То, чего нам не хватает

Кагеяма вытаскивает соломенную трубочку из прозрачной обертки и комкает ее тонкий пластик в руке. — Вы с Ямагучи собираетесь поступать в один колледж, верно? Его голос доходит до Кея так легко и повседневно, что создается впечатление, будто тот спрашивает о погоде. Он сует красную соломинку в бумажный стаканчик, бросая мятую обертку себе под ноги. Следя, как она постепенно разворачивается, как ее пластик блестит на солнце, Кей водит ногтями по цементному крыльцу Кагеямы. — Это тебе не пилка, — наблюдая за ним, оглашает Кагеяма. — Заткнись. — Сам заткнись. — Сначала ты, — парирует Кей. — А вы с Хинатой? Его пустой стаканчик опрокидывается из-за дуновения прохладного ветерка, поэтому он поправляет его обратно. — Я с Хинатой что? — интересуется капитан. — Вы идете в один и тот же колледж? И идете ли вообще? — Не знаю, пойдет ли кто-нибудь из нас, — его перегруженная голова склоняется набок. Кей едва ли может пересчитать на пальцах все те разы, когда Ямагучи спрашивал его о будущем: о местожительстве, учебе, университете, работе, причем настолько конкретно, что всякий раз Кей чувствует, что это тупик, что он безнадежно застрял между юностью и зрелым возрастом, в то время как Ямагучи пытается высвободить его, распоряжаясь «ломом». Поэтому Кей принимает во внимание нерешительность Кагеямы, думая, что она поможет преодолеть ему свою собственную. Еще один порыв ветра подхватывает обертку трубочки, но никто из них не пытается ее поднять. Они лишь смотрят, как ее уносит все дальше и дальше, пока та полностью не исчезает с крыльца и мерцает в покошенной лужайке перед домом Кагеямы.

***

— Проклятье. Перестань ставить мою еду на пол. — Если бы ты сам готовил, — начинает Кей, — у нее не было бы возможности поставить еду на пол. Ответ отца спокоен: — Кей, ты не готовишь себе еду. Кей любит шипение и лязг, раздающийся с кухни. Ему нравится техника и ее размеры. — Если бы нужно было, я бы готовил. Мама касается его запястья, сообщая: — Тебе не обязательно. Кей мгновенно решает, что, возможно, стоит сделать это, лишь бы бросить ей вызов. Он сдвигает ее руку со своего запястья, по глянцевой поверхности стола раздается стук ее ногтей, украшенных французским маникюром. Его отец отодвигает стул, от чего у Кея волосы на руках стают дыбом – по всей кухне разносится резкий скрип. Этот шум карабкается по стенам, сдирая на ходу краску. Комната по-прежнему остается в тепле из-за плиты. Кей смотрит на миску с горячей едой в центре стола, расположенную на равном расстоянии от них троих, хоть и казалось, что в нескольких километрах поодаль. От нее исходят клубы пара, словно дым из дымохода. — Не надо так далеко его двигать, — рычит его мать. — Звук раздражает. — Мне в принципе не надо его отодвигать. Потому что моя еда на сраном полу. Она взлетает со стула, который впоследствии откидывается назад, гремя по твердому мрамору. — Потому что ты сраная собака! Кей успевает положить половину сладкого картофеля на тарелку прежде, чем его отец сбрасывает огромную дымящуюся миску на пол. Лапша расплескивается по потрескавшимся фарфоровым осколкам. Коричневый бульон растекается по нетронутой плитке. По-прежнему держа тарелку в руках, из которой на него глядел жалкий кусок картофеля, Кей, измученный до глубины души, соскальзывает со своего стула. — Вы все исходите от меня, значит вы тоже должны есть как собаки на полу! — вопит отец. Мама прижимает кулак к своей груди: — Во-первых, я не исхожу от тебя. Во-вторых, ты пьян? Кей оставляет их двоих на кухне, точно двух тигров в прочной клетке. Его родители не всегда были такими, какими они являются сейчас. Их чудное, казалось бы терпимое отвращение друг к другу по кирпичику складывалось в кирпичную глыбу, пока однажды летом она не взорвалась, как атомная бомба, осколки ее нарастающей дисфункции пробивали гипсокартон, пополам разрезали портьеры, распиливали жидкокристаллический телевизор. Кей предпочитает это их пассивной агрессии. Первое было всего лишь болезненным для него. Если бы он не выплеснул все Ямагучи, то обязательно бы взорвался. Не то чтобы он поступает так часто, за исключением тех случаев, когда дела все скапливаются да скапливаются, и так до тех пор, пока они не начнут пульсировать по всему его телу, грозя вырваться наружу. Но, по крайней мере, у него остается выбор. Ямагучи – фантастический слушатель, что противоречит Кею, у которого есть тенденция внутренне завершать конец любого произнесенного кем-то предложения своими же словами во время даже самой незначительной запинки собеседника. Его родители поступают так же? Единственная «защелка», которая остается зажатой между ними, – это их рутина. Хотелось бы подразумевать под этой «защелкой» их детей – его и Акитеру. Но это их рутина, их бытовуха, которая держит их под замком в жизни, которую они создали вместе и стороны которой украшены следами когтей. Они могли бы открепить «защелку». Это не сложно. Но вместо этого они обыграли ее самыми тупыми предметами, какими только смогли найти, – бюстом Будды в фойе, пресс-папье из речного камня на офисном столе, чугунной сковородой, которую Акитеру купил им на свою первую зарплату, – и надеются, что эта «защелка» треснет, с грохотом упав на пол. Тогда они наконец смогут вздохнуть с облегчением. Но до тех пор они задерживают дыхание, глаза их выпучены, вены на их лицах лопаются и краснеют, словно огонь.

***

Уже далеко за полночь, а тоска по сладкому выгоняет Кея из комнаты. Он подумывал о том, чтобы хранить сладости в своем столе, пока его брат не сказал, что это приведет в бешенство содержимое его муравьиной фермы, и затем он проснется от черного, подергивающегося роя, заполонившего ящики его стола. Кею было двенадцать. На следующий день он выбросил свою муравьиную ферму. После этого случая «Войны насекомых» на канале о природе стали менее интересными. Близость же Ямагучи к содержанию живых существ выражалась в рыбах, которых надо было выращивать искусственно. А поскольку, в отличии от Кея, ни один из его родственников не разрушил ее, он оставил это дело до лет четырнадцати. Однако срок их жизни не превышал и нескольких месяцев, поэтому восстановление запасов было постоянным. И каждый раз Ямагучи был подавлен. Кей останавливается на пороге кухни из-за неприятного шиканья. Отец, стоящий на коленях и одетый в деловой костюм, моет кухонный пол. Между его пальцами поблескивает мочалка из металлической стружки. Не говоря ни слова, Кей ждет, до тех пор, пока его не замечают. — Ты завтра не работаешь? — интересуется он. Его отец закидывает галстук через плечо, чтобы тот не мешал ему. — Не-а, — спокойно отвечает папа. — А ты завтра не учишься? — Не-а. Он кивает и пылко возвращается к своей задаче, будто пытаясь наверстать потраченные на Кея секунды. Кей наблюдает за головокружительным вращением его руки, пока тот натирает пол. Этот шум залезает прямо в него, разрушает внутренности, в данный момент суетясь с его мыслями. С противоположной стороны кухонной гарнитуры доносится звук протекающего крана. — Ничего, если я пройду? — Если очень нужно, — распоряжается отец, — наступай только на те плитки, которые ведут к столешнице. К кладовой нет подходящего маршрута, поэтому Кей украдкой направляется к холодильнику. Он берет коробку с оставшейся лапшой, решая, что лучше съесть ее холодной, чем проторчать на кухне еще хотя бы две минуты, разогревая ее в микроволновке и зависая над кофеиновой сущностью, овладевшей его отцом. В спальню он возвращается на носочках. Сквозь тьму пробивается белое свечение его телефона. Он оставляет прохладную коробку с едой на столе. — Что? — бормочет он. — Ты спал? — Нет. — Ой. А я да. — Похоже на то. С другого конца провода доносится голос Ямагучи: — Так все в порядке? У Кея уходит одна минута на то, чтобы оценить свое состояние, и отмечает он следующее: пульсацию во лбу, кручение в животе, боль в большом пальце, вызванную волейбольной тренировкой, общее чувство беспокойства и затяжное трение мочалки об мрамор в ушах. — Все нормально, — решает тот. Ямагучи мягко, довольно вздыхает, так что предпоследний недуг Кея моментально улетучивается. — Ну, — бормочет он, — у меня просто было такое чувство, типа… я не знаю, но… я просто хотел убедиться. — Чувство чего? — спрашивает Кей, выдергивая перо, которое просачивается сквозь одеяло. — Что все было в порядке, — отвечает Ямагучи. — А что могло бы быть не в порядке? — Я не знаю. Все что угодно, Тсукки. Мир сумасшедший. Кей перемещается на центр своей кровати, удобно устраиваясь на новом месте. — Это ты с ума сходишь. Не вини в этом мир. — Может, я просто скучал по тебе. Может, я просто скучал по Тсукки. — Мы виделись сегодня днем. — Ага, — вздыхает Ямагучи. — Со мной иногда такое случается. Кей вглядывается в коробку с едой на столе. С другого конца доносится шарканье, будто Ямагучи кладет свой телефон между подушкой и щекой. — Как ты держишь свой телефон? — А? — зевает Ямагучи. — Прямо сейчас. Как ты держишь телефон? — Я и не держу, — отвечает парень. — Он на подушке лежит. Я просто кладу на него голову. Кей усмехается. Он так и знал.

***

Недалеко от кассы Ямагучи рассыпает сладости в пакеты, затем сортирует по кучкам, используя какую-то свою систему, которую Кею расшифровать не удается. Один за другим он передвигает их на положенное место своим указательным пальцем. Кей смотрит вниз, на макушку его головы. — Тебе нужно подстричься, — сообщает тот. — Правда? — спрашивает Ямагучи, обращая свое внимание вверх. Его волосы красиво обрамляют его лицо – они лишь преобразились за последние годы. — Нет. Беру свои слова назад. Ямагучи скатывает карамельный шарик в кучу неподалеку от Кея, спрашивая: — Хочешь сам их мне обрезать, Тсукки? Волосы Ямагучи стрижет его мачеха. Она стрижет и всех остальных своих детей, потому что это дешево и получается у нее неплохо. Та даже пару раз подстригала Кея, когда его родители отказались, сказав, что его волосы и так были слишком короткими. Впрочем, изменений они не заметили. Это петля в системе, которая стала возможной благодаря тому, что его родители не обладают навыками наблюдения касательно каких-либо людей или вещей, за исключением недостатков друг друга или состояния кухонного пола. Вряд ли это позволило ему вырасти свободным или своевольным, как лозы глицинии без клетки, по которым даже можно взобраться, сохранив их в целости и невредимости. — Ты не хочешь, чтобы я их обрезал. — Да? — Ага. Ты просто хочешь, чтобы я играл с ними. — А, — виновато протягивает Ямагучи. — Ну да. — Вот видишь. Он толкает банановую конфету через прилавок. Кей подталкивает к себе еще одну такую же, и Ямагучи удовлетворенно кивает. До них доносится легкий хлопок картона об плитку – Шимада сплющивает коробки у задней двери магазина. Кей отходит в сторону, чтобы позволить покупательнице расплатиться. Он слышит, как меняется голос друга, пока тот обсуждает с ней покупку – его обычный плавный, веселый ритм словно пытается преодолеть ухабы и ограды. Взгляд Ямагучи оббегает плечо женщины, чтобы встретиться с Кеем, будто тот делает что-то впечатляющее, а не просто стоит там, тихо и невзрачно. Когда она уходит, по всему магазину раздается звон колокольчика – самый громкий звук за этот вечер. — Исао подал мне отличную идею для дня рождения, — рассказывает Тадаши, его голос вновь спокоен. — И что же? — Тебе это не понравится. — Не могу дождаться. — Костюмированная вечеринка, — сообщает тот, опираясь руками на прилавок. — Я занят в тот день, — отмазывается Кей. — Как я не додумался до этого раньше! — восторгается Ямагучи. — Ну, он, выходит, всего через пару недель после Хэллоуина. Понимаешь? И вообще, мелким будет весело. Все равно наши с Тсуру дни рождения устраиваются в основном для них. Так сказали Хана с папой. Поскольку Ямагучи родился после полуночи, день рождения его близняшки приходится на день раньше. Во избежание пугающей совместной вечеринки, их родители переносят ее празднования на следующие выходные. На которые Кея, кстати, не приглашали с двенадцати лет. — Они этого не говорили. — Ладно, может и не говорили. Но я просто знаю. — Тебе это просто нравится, — заявляет Кей, тупо уставившись на него. — Не веди себя так, будто это неправда. — О, это так. Это абсолютная правда, Тсукки. Кей лишь кивает. Ямагучи ярко усмехается, и пока первый пытается оценить мощность его улыбки в ваттах, он направляет свой взгляд на прилавок с красочными скоплениями конфет, улавливая гул люминесцентных ламп над головой. Тадаши продолжает покорно сортировать сладости по кучкам. Прямо под лямкой его фартука виднеется красная полоса на его шее; ему следовало бы перестать класть в карманы передника вещи, которые утяжеляют его. Ткань продолжает натирать, когда Ямагучи поворачивается к полкам, что заставляет Кея задуматься не больно ли тому. — Тсукки, начинай думать над своим костюмом. — У меня такое чувство, что ты уже придумал его за меня. — Может быть, а может и нет, — припевает Ямагучи. — Точно придумал. Рассказывай. — Ладно-ладно. Так вот, я нашел его в местном пункте проката, — он достает мобильник из кармана фартука и открывает веб-страницу, с гордостью вручая ее Кею. — О боже мой, — бормочет тот. — У Хинаты с Кагеямой будут парные, — докладывает Тадаши, — вот я и подумал, что мы можем сделать так же. — Зачем? — Кей пялится на него. Ямагучи пристально наблюдает за конфетой, будто та вот-вот оживет и, скатившись с прилавка и с безумием бросившись к входной двери магазина Шимады, попытается сбежать. Он переносит вес с ноги на ногу, словно в любой момент сорвется с места и заблокирует ей все выходы. — Не знаю, — заявляет он. — Потому что это было бы весело. Почему кто-то что-то делает? — Ямагучи, я не твоя Зельда. У меня нет грации. — Тсукки, ты сама грациозность, — щурится Тадаши. — Я правда… — Может, поэтому во мне нет ни капли изящества, — предполагает он, задумчиво постукивая пальцами по подбородку, — потому что на протяжении этих лет ты, держась вблизи, впитывал его и сохранял для себя, как своего рода… амеба. Или вампир. Тебе решать. Но я почти уверен, что именно это и произошло. Кей вздыхает, а Ямагучи оживляется – он знает, что выиграл. — Я не надену парик. И платье тоже. — Ну-у, — скулит он. — Но если ты найдешь для меня перчатки, — предлагает Кей, — я надену их. — Ага! Шимада, находящийся в дальнем углу, сплющивает еще одну коробку. Задняя дверь открывается, и по всему магазину разлетается металлический скрип. — Который час? — спрашивает Кей. Ямагучи вновь тыкает по своему телефону, чтобы включить его, ухмылка парня остается прежней. — Я ухожу через десять минут, — отвечает тот. — Хочу есть. — Хината сейчас в «Саканошите», можешь встретиться с ним, если хочешь, — он бросает телефон обратно в карман и, слегка приподняв подбородок, поскольку Кей по-прежнему намного выше, выжидающе глазеет на него. Тсукишима пожимает плечами – простое уклонение от вопроса. Ямагучи поводит плечами в ответ, откладывая твердую карамельку в самую дальнюю от себя кучу, рядом с пачкой лакричных палочек и сахарным драже, упакованным в форме газировки.

***

Кей игнорирует «Что ты подаришь Ямагучи на день рождение» от Кагеямы, потому что он не определился, и находит что-то интересное и уместное, что заслуживает внимания Ямагучи, только на следующей неделе. Находит он это в игровом магазине, который расположен довольно нелогично – между двумя бутиками, будто в один неудачный день его приварили к бетону, запретив перемещать в какое-нибудь подходящее и целесообразное место. Кей вглядывается в лысину на затылке единственного сотрудника, пока тот достает подарок с полки позади прилавка и говорит Кею быть осторожным, потому что она хрупкая – это ручная работа из глины. Ее темно-синий глянец блестит в свете магазинов подобно залитому солнцем океану. Интересно, сможет ли его мама сделать что-нибудь подобное. Дабы не забыть спросить, он ставит изделие на кухонную столешницу по приходу домой. Кей садится на кровать, гадая, где именно Ямагучи позволит обосноваться подарку. Он воображает, что тот захочет поставить его на прикроватную тумбочку, но Тадаши слишком неуклюж для этого, скажет ему Кей и предложит перенести подарок в другое место – место, которое редко посещают размашистые движения его рук. Ямагучи поставит его на полке своего стола, но в противоположной стороне от фотографии его матери в рамке, чтобы не отвлекать от нее внимание. А может быть, на стол рядом с кроватью, где стоит маленький телевизор – тот, что с массивным, выступающим задником, поскольку дом Ямагучи намеренно остается на самой окраине двадцатого века. Он практически видит, как Ямагучи поднимает ее, порой держит в руках, ее вес равномерно распределяется по сложенным чашечкой ладоням. Он практически слышит, как тот говорит своим младшим родственникам «Нет, вы не можете держать ее, потому что она хрупкая, так Тсукки сказал», и они все равно пачкают ее глянец своими отпечатками пальцев. Наверное, он не исчезнет из памяти Ямагучи, когда на его столе, или у его телевизора, или на его тумбочке есть что-то, что отражает весь свет и чудо, которого не хватает Кею, искусственного и темно-темно-синего. Это окарина. Она идеально сочетается с костюмом Ямагучи.

***

По небу уже разливается тепло-оранжевый оттенок позднего вечера, когда Кей просыпается после незапланированного сна. Он видит этот цвет через трещину в стекле и открытые жалюзи, затем подходит к балконным дверям и смотрит сквозь них, влюбленно разглядывая осенние краски, потому что он устал, а когда он уставший – он сентиментален, веки становятся тяжелыми, конечности – еще тяжелее. Кей поворачивает прохладную золотую ручку, становится на деревянный пол балкона, пока его босые ноги не выдерживают. Он лениво парит по комнате, тянет за наклейку на руке, вздрагивая, когда та выдергивает волосы, находившиеся под ней. Хината подарил Ямагучи множество разных упаковок с наклейками в школьном коридоре: смайлики, звезды, воздушные шары, разные животные и еще кучу всего примерно из той же оперы. Они оправдали свою клейкость, поскольку тигру удалось остаться на его предплечье даже после сна. Ему стало не по себе, как только он сорвал ее, поэтому, моргнув, Кей возвращает ее на прежнее место. Мягкость сна постепенно испаряется, и на поверхность всплывает бедствие. Кей слышит это первым. Он надевает носки и подходит к концу коридора после того, как поверх бессмысленных криков его родителей раздается резкий грохот. В гостиной прохладно – отец снова выключил обогреватель. — Какое гребаное письмо? — ревет тот. — Это гребаное письмо, — вопит его мать в ответ, размахивая сложенными бумагами. — Что, черт возьми, это? — Не веди себя так, будто ты не знаешь. Не строй из меня дуру. Кей прислоняется к дверному проему. Его отец расстегивает запонки на манжете и бросает их на кухонный стол; те звенят о гранит. — Я об этом ни словом не обмолвился, и я не знаю, что это такое. Мама застывает на месте, языки пламени облизывают ее зрачки. — Наверное, она использует какой-то код. — Скорее всего это какой-то спам, — возражает отец. — Послушай… ты запятнала дерево. Кей отстраняется от дверного косяка. Его взгляд бегает от одного острого кусочка, покрытого глиняной пылью, к другому. Вишневое дерево пола гостиной покрывают обломки — зазубренные пыльные осколки темно-темно-синего цвета. Биение его сердца раздается в самых кончиках пальцев. — Эй, — выдавливает он. — Я купил ее для кое-кого. Его утверждение никого не волнует: родители мгновенно проигнорировали его. — Просто признайся, просто признайся… — У тебя галлюцинации, — вспыхивает его отец, — тебе нужно вздремнуть, вот что тебе надо сделать. — Эй, — вновь пытается Кей. — Ты был бы только рад, если бы я была полностью слепа ко всему, так ведь? — Вы не имели права это разбивать, — продолжает Тсукишима. — Да даже я не имел этого права. — Да… тогда бы ты хотя бы не орала как ненормальная по поводу и без. — По поводу и без? Ты не в себе, я серьезно. Пошел к черту, — бумаги издают странный, дерганый звук, когда мама размахивает ими по воздуху. Прежде чем его отец успевает сказать «я опаздываю», Кей удаляется из комнаты и глядит на цифровые часы прикроватной тумбочки до тех пор, пока, моргнув, все четыре цифры не отпечатываются на внутренней стороне его век. Он рассеивает сонливое состояние, натягивает куртку, проверяя карманы на наличие своего «костюма». Ни на что другое времени не остается. К Ямагучи он отправляется с пустыми руками.