовались бы для согревания ушей. Они хорошо подойдут для этого. Опавшие листья, смирившись со своей судьбой, изгибаются под ногами пары, пока те прогуливаются; Ямагучи проделывает зигзаги, с целью наступить на те, края которых выглядят хрустящими и загибаются вверх, по направлению к небу. Кею нравится; когда Тадаши растаптывает особенно шумные, это довольно приятно. Он оставляет за собой мятые листья, вынуждая их неподвижно валяться на бетоне и готовиться к своей повторной сборке, подобной нудному осеннему пазлу. — Папа сказал, что температура спадет к следующей неделе, — докладывает Ямагучи. — Надеюсь на это. Кей мысленно делает заметку у себя в голове – перевесить свою зимнюю куртку на крючки у входной двери, чтобы избавить ее от запаха шкафа. — А, ну, он наоборот. Ненавидит таскать с собой термос по месту проведения работ. Он даже сказал Хане, что ради этого прицепит зажим на пояс для инструментов, — сообщает Ямагучи, демонстративно хлопая рукой по бедру, — чтобы можно было повесить термос прямо на него. И руки свободны. — О боже мой. — Знаю. Но он был в восторге от этой идеи, поэтому мы оставили его в покое. Горькая конфета внезапно приобретает сладкий вкус на языке Кея. Он прислоняет ее к небу, прежде чем прижать клыками. Устав от фиксации леденца, Кей разгрызает его на куски в течение нескольких минут, в то время как Ямагучи позволяет ему раствориться меж коренными зубами и щекой, выдавливая из него каждую унцию приторного вкуса. — Я слышу, как ты хрустишь, Тсукки, — взгляд Ямагучи теплый и нежный. — Это проклятие, — отвечает Кей.

***

Кей не был причастен к появлению трещины в его окне. По телевизору шла передача о средневековье, и винит он именно ее. Раньше им с Ямагучи не разрешалось смотреть телевизор в его доме без чьего-либо контроля, и как только мама сообщила об этом мачехе Тадаши, данное правило преследовало их повсюду. Они с нетерпением ждали возвращения домой Акитеру. Хоть Ямагучи и любил эти передачи, для Кея они являлись не более чем способом просто ускорить время. Особенно это касается тех дней, когда в программу включались такие забавные вещи, как «Войны насекомых», «Возвращение к акульему пляжу» или «Как это сделано: жвачка для рук». В таких случаях послешкольное время было теплым и приятным. А затем шла передача о средневековье. — Поединок! — окликнул Акитеру и, словно копье, швырнул метлу в окно спальни Кея. Он положил руки на бедра и взглянул на образовавшуюся трещину. Сидящий на его кровати Ямагучи начал плакать. Метла с грохотом свалилась на пол, успевая столкнуть лампу с прикроватной тумбочки Кея; она, конечно, не сломалась, однако основание было безвозвратно погнуто. Абажур странно свисал влево, качаясь каждый раз, когда закрывалась дверь, потому что Акитеру повредил строение светильника. Еще немного поглядев на трещину в стекле, он повернулся к брату и, надменно поправив очки на носу, сказал: — У тебя странные представления о поединках, Нии-чан. Акитеру моргнул. Кей моргнул в ответ. Безвыходное положение. Он протянул Ямагучи салфетку из коробки на полу, которую вслед за собой унесла лампа. Тсукишима бросил свои попытки починить окно, когда родители проигнорировали его, уже вторую, просьбу. Может, если в его комнату ворвутся убийцы, это их чему-нибудь да научит. Если так и случится, они непременно усвоят урок. Тогда им придется жить с чувством вины, и все потому, что они не удосужились заменить пару паршивых оконных стекол, что, как позже узнал Кей, не шибко сложно, поскольку оба его родителя поразбивали свою долю окон в подростковые годы, и отремонтированы они все были чуть ли не в течение недели. Вместо них красовались блестящие и новенькие, будто ничего и не произошло. Кей даже не удивился, услышав стук опечаленных своей участью птиц о прозрачное стекло. Его окно никогда не будет таким же новым. Но тогда Кею было все равно. Кроме прожилок и небрежного вида, созданного ими же, трещина не играла никакой роли. Лишь небольшое отклонение от замкнутого пространства его спальни. Порой он замечает, как Ямагучи с опаской глядит на нее, словно та может превратиться в самостоятельную сущность и напасть на него. Затем оборачивается к Кею, будто ожидая, что тот выпрыгнет перед ним и «примет удар на себя» в самый последний момент. Акитеру до сих пор смеется над этим. Стало быть, трещина не играла никакой роли.

***

— Пятнадцать. — Не-а. — Ээ, двадцать семь. — Не-а. — Ты должен говорить больше или меньше. — Ладно. — Семьдесят? — гадает Ямагучи. — Меньше, — отвечает Кей. — Шестьдесят? — Больше. — Если это шестьдесят девять, я тебя ударю. Смех Кея разгоняет воздух вокруг. В солнечных лучах, пересекающих комнату, начинают плясать частички пыли. — Нет, честно, — уверяет он. — Так и быть. Шестьдесят пять. — Больше. — Шестьдесят восемь? — Больше. — Тсукки. Кей издает смешок: — Ладно, да. Это шестьдесят девять. Кровать прогибается под их весом из-за Ямагучи, приподнявшегося на локтях. Кей пытается избежать его родительского взгляда; он поворачивает голову, прижимаясь щекой к одеялу, и обращает свое внимание на зигзагообразный узор носков друга. Тот сидит скрестив лодыжки рядом с головой Кея, очки которого съезжают в сторону. Он всматривается в длинный рукав футболки, свисающий с края кровати. — Господи, — выстанывает Ямагучи. — Ты как ребенок. Слова выходят искривленными, подобно игривым изгибам страниц открытой книги. — Эй. Прояви хоть каплю уважения, я же старше. — Дождаться не могу следующего месяца, чтобы ты больше не смог так шутить. Он падает обратно на кровать, отбрасывает свою руку в сторону, на лодыжку Кея, но сразу же убирает ее – вдруг тот против – и тяжело вздыхает. За дверью спальни доносится негромкий топот; его братья безудержно бегают по коридору. — Жаль, что я не могу превратиться в восемнадцатилетнего сейчас, — жалуется он. — Как ты справишься с этим? Кей моргает, уставившись в потолок. — Так же, как и со всем остальным, — отвечает тот. На самом деле этот способ заключается в том, чтобы элементарно не справляться с этим. — С излишней самоуверенностью? — поддразнивает Ямагучи. Внезапно возникает желание разбить каменную версию себя, за которую так цепляется Ямагучи, или то, что от нее осталось – все от ее головы до ее коленных чашечек раскрошилось за последние два года, но Ямагучи по-прежнему держится, сцепив руки вокруг лодыжек «обелиска», пока подлинный Кей оттаскивает его оттуда. Или, может быть, Ямагучи разрушил свои иллюзии много лет назад, а Кей даже не заметил. Что еще ему не удалось заметить? — Хорошо, — снова начинает Ямагучи. — Моя очередь. — Это восемнадцать? — предполагает Кей. Тот вновь приподнимается на локтях: — Как ты угадал? — Я слышу, как ты думаешь об этом. Он тихо, задумчиво хмыкает, и Кей откашливается из-за «кирпича» в его груди: он вспомнил, как Ямагучи исполнялось одиннадцать, низенькому и нервному, с единственным передним зубом, виной чему его сестра, которая легким движением руки повыбивала остальные пластиковой бейсбольной битой. Как правило, это происходило в день рождения Ямагучи. На его же празднике. Дни рождения Тадаши подобны парадам. Красочные, живые, кишащие величественностью, полные гордости, заканчивающиеся растоптанными на ковре гостиной кусочками бумажного конфетти, которые обнаруживаются лишь спустя несколько недель после самого события. То же самое и в случае его братьев и сестер. Единодушие праздника стирает его значение. Или так думает Ямагучи. Откровенно говоря, Кей не согласен с этим. Но он это понимает. Дни рождения Кея проходят тихо, спокойно, без потрясений. Несколько недель назад на нем не было никого, кроме Ямагучи, смущающего фиолетового кекса и безликой, но щедрой денежной суммы от его родителей. Она пролежит в коробке на его столе до тех пор, пока он не придумает, на что ее можно потратить. Возможно, он прибережет ее для чего-нибудь, чем сможет заняться, когда научится водить машину. — Теперь я слышу, как ты думаешь, — слова Ямагучи искажаются сквозь зевок. — О чем именно? — Дорожное путешествие. — Серьезно? — спрашивает он, полностью садясь. Кей пожимает плечами, но матрас под ним не позволяет этого, так что это скорее похоже на неуклюжий подъем его плеч. Ямагучи поворачивается к нему: — Для начала неплохо было бы права получить. — Ага, — выдыхает Кей, — об этом я и думал. Ухмылка Ямагучи тотчас же навевает сонливость. Не хочется ничего, кроме как развернуться на бок, вздремнуть, лежа по центу кровати Ямагучи, так что ее хозяину придется устроиться рядом с ним или, может быть, переместиться на рабочее кресло. — Путешествие с Тсукки, — Ямагучи бормочет так, что сразу после этого доносится мечтательная мелодия арфы, мгновенно переносящая его в до невозможности идеальную фантазию с розоватым оттенком и размытыми, опьяненными окраинами. Кей сохраняет молчание, позволяя Ямагучи подумать об этом. Он вообще сомневается, что хочет отправиться в путешествие: перспектива проехать более пятнадцати километров без лицензии создает в нем стену паранойи, которую он не желает покорять. Но мысль хорошая. Мысль о том, чтобы быть вдали, хороша. Удобна, как подушка из гусиного пера под его головой после долгих лет сна на граните. Хоть он и не спрашивает вслух, но все же гадает, о чем же таком думает Ямагучи. Возможно, о том, что было бы, если Кей в самом деле реализовывал свои гребаные желания, а не просто думал или говорил о них. Возникает ощущение, что он ставит белый мячик в тишку, а сам возвращается к гольф-мобилю. И во взгляде Ямагучи практически всегда есть что-то такое, что говорит: «Сделай ты уже этот паршивый удар».